К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 13

13. Свобода на баррикадах

 

I.

 

«Свобода на баррикадах» – таково общепринятое в нашей стране название картины французского художника Э. Делакруа, на которой изображена полуобнаженная женщина со знаменем во главе повстанцев. Причем, согласно замыслу художника, обнаженная грудь дамы символизирует самоотверженность французских граждан, которые с «голой грудью» шли на врага. Замечательный образ стремления защищать свое право голой грудью (вплоть до вооруженного восстания) был в свое время даже запечатлен на стофранковой купюре. На самом деле устоявшееся название полотна переврано, ее истинное название – «Свобода, ведущая народ». Вроде мелочь, а показательная – не «баррикады» главное в картине. Мы же всё воспринимаем буквально, и этот посыл, и многие другие понятия, привнесенные из Западной Европы, такие, как «демократия» или «революция».

Однако существенное различие состоит в том, что отечественная интеллигенция, слепо перенося понятия, так и не стала энергичной кастой интеллектуалов, служителей государства и права. Обнаружилось, что власть в России совершенно иная, нежели на Западе – оказалось, «тираническая» власть. А потом выяснилось, что и народ в Отечестве «не тот», что в Германии или Голландии. Отсюда разочарованное презрение отечественной интеллигенции к своему народу, непреодолимые гнев, страх и ненависть к любой российской власти. Ф. Достоевский в «Дневнике писателя за 1873 год» писал: «К русскому народу они питали лишь одно презрение, воображая и веруя в то же время, что любят его и желают ему всего лучшего. Они любили его отрицательно, воображая вместо него какой-то идеальный народ, – каким бы должен быть, по их понятиям, русский народ. Этот идеальный народ невольно воплощался тогда у иных передовых представителей большинства в парижскую чернь девяносто третьего года. Тогда это был самый пленительный идеал народа» (1).

Интеллигенция постоянно подзуживала низшие классы к революции, но, если народ вырывался из клетки по-настоящему, интеллигенция впадала в панику и бежала за защитой от острых вил к той самой презираемой, но крепкой власти. Показателен случай, когда во время первой русской революции крестьяне-соседи великого гуманиста Л. Толстого сделали порубку в его лесу и после этого по просьбе владельцев Ясной Поляны были вызваны казаки. Сам Толстой объяснял конфуз тем, что «это не мое дело, я в хозяйство не вмешиваюсь; там есть свои хозяева,
моя семья и управляющие; они признали нужным позвать казаков – ну, пусть, это и будет их дело. Я никому насильно не навязываю своих мнений и желаний» (2). Итак, Лев Толстой, непротивление злу, Ясная Поляна и… вдруг казаки.

Царя свергли не маргиналы-большевики, а вполне признанная «интеллектуальная элита» общества – от кадетов до членов императорской фамилии, при одобрении Святейшего Синода Русской православной церкви и Объединенного комитета дворянских собраний. П. Струве, «Интеллигенция и революция»: «Никогда никто еще с таким бездонным легкомыслием не призывал к величайшим политическим переменам, как наши революционные партии и организации в дни свободы» (3). Ему вторит современный православный публицист М. Антонов: «Либерально-интеллигентские круги, образовавшие Временное правительство, не знали и не понимали своего народа… Эти либеральные болтуны намеревались перестроить Россию на западный образец, что в условиях того времени неминуемо означало превращение ее в полную колонию Запада» (4).

Неспособность к конструктивному, обдуманному действию – главная особенность русской интеллигенции. Бессмысленное заклинание, сладкое слово «свобода», которым бредили несколько поколений российских интеллигентов, оказалось окровавленной тряпицей, размахивание которой привело к смерти миллионов людей. Соответственно, разочарование – как в содеянном, так и в новых порядках – доминирует в настроениях русской интеллигенции сразу после революции.  Показательно стихотворение анонимного автора, отразившее отрезвление старой интеллигенции, которое ходило по рукам в начале двадцатых годов:

Кто кричал «Вся власть Советам!»,

Кто стрелял по юнкерам,

Кто по Зимнему при этом

Приказал бить крейсерам?

Кто старался в ряд три года

Коммунистов защитить?

Кто считал, что всем свобода –

Лишь отнять да разделить?

Значит, ты теперь не кайся,

Кто виновник – понимай.

Знай живи да улыбайся,

Вечно руки поднимай.

Кто сумел создать Советы,

Тот колхознику сродни,

Поищи его в себе ты,

Что посеял, то и жни! (5)

Кое-кто осмеливался демонстративно фрондировать, например, знаменитый физиолог академик И. Павлов. Он до конца жизни оставался атеистом, однако при Советской власти вдруг начал демонстративно креститься, проходя мимо православных храмов, и даже носить царский мундир. Тем же, кто публично поддерживал власть, от «свободомыслящих» на орехи доставалось особо. Ю. Тынянов в эпиграмме на В. Маяковского, написанную по следам поэмы «Хорошо!», ядовито заметил: «Прославил Пушкин в оде «Вольность»,/ И Гоголь напечатал «Нос»,/ Тургенев написал «Довольно»,/ А Маяковский  «Хорошо-с» (6). Слышите, это лакейское «хорошо-с»? О безобразных выходках Шкловского по отношению к Владимиру Владимировичу мы тоже уже писали. Поначалу все они были смелыми – как и вечно недовольными. Французский журналист свидетельствует: «Большинство питает к режиму глухую ненависть, вызванную не столько материальными лишениями, сколько моральной атмосферой, созданной в государстве. Слова: комячейка, завком, домком, ГПУ – звучат для них кошмаром… «Нами правят идиоты. Я всегда говорил, что большевики приведут нас к полному краху. Как от них избавиться? Как, я вас спрашиваю?» (7)

Остро критически относился к новой действительности и молодой сын профессора богословия М. Булгаков. «20 — 21 декабря (1924). Ничто не двигается с места. Все съела советская канцелярская, адова пасть. Каждый шаг, каждое движение советского гражданина – это пытка, отнимающая часы, дни, а иногда и месяцы», – писал он в своем дневнике, который при обыске изъяли органы ГПУ(8). Там же – в дневниках: «Новый анекдот: будто по-китайски «еврей» – «там». Там-там-там-там (на мотив «Интернационала») означает «много евреев»[1] (9). Это не было проявлением антисемитизма, но живой реакцией на резко изменившиеся условия жизни и вполне понятное раздражение от обилия незваных гостей. Его друг (и еврей по национальности) Илья Ильф говорил:

– Что вы хотите от Миши? Он только-только, скрепя сердце, признал отмену крепостного права. А вам надо сделать из него строителя нового общества! (10)

Народ, пошедший на поводу не у либералов западного образца, а у крайне левых радикалов – большевиков – сделал свой решающий выбор. И этот выбор лишил многих представителей старой интеллигенции привычных преференций, что вызывало вполне понятное раздражение. В отличие от Ильфа, Булгаков, происходивший из состоятельной и уважаемой семьи, ничего не приобрел в 1917 году, а только потерял. И знал цену потерянного. В этом мы видим секрет вдохновения автора «Белой Гвардии» («Дней Турбинных») и его ошеломляющего успеха у интеллигентной публики в конце 1920-х годов. Булгаков стал первым из советских драматургов, пьесу которого поставили на МХАТовской сцене. В дневнике писателя Ю. Слезкина 27 февраля 1932 года находим «воспоминательную» запись: «Присутствовавшие на первом после возобновления спектакле «Дни Турбинных» рассказывают, что после окончания спектакля занавес поднимался пятнадцать раз, так несмолкаемы были аплодисменты и вызовы автора. Булгаков благоразумно не выходил. Такой триумф не упомнят в Художественном театре со времен Чехова» (12).

