Константин Кеворкян: История костюма

Я не люблю костюмы. И нормальному человеку, по моему глубокому убеждению, не может нравиться опасный процесс стягивания горла живописной веревочкой, скованность пиджачных движений и борьба с пылинками на штиблетах. Но костюм – это сила, некий матерчатый символ избранности и власти цивилизованных людей.

Ясное дело, что общаясь в кругу европеоидов не возможно не следовать их смешным привычкам, хотя я продержался довольно долго. Первый костюм жизнь заставила меня купить на пороге четвертого десятка лет. Меня без него не пускали в Белый дом. Американская переводчица, того самого диаспорянского происхождения, увидев меня, собравшегося в гости к Президенту США в свитере, джинсах и импозантных строительных ботинках на толстой подошве, пришла в ярость.

“Это не ваша Украина”, – забыв о национальных корнях, бушевала она в автобусе: “Президент не примет Вас в таком варварском наряде!” Прочее содержимое автобуса вяло косилось на меня, чавкало жевательную резинку и делало вид, что не замечает скандала. Оно-то было в правильных костюмах.

“Хорошо, мадам”, – сдерживая бешенство, ответил я: “Мы прямо сейчас купим ваш проклятый костюм”. Автобус притормозил у супермаркета и переводчица резво бросилась подбирать мне какие-то списанные пиджаки за пятнадцать баксов и уцененные штаны. Царственным, да именно царственным жестом остановив ее суету, я скоро выбрал себе элегантный английский костюм и галстук за двести долларов. Галстук – пестрой ручной раскраски на каком-то шелке – потряс ее небогатое воображение.

Разумеется, случаются удавки и подороже, но именно от меня этой наглости она явно не ожидала: омерзительное водоплавающее взмывало лебедем и начинало парить. И автором сего чуда стала она, скромная и немолодая женщина – материнские искорки мелькнули в карих диаспорянских глазах.

Зато Президент оказался молод, элегантен и богат. Телекартинка не может передать исходящие от него сияние – за версту разило самодовольным оптимизмом самого могущественного человека в мире. Он был хорош, как лакированный туфель. Витиевато вышагивали гвардейцы, приветственно палили пушки, от грохота которых балансировавшая на шатких мостках пресса ежесекундно рисковала свалиться на землю, из-под штанин моего темного костюма предательски выглядывали оранжевые строительные ботинки.

Мне было мучительно стыдно: казалось, что взоры всех элегантных джентльменов и выхоленных дам прикованы к оранжевым ботфортам, и шелковым галстуком их не прикрыть. Лишь переводчица не обращала на мою обувь никакого значения и жадно наводила среди участников делегации необходимые справки: женат ли я и насколько важный пост занимаю; у нее, дескать, дочка, замечательная девочка на выданье живет в Брюсселе.

Да, костюм многое меняет в жизни, но не может Белый Дом произвести хорошее впечатление на человека в строительных ботинках – и до сих пор меня одолевает ощущение посещения довольно занюханной гостиницы средней руки. Всеобщая тесноватость, напускная скромность на потребу толстомясых экскурсантов и пошлость картинок из жизни пастухов/пастушек.

Через час опротивело все – и теснота, и чуткие силуэты снайперов на крыше, и заморские яства, что кушаешь с интересом, но без аппетита. Приступ безмерной ностальгии погнал нас, утомленных демократией, прочь из этого символа скуки и мещанства. Мы бежали без надежды и желания вернуться – мучительно хотелось на родину, в джинсы. Удрав в гостиницу, мы обмывали мой новый костюм, рвали зубами купленный бекон, воображая его украинским салом, и говорили про нашу переводчицу.

II

Москва – это город, где миллионы людей любой ценой мечтают вырываться наружу из метрополитеновского подземелья. А те сотни тысяч, что выбрались, вожделеют проложить себе дорогу среди пробок с помощью правительственных мигалок.

С мигалками нас везли в Кремль, на тамошний прием. Заехав со стороны Храма Христа Спасителя, мы сразу оказались в той части Кремля, которая обычно закрыта для туристов и, разумеется, приглашенные начали беспокойно озираться. Одинокие милиционеры-регулировщики, пара чиновников протокола. Удручающе тихо после издерганной, изматывающей человека Москвы…

В залах ослепительно ярко. Как я убедился позже, телевизионщикам просто не нужно разворачивать дополнительное освещение – свет фактически студийный. Разумеется, царская роскошь Кремля от того только выигрывает – переливается золото, мерцает мрамор, рельефно тенится искусная резьба, и многие впадают в ступор. На что, собственно, сей эффект и рассчитан. Однако у меня при ярком освещении возникает проблема, знакомая многим телеведущим – глаза начинают слезиться.