В мгновение ока почти диссидент Булгаков оказался в первом ряду советской литературной элиты и этим статусом весьма дорожил: в полунищей стране внимание самого вождя, отдельная квартира и гарантированный прожиточный минимум дорогого стоил. Е. Булгакова записывает интересный диалог между Булгаковым и его гостем: «За ужином Николай Васильевич с громадным темпераментом стал доказывать, что именно М. А. должен бороться за чистоту театральных принципов и за художественное лицо МХАТа.

– Ведь вы же привыкли голодать, чего вам бояться! – вопил он исступленно.

– Я, конечно, привык голодать, но не особенно люблю это. Так что уж вы сами боритесь» (13).

Такая метаморфоза типична. Отстраненная и осторожная позиция характерна для любого зрелого писателя, на практике познавшего прелести советского сыска и скорректировавшего свою позицию – от острого неприятия до видимого смирения перед новым строем. Противостояние с государством ушло в область высокого искусства, философских осмыслений и кухонных бесед. Более того, грубое давление тоталитарной системы вызывало продуктивную энергию внутреннего сопротивления, которой не хватало подчас русским эмигрантским авторам, жившим в условиях относительного благополучия. Но может ли привычная для старой интеллигенции энергия сопротивления государству затмить все то, что новое государство, создавало?

М. Горький как-то сказал, что приятно видеть своих врагов уродами. Так многие поступают и сегодня, напрочь отметая «советское прошлое», малюют его однообразной черной краской, а его деятелей выставляют отпетыми мерзавцами. Всякие были. Многие из лучших произведений советского искусства создавалось авторами, убеждено верившими в советский идеал (например, И. Ильф и Е. Петров), что вовсе не исключало их острокритического восприятия действительности, приятельских отношений с «писателями-попутчиками»[2], возможности дружить с ними семьями, бывать в гостях друг у друга. «Любовь Евгеньевна (вторая жена Булгакова К. К.) уверяла, что по одному виду Е. Петрова, по его тону можно было сразу же определить, какая погода стоит на дворе вокруг имени Михаила Булгакова. А Ильф был неизменно ровен, как будто не было никаких скандалов… Ровен, доброжелателен, божественно остроумен… Это ее слова: божественно остроумен…» (14)

Служба единого заказчика – социалистического государства – довольно быстро усмирила и уравняла интеллигенцию в подавляющей ее массе: всем нужно кормиться[3]. Но вот политическая борьба…. Это вопрос и разных кормушек, и кто, с какой руки кормится. 1920-е и начало 1930-х годов – время, которое по публичному накалу политических страстей можно сравнить только с перестройкой, случившейся полвека спустя. Публично выясняли отношения вожди, их сторонники, открытые дискуссии в прессе и на партийных собраниях волей-неволей заставляли общество реагировать на предлагаемые различными группировками пути развития страны.

Здесь и «левацкие загибы» Л. Троцкого, и «правый уклон» Н. Бухарина, и построение  «социализма в одной стране» И. Сталина. Все это стекало в народ. К. Симонов: «Помню в ФЗУ показанную мне бумажку, вроде листовочки… На листке этом было нарисовано что-то вроде  речки с высокими берегами. На одной стоят Троцкий, Зиновьев и Каменев, на другом – Сталин, Енукидзе и не то Микоян, не то Орджоникидзе – в общем, кто-то из кавказцев. Под этим текст: «И заспорили славяне, кому править на Руси» (16). Понятно, что обыгрывается «нерусскость» правящих персонажей, но важно, что дрязги вождей стали всеобщим достоянием, включая простых людей. Политическая активность, которую большевики сознательно пробуждали в народе, таки обернулась политизацией населения. Люди учились разбираться в причинах своих бед. Пусть на примитивном – классовом или личностном уровне – искали и находили «виновных». Тем более, что подсказать было кому. И как следствие – народ фактически согласился с физическим устранением политических противников режима, в число которых входили и многие сторонники оппозиции из числа интеллигентов.

Народ склонен к патернализму, выработанному вековым пребыванием в крестьянской общине, необходимостью совместного выживания в сложном климате и насущных нужд обороны от захватчиков. Вождь представляется народным массам как, своего рода, заботливый отец-хлопотун. Индивидуальность оппозиционера или интеллигента – помеха для хлопот обо всех сразу. Устранение «мешающих» хлопотать о большинстве воспринимается основной массой «неблагодарного» народа с пониманием. Так вырастает мировоззренческое  противоречие между «народным сталинизмом» и «свободомыслящей» интеллигенцией.

Феликс Чуев вспоминает ответ Вячеслава Молотова на важнейший вопрос эпохи:

– Почему почти все из приближенных к Ленину попали потом в оппозиции?

– Потому что они оказались неподготовленными к новым вопросам, – лаконично ответил Молотов (17). А Молотов, которого Ленин называл «каменной жопой», значит, оказался подготовлен?  Да!

Конечно же, под «новыми вопросами» надо подразумевать концепцию ускоренного построения  социализма, и – как необходимость – беспощадную перестройку крестьянского устройства страны. Вот Э. Рязанов пишет о том, что народ шел за коммунистами безропотно, но ведь это не так, молча шла быстро прирученная интеллигенция. А часто еще и нахваливала.  Опровергает Эльдара Александровича исследователь сталинизма Олег Хлевнюк: «Коллективизация привела к настоящей крестьянской войне. Благодаря архивам мы узнали, что в ней участвовало несколько миллионов человек. Плохо вооруженные крестьяне упорно сопротивлялись, в их руки переходили целые районы. Как и во всех крестьянских войнах, восставшие не смогли выдержать регулярного натиска государства, которое, кстати, учитывая крестьянский состав армии, до последнего момента старалось ее не использовать. Армия тоже бурлила. Красноармейцы получали из дома информацию, которая вносила в их среду очень большое смятение» (18).

К. Чуковский, который заинтересованно следил за экспериментами большевиков и во многом их приветствовал, вдруг отмечает в своих дневниках иную точку зрения: «Клюев (крестьянский поэт) в разговоре: «ощущение катастрофы у всех – какой катастрофы – неизвестно – не политической, не военной, а более грандиозной и страшной» (19). И очень немногие из среды творческой интеллигенции сочувственно отреагировали на трагедию народа. Например, поэт Павел Васильев, для которого – как и для его старших друзей Клюева и Клычкова – наиболее неприемлемым событием эпохи была тогда, вне всякого сомнения, коллективизация: «О муза, сегодня воспой Джугашвили, сукина сына,/ Упорство осла и хитрость лисы совместил он умело, – античным гекзаметром Васильев расписывал художества тирана. – …Нарезавши тысячи тысяч петель, насилием к власти пробрался…» и т. д. П. Васильева вскоре расстреляли.