Упрятав взор от роскоши, я кинулся в буфет, к строгим официантам с гвардейской выправкой. Копченые гребешки и кабанятина, кремлевская водка и французский коньяк смешались с толпой придворных знаменитостей, подозрительно похожих на свои телевизионные изображения. В ряду единообразного дресс-кода выделялись священнослужители в праздничных ярких одеждах. Счастливые граждане отлавливали их и, тесно прижимаясь к пастырям, фотографировались на память. Не брезговали и автографами. Наконец, огромные двери Георгиевского зала открылись, пропуская разноязыкую толпу к накрытым столам.

Я боюсь сидеть за столом в костюме. Согласно закону подлости или неумению свободно себя в нем чувствовать, я так боялся опрокинуть на себя холодный суп-пюре (предложенный к употреблению в двадцатиграммовой водочной рюмке) или поперхнуться заявленными горячими крабами (поданными, впрочем, холодными), что выпил пару рюмок водки (от коньяка на костюме пятна). Зрение вернулось, и вместе с ним в зал вошел Президент РФ.

После короткой речи он награждал друзей Российской Федерации, друзья отвечали радостью. Запомнился одетый в национальный балахон нигерийский друг, который упорно требовал возобновить на территории его страны вещание “Эха Москвы” (он перепутал название этого оппозиционного радио с правительственной радиостанцией “Голос России”). Так и говорил, эмоционально вздымая темную десницу: “Нигерийский народ требует возобновления трансляции программ “Эхо Москвы”. По залу прошел сдержанный смешок компетентных людей. Вежливо улыбнулся и Президент.

А потом он сидел с Патриархом за соседним столом и пил с ним что-то свое, из отдельной бутыли, в моем понимании монастырскую наливку. “Чай у него там разведенный”, – сказал член Общественной палаты РФ, что сидел от меня по соседству, и заглотил двадцатую по счету рюмку отменной кремлевской водки. “Нет, легкое вино”, – отрезала экзальтированная дама, известная правозащитница, и устремила томный взор на юного гаранта, которого тем временем развлекали современные скоморохи – люди музыкальные, высокого уровня профессионалы.

“Вы пока не можете выйти”,- вежливо, но твердо преградил мой путь стройный гражданин в костюме. И действительно, череда аналогичных костюмов построились в шеренгу, высвобождая проход для собравшегося уходить Президента. Толпа вскочивших гостей шумно напирала, старалась на прощание что-то сказать или попросить.

Путались под ногами у вседержителя телевизионные знаменитости и пробивался сквозь толпу член общественной палаты РФ. “Пустите меня к нему, мы с ним друзья”, – услышал я крик известной правозащитницы. “Сфотографируйте меня, когда я буду пожимать Ему руку”, – неожиданно обратилась она ко мне, и у меня в руках оказался маленький фотоаппарат. Я воздел руку и сверху сфотографировал историческую сцену. От вспышки, обрушившейся откуда-то сверху, Президент остановился, часто и растерянно заморгал добрыми глазами (фотографировать вообще-то было запрещено). “Вот это мое плечо и локоны”, – возбужденно пищала дама, показывая окошечко цифрового фотоаппарата публике.

После приема я долго гулял по вечернему пустынному Кремлю, и охрана меня не трогала: если человек бродит в этой закрытой для посторонних части крепости – значит, так надо. Громады подсвеченных древних соборов терялись в теплом туманном мареве, и глаза отдыхали от болезненного сияния парадных залов. А затем я вышел в Александровский сад и Москва поглотила меня.

III

Случилось так, что мой костюм пригласили на открытие памятника. Это был очередной монумент в память трагических событий голодомора, на который обещался приехать Президент Украины. Президент славился своей непунктуальностью, губернские чиновники своим гипертрофированным гостеприимством, а погода отличалась осенней мерзостью.

Я приехал за сорок минут до начала мероприятия, чтобы занять наиболее неприметную, но выгодную позицию. Посиневшие на манер гастрономовских цыплят девочки в национальных нарядах прижимались друг к другу, стараясь спастись от пронизывающего ветра, народу постепенно прибывало, стоянка перед памятником и окрестности заполнились машинами, и милиционеры, нервно взбрыкивая жезлами, пытались растыкать подползавшие автобусы.

Костюм, стоит сказать, не очень теплая одежда, и промозглая осень потихоньку скручивала меня; плевать ей плащ, в котором я спасался, а на вконец окоченевших девчонок со свечками, которых шпалерами построили вдоль предполагаемого маршрута Президента, вообще невозможно было смотреть без содрогания. “Боже, как им еще рожать после этого, все ж простудят”, – думал я.

Наконец, послышался дальний хищный вой сирен, толпа шевельнулась. Девчонки негнущимися пальцами зажигали спички, чтобы оживить символические лампады, спички гасли на ветру, девчонки и их преподаватели паниковали. Я расположился рядом с памятником и подальше от камер, чтобы не попасть в кадр (сейчас вспомнилось – учил меня один перспективный политик, как правильно становиться, чтобы обязательно пролезть на экран), но не учел, что рядом со мной оказались приглашенные старички, свидетели голодомора. Словно изваяния сидели они, обдуваемые злым ветром, томясь от долгого ожидания и холода, и смиренно ожидали своего чествования.

Надо отдать должное Президенту, он сходу направился к ним. Угадывая его желание, надзиравшие за старичками граждане построили их и процессия, трогательно семеня своими немощными ножками, направилась навстречу красивому и статному гаранту констутиции. С изумлением среди семенящих я узрел известного в Харькове профессионального патриота – вот уж никак не ожидал его здесь увидеть. Во-первых, я не знал, что он имеет отношение к жертвам голодомора. И: “Как он одряхлел”, – промелькнуло у меня в голове. Чувство, похожее на жалость к моему публичному оппоненту, такому старому и беззащитному, теплой волной согрело окоченевшее на осеннем ветру сердце.

Президент встретился с процессией стариков прямо напротив меня. При желании я мог бы его не то, чтобы застрелить, но даже ущипнуть или укусить. “Здравствуйте, бабоньки”, – очень душевно обратился он к прильнувшим старушкам, с реально теплой интонацией: “Ну, кто со мной выступит на открытии памятника”. Старушки стушевались, отхлынули, выплеснув из своих рядов моего дряхлого патриота.

«Хвылынку, пан президент”, – мгновенно среагировал он и могучей серией прыжков, на манер Тарзана, в три касания преодолел путь, который только что-то просеменил вместе со старушками. “Васылю”, – на ходу могучим и молодым голосом кричал он: “Президент зовет нас выступать!” Мигом обернувшись назад, он вдруг снова скукожился, сгорбился и – я не поверил глазам – вновь превратился в исстрадавшегося старичка, который, мелко переставляя ноги и как бы нехотя, повлекся на трибуну.

Меня больше не интересовала речь Президента, да и звук оказался выставлен отвратительно. Не слышно ничего и, наверное, не нужно. Я внизу вверх смотрел на патриота-профессионала, который маячил за спиной выступающего. Его длинноватые волоса вздыбливались на холодном ветру, взор был высокомерен и устремлен вперед.

Президент уехал. Девчонки бежали в теплые автобусы, толпа потихоньку рассасывалась. Я, проклиная свою не по сезону одёжу, мечтал о рюмочке теплой водки и дал себе зарок никогда больше не носить костюмов.

IV

Я не люблю костюмы и мстительно наказываю их выгулом. Шпроты, соусы, коньяки – все побывало моих многострадальных лацканах. И однажды я отдал старые доспехи племяннику, балбесу-киевлянину – пусть поразит своих подружек. Ему это вполне удалось.

Важничая, родственничек пришел на молодежное мероприятие – стильный галстук, английский лапсердак и всё такое. В ультрафиолете дискотеки на внешне приличном костюме неожиданно для всех окружающих и, в первую очередь, для его нового владельца, высветились алкогольные подтеки, масляные пятна, живописные разводы неописуемых форм.

Гомерический хохот потряс зал. И племянник опрометью бросился вон.

https://www.facebook.com/

на сайте супер гдз 7 класс решебник русский 4 скачать гдз по немецкому решебник рус 8 класс решение задач интернет решебник по математике бесплатное решебник татар теле 2 класс английский решебник карпюк алла несвит 5 класс решебник гдз пименова решение задач по математике зубарева учебник по русскому гдз гдз тут класс 7 афанасьева решебник задачи гдз тут гдз по химии класс рудзитис решебник по алгебра 7 класс решебник 2011 гдз голицынский решебник по обж 11 класс здесь здесь sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap
ссылка sitemap