Широкую известность сегодня получили и стихи О. Мандельштама о «кремлевском горце». А ведь он вообще оказался единственным выступившим против Сталина поэтом еврейского происхождения. И, по свидетельству вдовы поэта Надежды, икона либералов, поэт Б. Пастернак крайне враждебно относился к этим стихам: «Как мог он написать эти стихи – ведь он еврей!»  Таким образом, «для Бориса Леонидовича тогдашнее привилегированное положение евреев в СССР как бы «перевешивало» трагедию русского крестьянства»,[4] – считает В. Кожинов (20).

Удивительные параллели в неуемном желании переустройства общества любой ценой мы находим и в сегодняшнем дне. Вот сатирик М. Жванецкий глаголет в своем интервью: «Моя мечта – воспользоваться этой разрухой, тем, что пароходы горят и тонут, машины догоняют друг друга и врезаются на встречной полосе, воспользоваться этой разрухой, разровнять все и построить новую страну на этом же месте. Так же, как было в тридцатые годы при советской власти…» (21). Трагедия смерти «горящих», «тонущих», «врезающихся» Михал Михалычем как бы выносится «за скобки» великого дела построения новой страны. Картина уже знакомая. Может, поэтому народ, воспринявший «переустроителей» как своих личных врагов, Иосифа Сталина принял как необходимого усмирителя взбесившихся комиссаров – с их коллективизацией, эмансипацией и алкоголизацией.

 

II.

 

А кто же противостоял Иосифу Грозному в политике – так, чтобы деятельно, чтобы реально? Троцкий? Бухарин? Одна из наиболее ярких, или даже самая яркая фигура, противопоставляемая ныне сталинистам, – мифологизированный сегодня партийный деятель Мартемьян Рютин: большевик с 1914 года, активный участник гражданской войны в Сибири и подавления Кронштадтского мятежа 1921 года, в 1925 году ставший секретарем Краснопресненского райкома ВКП(б) в Москве. По мнению историков «Платформа Рютина» это что-то вроде «июльских заговорщиков» в Германии, мол, были порядочные люди в нацистском Рейхе, заговор в 1944 году против Гитлера организовали. Только где были это «порядочные» немцы, в период побед, когда Гитлер испепелял Европу, истребляя миллионы людей? Так и со звездой по имени Рютин. Откуда он взялся?

По случаю 10-й годовщины революции, 7 ноября 1927 года, тогдашняя партийная оппозиция во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым провела, как известно, демонстрацию, выражавшую несогласие с линией Политбюро. И вот апогей событий 7 ноября в Москве: «Острый инцидент произошел во время прохождения колонны демонстрантов… Около 11 часов на балкон Дома Советов… выходивший на угол улиц Охотный ряд и Тверская, поднялись член ЦК ВКП(б) и ЦИКа Смилга, исключенные к тому времени из партии Преображенский, Мрачковский и другие. Они обратились к манифестантам с речами. На балконе висел лозунг “Назад к Ленину!” Из колонны слышалось “ура”…” Но тут “на автомобилях прибыли секретарь Краснопресненского райкома Рютин[5]. Атаковавшие пошли на штурм квартиры. Первыми в подъезд ворвались Рютин, Вознесенский и Минайчев (члены Московского комитета ВКП(б) К. К.). Дверь взломали… Смилгу и Преображенского… начали избивать. Досталось Альскому, Гинзбургу, Мдивани, Малюте, Юшкину (деятели оппозиции К. К). Изрядно помятых, их заперли в комнате и к дверям приставили караул» (22).

Ну, и как я должен относиться к тому, что буквально через пару лет тот же М. Рютин сам создал группу «Союз марксистов-ленинцев», которая выступила против режима личной власти Сталина: «Основная когорта соратников Ленина с руководящих постов снята, и одна ее часть сидит по тюрьмам и ссылкам, другая, капитулировавшая, деморализованная и оплеванная, влачит жалкое существование в рядах партии, третьи, окончательно разложившаяся, превратилась в слуг «вождя»-диктатора», – возмущается Мартемьян Никитич. Да кто же их оплевывал, избивал, принуждал к капитуляции, уж не сам ли Рютин? Позднее, в 1932 году, Троцкий свидетельствовал, что «Рютин… руководил в столице борьбой против левой оппозиции, очищая все углы и закоулки от “троцкизма”… Никто не мог похвалиться такими успехами в насаждении сталинского режима, как Угланов (1-й секретарь Московского комитета ВКП(б) К. К.) и Рютин» (24).

Сталинские репрессии направлены не только против разложившейся партийной верхушки, но и против тех, на кого она могла положиться в борьбе – рядовых фанатиков революционной борьбы, пассионариев, для которых лозунги всегда значили больше, нежели люди. Одни вожди пожирали других, а тех, кого не доели сразу, под общее одобрение расстреляли как «врагов народа», что, пожалуй, было недалеко от истины. К народу они имели мало отношения. Скажем, имел ли к простому народу отношение исключенный из партии по «делу Рютина» Петр Петровский – «сын всеукраинского старосты» Григория Петровского? Или дети Льва Каменева? Или удельные партийные князьки? Или разлагающаяся «ленинская гвардия»?

Партийная борьба за власть выплескивалась в среду интеллигенции, в которой, как мы уже  рассказывали, существовали различные группировки, тянущиеся к различным центрам притяжения в партийной элите. Отголоски этой возни мы находим даже в зале Первого съезда советских писателей – вот уж вроде бы единодушное сборище, ан на тебе: во время работы съезда была обнаружена подпольная листовка. Листовка была написана карандашом под копирку печатными буквами, распространялась среди участников съезда по почте. Она была написана от имени группы советских писателей и адресована к зарубежным коллегам. Авторы признавали, что их группа малочисленна, при этом объясняли это тем, что остальные честные люди запуганы: «Мы даже дома часто избегаем говорить так, как думаем, ибо в СССР существует круговая система доноса». Они призывали не верить тому, о чем говорилось на съезде и начать борьбу с «советским фашизмом… Вы в страхе от германского фашизма – для нас Гитлер не страшен, он не отменял тайное голосование. Гитлер уважает плебисцит… Для Сталина – это буржуазные предрассудки» (25). Итак, Гитлер – меньшее зло, чем Сталин; в лучшем случае – они одно и то же. «Нет ничего страшнее советского режима» – вот идея, которая засияла путеводной звездой для нескольких поколений фанатичных диссидентов. Сияет и сейчас для их потомков и последователей.

Появление организованного советского инакомыслия стоит отнести к той партийной борьбе, когда разные течения советских коммунистов открыто, а потом и тайно высказывали свое видение развития страны. Каждый из лагерей имел в своем распоряжении преданных сторонников, в том числе из новой коммунистической интеллигенции. Ультралевые троцкисты, например, опирались на выдвиженцев Л. Троцкого со времён Гражданской войны, которые оставались влиятельной силой и после выдворения Льва Давидовича за пределы СССР. С их уничтожением разгрому подверглась и та часть интеллигенции, которая была с ними связана родственными или дружескими узами. Падение Н. Бухарина, в свою очередь, увлекло за собой ту часть общества, которую называли «правыми уклонистами». А ведь обходительный Николай Иванович в кругах интеллигенции был еще более популярен, нежели Троцкий. Можно вспомнить, что он покровительствовал Мандельштаму, который отличался, прямо скажем, не ангельским характером. Припомним и стихи поэта про «кремлевского горца» и пощечину, которую он опустил любимцу Сталина, «красному графу» А. Толстому[6]. Соответственно, после опалы Бухарина сам Мандельштам оказался без защиты и почти без средств к существованию: «В последний год в Воронеже, в домике «без крыльца», изоляция дошла до предела. Жизнь наша протекала между нашей берлогой и телефонной станцией в двух шагах от дома, откуда мы звонили моему брату. Два человека – Вишневский и Шкловский – передавали ему в ту зиму по сто рублей в месяц, и он посылал их нам. Сами они посылать боялись»,  – пишет его вдова (27).  Что-то не чувствуется в ее словах благодарности подержавшим семейство в нужде[7].

Чисто по-человечески горестна на этом фоне судьба старых большевиков – на новом витке оголтелой борьбы группировок, их, как старых ненужных актеров, первыми выбрасывали из репертуара. Кого-то ставили к стенке, кого-то отправляли в лагеря или даже в сумасшедший дом, как старого большевика А. Сольца[8]. Сейчас трогательно вспоминают, что Арона Сольца большевики называли «совестью партии». И умалчивают, что ранее он стоял у истоков советской юстиции, в основе которой лежал принцип «политической целесообразности», что он курировал строительство заключенными Беломорско-Балтийского канала, что Сольц был членом Верховного суда РСФСР и СССР,  и  в этом качестве был причастен репрессиям 1920-х — начала 1930-х годов.

Н. Мандельштам: «В эпохи насилия и террора люди прячутся в свою скорлупу и скрывают свои чувства, но чувства эти неискоренимы и никаким воспитанием их не уничтожить… Понятие добра, вероятно, действительно присуще человеку, и нарушители законов человечности должны рано или поздно сами или в своих детях прозреть…» (28). Не сейчас, так потом справедливость восторжествует, мечтает униженная интеллигенция? Но что мы вкладываем в слово «справедливость». Наверное, в данном случае, прозрение мыслящего человека. Но, как мы сможем убедиться позже, ведомая новомодными политическими лозунгами интеллигенция не только не разрешила проблем старых, но лишь углубила пропасть  между народом и властью, сделала ее непреодолимой. И уж меньше всего сегодня «справедливости» в народном, общинном и  крестьянском понимании этого слова. При полном и непосредственном участии интеллигенции советский строй оказался свергнут: доверчивые кухарки навсегда лишились права управлять государством, зато опытные разбойники остались при своих.

Выходцы из старой интеллигенции напрямую не были связаны с партийными битвами, но волей-неволей они затрагивали и их – либо раня осколками падающих кумиров, с которыми они имели неосторожность дружить, либо просто попадая под массовые чистки неблагонадежных людей старой формации. Но и здесь, против стереотипов, каток репрессий 1930-х годов далеко не всегда давил дореволюционную интеллигенцию. А ведь грешки перед советским режимом водились у многих из них. Во время Гражданской войны у белых служили, например, М. Булгаков и детский писатель В. Бианки. Еще один титулованный «советский белогвардеец» А. Александров работал над атомным оружием, стал лауреатом четырех сталинских и одной ленинской премии, трижды Героем Социалистического Труда, кавалером девяти (!) орденов Ленина, а потом занимал пост президента Академии наук СССР. Есть примеры и других интересных судеб. Так, сын легендарного белого генерала В. Каппеля, Кирилл Строльман, воевал в Великую Отечественную. Был ранен, контужен, награжден орденом Отечественной войны II ст. и медалью «За победу над Германией». В конце войны он окончил школу младших лейтенантов и служил в конвойных частях внутренних войск НКВД. При этом его мать – Ольга Сергеевна – с 1937 года по 1944-й находилась в заключении (29).

К слову, неплохо устроились при Советской власти и некоторые петлюровцы. Такие, скажем, как писатель Петро Панч – офицер армии УНР. А лауреат Сталинской премии поэт Владимир Сосюра вообще умудрился оказаться в рядах чуть ли не всех армий, действовавших на Украине в Гражданскую войну: петлюровской, галицкой, деникинской и в РККА. Скульптор Э. Неизвестный рассказывает в интервью: «…Все это были друзья детства, хотя и очень разношерстная публика. Поразительно, что люди в 30-е годы так доверяли друг другу, во всяком случае, папа распоясывался совершенно – как-то раз в припадке ярости даже обозвал Сталина мешком с грузинским дерьмом. У нас в тот день в гостях был Наум Дралюк, большой начальник на «Уралмаше» и, естественно, член партии. Он воскликнул тогда: «Хорошо, что ты в своей среде, но прекрати – тебя же расстреляют!», на что отец провидчески ответил: «Наум, нас, белых офицеров, расстреливать перестали. Сейчас уже не до нас, сейчас вы друг в друга стреляете, так что ты сам в своем патриотизме будь осторожен». Наума потом действительно пустили в расход…» (30)

В очень непростой ситуации тридцатых годов проявлялись лучшие качества титанов духа, людей старого представления о чести – во многом они станут примером для радикальных шестидесятников, которые, следуя им в нравственном подвиге, не заметили, как подняли на щит политические лозунги различных большевистских группировок 1920-х — 1930-х годов. То есть перепутали свое внутреннее понимание «справедливости» с тем, что реально необходимо их Родине, выдали свои желаемые рецепты лечения болезни за истину в последней инстанции. И, в конце концов, тоже превратились в фанатичных доктринеров, только доктринеров антисоветских. Вот, что отличает их от истинных, открытых к разным мнениям и влияниям интеллектуалов.

Старая интеллигенция, осознавая свою малочисленность в новом обществе, старалась поддерживать друг друга в тяжелое время. Не все, не всегда, но примеры взаимовыручки мы с удовольствием приводим. Рискуя, В. Вишневский и В. Шкловский передают деньги О. Мандельштаму, а ведь первый из них – бескомпромиссный гонитель М. Булгакова, да и второго доброжелательным человеком назвать нельзя. А сам Булгаков помогал Ахматовой, у которой были арестованы муж Н. Пунин и сын Л. Гумилев[9]. И Ахматова эту дружбу помнила и ценила. В многочисленных соболезнованиях, пришедших вдове писателя Е. Булгаковой после смерти Михаила Афанасьевича, читаем стихи А. Ахматовой: «Вот это я тебе взамен могильных роз,/ Взамен кадильного куренья,/ Ты так сурово жил и  до конца донес/ Великолепное презренье». Самой же Елене Сергеевне было посвящено стихотворение «Хозяйка» – в 1943 году Ахматова жила в ее комнате в эвакуации в Ташкенте:

В этой горнице колдунья

До меня жила одна:

Тень ее еще видна

Накануне новолунья,

Тень ее еще стоит

У высокого порога,

И уклончиво и строго

На меня она глядит.

Я сама не из таких,

Кто чужим подвластен чарам,

Я сама… Но, впрочем, даром

Тайн не выдаю своих.

В этих строчках мы видим знакомый ведовской образ Маргариты, супруги писателя. Любопытно, что «Мастер и Маргарита» начал создаваться в то время, когда над страной гремели слова главного идеолога сталинщины тов. Жданова: «Нет и может быть в буржуазной стране литературы, которая последовательно разбивала всякое мракобесие, всякую мистику, всякую поповщину и чертовщину, как это делает наша литература» (31). Советская литература, которая «разбивает всякую чертовщину» и т. д. подарила миру один из самых великих мистических романов за всю историю литературы.

На секунду отвлечемся и скажем пару слов о самом месте действия прославленного романа – доме на Большой Садовой, 302-бис (исторически – №10). Он был построен в 1903 году и одновременно в этом доме по заказу художников П. Кончаловского, Г. Якулова, В. Рябушинского были выстроены специальные мастерские во внутренних помещениях двора. В мастерской П. Кончаловского проходили заседания группы живописцев «Бубновый валет», куда входили такие знаменитости, как Лентулов, Фальк, Осьмеркин автор знаменитого портрета А. Ахматовой[10]. А сам Петр Кончаловский стал тестем Сергея Михалкова, шумного соседа и молодого приятеля Михаила Афанасьевича Булгакова.

Этот круг людей с дореволюционной закваской очень внимательно присматривался к фигуре И. Сталина, к сталинским имперским реформам, поддерживал усмирение красных якобинцев. Хотя, наверняка, не такой ценой и не такими варварскими методами.

Я ошибался! кричал совсем охрипший Левий, ты бог зла! Или твои глаза совсем закрыл дым из курильниц храма, а уши твои перестали что-либо слышать, кроме трубных звуков священников? Ты не всемогущий  бог. Проклинаю тебя, бог разбойников, их покровитель и душа!

Тут что-то дунуло в лицо бывшему сборщику и что-то зашелестело у него под ногами. Дунуло еще раз, и тогда, открыв глаза, Левий увидел, что все в мире, под влиянием ли его  проклятий или в силу каких-либо других причин, изменилось… Левий подумал, что безумно поспешил со своими проклятиями…

Не так все просто было в смысле репрессий, и не так чисты были многие наказуемые. Современники хорошо понимали то, что потом отказались понять и признать шестидесятники, многие из которых, кстати, были прямые потомки революционеров, погибших во время сталинщины. В тридцатые годы понимание внутренней миссии Сталина для многих из старой интеллигенции было не вопросом выживания или страха. Чувство внутреннего достоинства в их понимании диктовало осознанный выбор. Был Сталин, а была его адова машина, они сотрудничали со Сталиным-преобразователем, но отвергали зверство его опричников. В. Каверин:   «В 1937 году, когда был процесс по делу Якира, Тухачевского и других, среди писателей собирали подписи, одобрявшие смертный приговор, Пастернак отказал… Те, кто пережил воспаленную полосу террора, знают, какая несравненная отвага должна была подсказать такой шаг» (33). «27 апреля: Шли по Газетному, Олеша догоняет. Уговаривал  Мишу идти на собрание московских драматургов, которое открывается сегодня и на котором будут расправляться с Киршоном. Уговаривал М. А. выступить и сказать, что Киршон был главным организатором травли М. А. Это вообще правда, но, конечно, М. А. и не подумает выступать с этим заявлением» (34). Сравните поведение советского до костей мозга литератора Ю. Олеши и представителя старой культуры М. Булгакова. Нравственный пример таких людей был заразителен: «Сергей Александрович Ермолинский рассказывал мне, что в тюрьме, в унижении и страхе его поддерживала мысль, что он был другом Булгакова. Только мысль!» – вспоминает В. Каверин (35).

Современные исследователи тщатся доказать, что пьеса Булгакова «Батум», посвященная Сталину, написана сломленным человеком, человеком испугавшимся, оставшимся в изоляции. Но все же более верен взгляд, что «Батум» – это искренняя попытка художника разобраться в феномене человека, который осмелился поставить на дыбы огромную страну. Попытка, которая никак не могла бросить тень на принципы самого М. Булгакова. «29 апреля. 39. Когда мы приехали в Клуб, к Мише подошли три ужинавших там художника: Иогансон, Восьмеркин  (Осьмеркин) и еще один и произнесли что-то очень приятное в смысле их необычайного уважения к творчеству М. А., к его честности (Здесь и далее выделено мной – К. К.). Потом перед уходом они опять подошли, и я слышала, как Иогансон опять говорил о своем бесконечном восхищении и уважении и попросил поцеловать М. А.» (36) 15 марта, после смерти Булгакова вдова получила письмо от Фадеева: «И люди политики, и люди литературы знают, что он человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что путь его был искренен, органичен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не все видел так, как оно было на само деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил»…  (37) Понятно, что люди литературы  – сам Фадеев, а люди политики – кто, кроме Сталина?

Итак, если от Советской власти художника может спасти только чудо, то приходится с такой властью смириться, тем более, что она последовательно и упорно прилагает усилия для превращения Родины в великую страну и народ, кажется, ее поддерживает. Второй путь – бежать от неё. Именно его выбирается трезвомыслящий и надеющийся только на себя Остап Бендер. Приемный сын лейтенанта Шмидта возможно и не знал, что его антисоветские убеждения разделял и реальный сын лейтенанта П. Шмидта, Евгений Петрович, который после октября 1917 эмигрировал из страны, а в 1926 году в Праге вышла его книга воспоминаний об отце, которые содержит резкие выпады против большевиков. По сути, бежали от большевиков В. Ходасевич, Е. Замятин и десятки других деятелей культуры. А если не бежать и не смиряться, то надо же что-то делать, в конце концов!

Философское, созерцательное осмысление действительности, как правило, несовместимо с активной гражданской позицией. Диссиденты действия и диссиденты духа – это люди разных темпераментов. Дух – это общее несогласие с государственными установками, интеллектуальная фронда, что наблюдалось еще до революции. А вот после Октябрьской революции активный преобразователь действительности из практики социального преобразования общества приходит и в советскую культуру.

На первый план постепенно выдвигается тип «красного» интеллигента, по-большевистски  нетерпимого, стремящегося к зримому воплощению идеала. Таково было требование народа, ждавшего скорых и ощутимых свершений, земного рая. Когда же чуда не происходит, сей настырный типаж  преобразователя из заоблачных далей возвращается обратно в серую советскую действительность, но уже в качестве вызова господствующим в ней общественным отношениям. Если рая нет, то не потому, что он не существует, а потому что в расчеты вкралась ошибка. Если ее исправить – все пойдет на лад. Отсюда верное замечание философа Г. Померанца: «Наши либералы – вчерашние марксисты. Они убеждены, что базис (рынок) – это решение всех проблем» (39). При этом средневековая вера в чудодейственный рецепт, который стоит только применить и все пойдет на лад, вполне сочетается с уверенностью в собственном интеллектуальном всемогуществе: «Мы же образованные люди!»

 

III.

 

Свержение установленного Сталиным строя силами внутренних противников режима оказалось невозможным – огромный размах репрессий, могучий аппарат подавления инакомыслия, который и сам подвергался периодическим чисткам, запуганное армейское командование, мощная пропагандистская машина. Но у несогласных еще оставалась надежда на внешнее вмешательство. Именно потому в нашествии немцев некоторые увидели шанс уничтожения ненавистного им режима – тем более, что в 1941 году, после победного вторжения гитлеровской армии, зашаталась вся сталинская система. Еще немного и, казалось, эра большевизма завершится.

В дневнике журналиста Вержбицкого хорошо показано описание настроений, царивших в столице Советского Союза осенью 1941 года: «…в очередях драки, душат старух, давят в магазинах, бандитствует молодежь, а милиционеры по два-четыре слоняются по тротуарам и покуривают: «Нет инструкций»… Опозорено шоссе Энтузиастов, по которому в этот день неслись на восток автомобили вчерашних «энтузиастов» (на словах), груженые никелированными кроватями, кожаными чемоданами, коврами, шкатулками, пузатыми бумажниками и жирным мясом хозяев всего этого барахла…» (40) Люди видели своими глазами, как сталинская номенклатура неудержимо бежала на Восток. Одновременно в оккупации остались миллионы сограждан, которых немецкая пропаганда заставила воочию увидеть и массовые могилы людей, убитых НКВД, и убедиться в двуличии коммунистической пропаганды. Также позаботились оккупанты о раздувании национализма и антисемитизма[11]. Невероятным казалось, чтобы скомпрометированная сталинская камарилья вновь воцарилась без серьезных для себя последствий.

Другое дело, что преступления нацистов оказались куда гнуснее и чудовищней преступлений коммунистов, что, в конечном итоге, и помогло их одолеть. Но Советской власти едва ли не до конца своих дней приходилось учитывать в своих анкетах, что люди, жившие при оккупации, подвергались интенсивной идеологической обработке, которая запоминалась на всю жизнь, и подозревать таких граждан в нелояльности. И не безосновательно: поговорки «При Сталине жить – жидам служить» или частушки: «Долго жили мы в беде/ И не ждали помочи,/ Слава Богу Гитлер спас/ От жидовской сволочи» ложились на слух. И правда о зверствах НКВД запоминалась навсегда.

К важным факторам, подпитывавшим пассивное сопротивление режиму образованных слоев общества, необходимо отнести и национальную составляющую. Например, в сентябре 1939 года в Западной Украине и Белоруссии советских солдат встречали как освободителей – с цветами и хлебом-солью. Однако началась «ускоренная советизация», густо окропленная кровью «советизируемых»: «И вот в серовском управлении я видел избитых в кровь юношей в изорванной студенческой форме. Они лежали на голом полу в полуобморочном состоянии. Видимо, в подземельях уже не хватало места. Жертв серовского террора выволакивали из кабинетов следователей в коридор» (В. Бережков) (41). Могли ли эти люди даже в будущем стать искренними союзниками Советской власти? Как результат, в июне 1941 года в Западной Украине и Западной Белоруссии с цветами встречали уже немцев.

С неумелыми,  жестокими действиями Советов в конце 1939 и в 1940 годах напрямую была связана и длительная послевоенная борьба с бендеровцами на Украине. Сегодняшняя попытка сделать из С. Бандеры национального героя ведет свои истоки с той поры, когда его имя стало символом реального, ощутимого для народа сопротивления сталинскому режиму. Что никак не отменяет характеристику, данную С. Бандере предыдущим лидером украинских националистов Андреем Мельником: «Бандера – садист, от которого напрасно требовать придерживаться дисциплины и реального взгляда на перспективы нашей борьбы» (42). Однако сегодня людей интересуют не личные качества «садиста» С. Бандеры, а персонифицированный символ борьбы с режимом, борьбы пусть и безнадежной, но отчаянной и изощренной[12].

Аналогичные процессы наблюдаем и в Прибалтике. В одной только Литве к весне 1945 года в лесах бродили около 30 тысяч вооруженных людей. Косвенные данные по Латвии позволяют предположить, что в период максимального подъема вооруженного сопротивления в лесах находилось от 10 до 15 тысяч человек. Литовские и эстонские «лесные братства» включали соответственно 40 тысяч и 30 тысяч человек. При том происходила постоянная ротация «кадров». Средняя продолжительность участия в партизанском «лесном братстве» составляла два года. Так, за 8 лет интенсивных боев (1945 — 1952) в литовском повстанческом движении поучаствовало около 100 тысяч человек (43). Эти люди и их потомки стали преданными сторонниками антисоветской революции конца 1980-х. Но можно ли безоговорочно считать их просто патриотами своей страны?

Многие из них преданно служили нацистам, участвовали в их преступлениях против мирного населения, успели обагрить руки кровью мирных жителей и после 1945 года. Характерный пример: для проверки новобранцев литовские «лесные братья» давали им задания – лично казнить тех, кто сотрудничал с Советской властью. С 1945 по 1952 год ими было убито от 4 до 13 тысяч лиц, сотрудничавших с коммунистическими властями или подозреваемых в таком сотрудничестве. В маленькой Эстонии в 1946 — 1956 годах партизанами было совершено 422 террористических акта, убит 891 человек, включая мирных новосёлов и членов их семей (44). На Западной Украине широко практиковалось истребление технических специалистов, врачей и учителей, присылаемых для работы в регионе из восточных областей республики. По данным эстонских историков, а в Эстонии повстанцы убили «несколько сот советских людей» всего за 1948 год и начало 1949 года (45). Считать этих людей «героями» лично я отказываюсь, но для национального мифотворчества именно такие «геройства» оказываются благоприятной почвой, на которой произрастает националистическая идеология.

Часто национальные, классовые и религиозные чувства сливались воедино, давая мощный стимул сопротивлению. Особенно это проявилось в католической Литве, где религиозные общины представляли собой базовую организацию, охватывающую большинство населения края. Угроза их существованию со стороны атеистической власти сама по себе способствовала сплочению несогласных. Некоторые священники стали даже непосредственными руководителями подпольного движения в Литве. Негибкая атеистическая пропаганда, готовность видеть в служителях культа лишь слепых исполнителей воли Ватикана, нежелание признавать реальное значение церкви в жизни народа только усиливали антигосударственную деятельность многих представителей Церкви и укрепляли их союз с сепаратистами.

Социальной базой нелегальных вооруженных формирований в Прибалтике явились те слои общества, которые в наибольшей степени пострадали от преобразований общества, и, прежде всего, богатое крестьянство, земли которого были вновь урезаны после реформы 1945 — 1947 годов. Максимальные размеры земельных участков ограничивались 20 гектарами (а не 30 га, как в 1941 году), а земли тех, кто сотрудничал с немецкими оккупантами, вообще сокращались до 5 — 7 гектаров. Именно участие крестьянства (как и в СССР во время коллективизации) давало сопротивлению необходимую массовость. И методы подавления применялись проверенные в эпоху коллективизации. К весне 1949 года из Эстонии было депортировано около 60 тысяч «раскулаченных», 50 тысяч – из Латвии, 150 тысяч – из Литвы. В конце концов, система снабжения партизан была разрушена[13].

Постепенно все больше людей приходили к выводу, что стабильная работа и служба гораздо надежнее обеспечивается сотрудничеством с властью. Чем больше людей сотрудничали с Советской властью, тем больше появлялось мишеней для террора повстанцев, а семьи жертв переходили на сторону Советов. По мере того, как шансы на победу повстанцев (с помощью Запада) меркли, их ореол «национальных освободителей» сменился образом зловредных бунтовщиков, которые лишь нападали и убегали, оставляя гражданское население наедине с разгневанными власть имущими. Люди устали жить между двумя терроризмами и массовое сопротивление прекратилось.

Однако опыт партизанской борьбы в Прибалтике и Западной Украине дал тамошним жителям урок того, что коммунистическому режиму можно противостоять – пусть и недолго. Это осознание легло в основу национальной мифологии и передалось национальной интеллигенции – в подавляющем своем большинстве укомплектованной выходцами из села в период послевоенной урбанизации, горожанами в первом или втором поколении. Ощущение себя не частью имперской культуры, а некой угнетенной и покоренной субстанции стало устойчивым элементом контркультуры и дало местной интеллигенции возможность в 1980-е годы быстро развернуть знамя национализма как действенной силы, противостоящей имперскому центру. Более того, легкая победа национализма в вышеперечисленных регионах помогла обществу обойтись минимальным кровопролитием, неминуемым, если бы противники национализма в тех республиках были бы сильны и организованы. Тот случай, когда нет худа без добра.

Однако выводы из этой кажущейся легкости (обусловленной экономическим упадком СССР) национальная интеллигенция сделала совершенно неверные, превознося националистические  ценности как нечто передовое, несомненное и обязательное для всех иных людей. Гремучая смесь либерализма, национализма и социализма в головах провинциальной интеллигенции является объектом изучения психиатров, а не нашей книги. «Для нас, коренного дворянства метрополии, все эти Соаны и Ируканы, да и Арканар, были и всегда останутся вассалами имперской короны», – как говаривал Румата Эсторский. Не смог удержаться, чтобы не процитировать «Трудно быть богом» Стругацких.

 

IV.

 

Итак,  вернемся в метрополию. Там происходили весьма интересные вещи, о которых мы уже рассказывали, например, интрига вокруг «Ленинградского дела», так неожиданно повернувшаяся против Ахматовой и Зощенко, а косвенно и против всей творческой интеллигенции. И здесь – в стане народа-победителя – мы видим пробивающиеся ростки  свободомыслия[14]. И уже окончание эры Сталина характеризовалось постепенным угасанием масштабов  репрессий – Ленинградское, Мингрельское дела или  «дело врачей» не шли ни в какое сравнение по своим масштабам с процессами тридцатых годов.

Есть, правда, популярная версия, будто «дело врачей» было лишь прелюдией к массовой депортации евреев, но документальных доказательств подготовки столь масштабного мероприятия пока нет – слухи, воспоминания, догадки. Суть их сводится к тому, что Сталин,  под конец жизни одержимый антисемитизмом, задумал выселение евреев в Сибирь – подальше от влияния Израиля. Историк Е. Громов: «Еврейская национальная культура существует тысячелетия. Одной из политических целей Сталина являлось стремление отсечь от нее советских евреев, это был курс на ассимиляцию в советском пространстве целой нации» (46). Объяснение примитивное и, главное, не объясняющее суть проблемы. К тому времени евреи были настолько плотно вписаны в систему советского общества, что речь об их насильственной ассимиляции не шла, поскольку единственный мощный резервуар национального самосознания – евреи местечек бывшей черты оседлости – был насильственно уничтожен нацистами. А городское еврейское население к середине 1950-х годов фактически уже ассимилировалось. Возвращаемся к этой теме, подробно расписанной в предыдущих главах, ради понимания, почему именно еврейская интеллигенция стала катализатором движения инакомыслящих в СССР.

Вот какою альтернативное объяснение сталинской антисемитской кампании с точки зрения русского национального сознания дает академик И. Шафаревич: «Процесс, собственно говоря, был совершенно естественный, начавшийся еще во время Великой Отечественной войны. Масса русских стала пробиваться к власти, в частности, в партию. Возникла еврейско-русская конкуренция, в основном не называемая вслух, долго продолжавшаяся с переменным успехом…  В результате еврейство оказалось в основном вытесненным из некоторых сфер жизни, которые оно рассматривало как законно себе принадлежащие: верхи КГБ, армии, дипломатического корпуса, из некоторых престижных столичных вузов. Конечно, это было совсем не похоже на истребление дворян, священников, “старых интеллигентов” 1918-20 г.г. или коллективизацию. Но для “еврейства” – для тех, кто находился “в еврейской сфере”, это воспринималось как нечто чудовищное, неслыханное (думаю, вполне искренно). И еврейство с возмущением отшатнулось от коммунистического строя» (47).

У еврейской интеллигенции появилось мощное оправдание своего отступничества по отношению к коммунизму – он стал «антисемитским»[15]. Действительно,  кампания, начавшаяся с подачи П. Капицы как стимул интеллигенции к патриотизму, быстро скатилась к набору безобразных лозунгов и  сцен. Один из моих любимых кинорежиссеров – великий  документалист Дзига Вертов (Кауфман). Вот как иронично описывали его стиль работы над легендарными документальными фильмами – такими, как «Человек с киноаппаратом» или «Симфония  Донбасса» – Ильф и Петров в черновых редакциях «Золотого теленка»: «Завидев тощую фигуру режиссера, лежащего между рельсами в своей излюбленной позе – на спине, машинисты бледнели от страха и судорожно хватались за тормозные рычаги. Но Крайних-Взглядов подбодрял их криками, приглашая прокатиться над ним. Сам же он медленно вертел ручки аппарата, снимая высокие колеса, проносящиеся по обе стороны его тела. Товарищ Крайних-Взглядов странно понимал свое назначение на земле. Жизнь, как она есть, представлялась ему почему-то в виде падающих зданий, накренившихся набок трамвайных вагонов, приплюснутых или растянутых объективом предметов обихода и совершенно перекореженных на  экране людей» (48).

Но, несмотря всю на иронию соавторов, Д. Вертов был гениальный режиссер. И вот этот, уже немолодой человек вынужден каяться перед лицом какой-то комиссии в своем «космополитизме». Далее рассказывает В. Катанян: «Поднявшись на трибуну, Вертов хотел что-то сказать – и не смог. По его лицу потекли слезы. Он их вытирал платком. Зал замер, потрясенный. И тогда в этой страшной тишине раздался стук женских каблуков… По проходу шла Вера Плотникова, высокая молодая блондинка, ассистент режиссера. Она подошла к столу президиума, налила воду в стакан и помогла Вертову сделать несколько глотков. Со стороны Плотниковой это был поступок большого гражданского мужества, особенно, если учесть, что ее муж был репрессирован… И тем не менее, она одна из всего зала, где сидели ученики Вертова, увенчанные званиями и лауреатствами, которые до конца дней будут клясться его именем, она одна протянула ему руку помощи» (50).

Может ли простить такое мыслящий человек? Нет, и мы должны помнить горькие страницы  нашей истории – режим не только прославил имперское государство, но и топтал людей, давил безжалостно, топтал и русских, и армян, и украинцев, и евреев. Но вернемся к «космополитам» –разве могла директивная кампания вымыть из общественного сознания огромный вклад евреев в советскую цивилизацию? Реально ли это? А как быть сотнями тысяч смешанных семей, а наука, а  замечательные шедевры культуры, созданные советскими гражданами еврейского происхождения? А знаменитые слова Алексея Суркова из песни, которую пела вся страна:

Ты сейчас далеко, далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага…

Ведь они были обращены к его жене – Софье Абрамовне Кревс!

Еще раз: кампания, воспринятая общественным мнением как тупо антисемитская, имела значительно более глубокие корни – и в политической жизни страны, и даже вне границ  государства. Но сыграла значительную роль в защитной мобилизации еврейской интеллигенции, а вместе с ней и просто образованных, порядочных людей, взращенных в традициях интернационализма.

Примитивная «компанейщина», неотделимая черта даже не коммунизма, а всего крестьянского патриархального строя, свойственного 1/6 части суши. И вполне демонстрирует заскорузлость такого метода решения проблем. Не говоря уже об откровенной глупости проводивших нелепые кампании представителей власти. Будущий министр культуры СССР Е. Фурцева, будучи  еще секретарем  Фрунзенского райкома, непосредственно руководила «борьбой с космополитизмом» и одном из выступлений привела такой факт: в работе какого-то советского ученого 175 раз упоминаются фамилии иностранных авторов и только два раза – наших! А в диссертации шла речь о борьбе с малярией в Южной Америке. А про одного преподавателя обронила: «Он не может работать в школе. Он, наверное, вейсманист, так как не посещает ни одного политического кружка» (51).

Да и в принципе, можно ли путем компанейщины решать вопросы культуры и создавать шедевры? Может, коммунизм виноват? Сейчас, когда мы уже имеем опыт построения хилых провинциальных культур в независимых постсоветских республиках, ответ может быть только отрицательным. Просто наличие самого заказчика далеко не всегда определяет качество продукта. Заказчик должен быть компетентным.

«Я оравнодушил, хотя больно к концу жизни видеть, что все мечты Белинских, Герценов, Чернышевских, Некрасовых, бесчисленных народовольцев, социал-демократов и т. д., и т. д. обмануты – и тот социальный рай, ради которого они готовы были умереть – оказался разгулом бесправия и полицейщины», – под конец жизни печально констатирует К. Чуковский (52). Но интеллигенция еще не смела открыто выступить против Советской власти не только потому, что ей не давали этого сделать, но и оттого, что ей не с чем было выступить. В. Кормер: «Коммунизм был ее собственным детищем. Идеи, с которыми она пришла к нему, как были, так и остались ее идеями, они отнюдь не были изжиты… Она предпочла бы думать о Советской Власти, как о чем-то внешнем, как о напасти, пришедшей откуда-то со стороны, но до конца последовательно не может, сколько бы ни старалась провести эту точку зрения. Интеллигенция внутренне несвободна, она причастна ко злу, к преступлению, и это больше чем что-либо другое мешает ей поднять голову» (53).

Робкая надежда на свержение Советской власти появлялась только тогда, когда негодование охватывало широкие массы трудящихся, как это случилось во время коллективизации, но тогда образованный слой горожан в целом разделял стремление власти к форсированной модернизации. Или у некоторых вспыхивала надежда на свержение строя при помощи вражеских штыков. И даже нет ни одного примера успешного заговора против Советской власти. Все остальное – проявление различных форм приспособленчества, пассивного протеста, вроде алкоголизма, максимум – ухода из жизни, хлопнув на прощание дверью, как поступил, например,  Фадеев. А может, надо было взять тот же  пистолет и разобраться с губителями? Вроде не робкого десятка было человек, и глубину падения отечественной культуры понимал. И знал Фадеев то, что еще не знали другие – вспомним о его взаимоотношениях с Булгаковыми. И текст романа был ему известен еще до войны. И когда, только в 1956 году, его друг Твардовский прочел «Мастера и Маргариту», он был потрясен: «Его (Булгакова) современники не могут идти ни в какой счет с ним» (54). Конечно, эти люди понимали, какой урон понесла отечественная литература. Государственничество, вполне уместное в искусстве 1930-х, необходимое в 1940-х, к середине 1950-х выродилось в довольно пошлую, хотя и пышную, декорацию. Вместо ожидаемого развития получился застой.

Глубокое отчуждение интеллигенции и власти в  конце правления Сталина – как результат репрессий, послевоенных разочарований и разоблачительных компаний – оказалось непреодолимым. Но далеко не всегда литературные ценности разделяет народ. В глазах народа миф о Сталине – преобразователе и победителе – живет и, к ужасу либералов, не тускнеет. Е. Евтушенко: «Когда объявили о смерти Сталина, моя будущая жена заявилась на Красную площадь и, на радостях пьяная, начала выкаблучивать «цыганочку» прямо перед мавзолеем, вырываясь из рук своего первого мужа, которые еле спас ее от «народного гнева» тех, кто в этот день плакал» (55). Автор берет «народный гнев» тех, кто плакал, в  кавычки.  И со своими единомышленниками – в ответ свое высокомерие – получил от народа непреходящее отвращение. Тоже, кстати, незаслуженное.

М. Ромм вспоминает, что после смерти Сталина и ХХ съезда, когда он в Грузии надевал свои знаки Сталинского лауреата (с профилем вождя), люди их целовали, прямо у него на груди.   Это Грузия сейчас такая демократическая, это они сейчас памятник Иосифу Виссарионовичу демонтировали. А тогда грузинский народ на защиту Сталина (Сосо Джугашвили) поднялся единодушно. И грузинские студенты первыми вышли на улицы с лозунгами в его защиту, и несколько дней в Тбилиси, Гори, Сухуми, Батуми, Кутаиси шли непрерывные митинги[16]. Под влиянием тех мартовских волнений1956 года возникла молодежная подпольная организация, в которой участвовал сын известного грузинского писателя Константина Гамсахурдиа, будущий диссидент и президент независимой Грузии Звиад Гамсахурдия. Парадокс – многие антисоветские организации организовывались на фоне ультрасовестких, просталинистских настроений масс, характерных для хрущевской эпохи. А потому узок был круг этих революционеров и страшно далеки оказались они от народа.

 

 

 

 

V.

 

Именно «народный сталинизм» стал знаменем недовольного общества во время правления Хрущева, ибо либеральные галлюцинации кучки «просвещенных», широким массам были просто необъяснимы. Между тем, народное недовольство давало инакомыслящим некоторую надежду расшатать социальный строй и добиться некоторых послаблений. Они оказались в роли декабристов, которые вели обманутых солдат защищать Конституцию, выдавая ее за супругу императора Константина. Но реально организовывать и поднимать народ на бунты смогли не прекраснодушные интеллигенты, а завзятые уголовники.

В принципе, уголовная среда по своей сути более организована, нежели общество  любителей поэзии. Вопрос иерархии, дисциплины и продуманности действий – это вопрос успешного противостояния государственной машине, особенно такой мощной, какая существовала в СССР. По сути, режим никогда не мог  полностью подавить уголовный  мир, а во время революции молодая советская республика открыто привлекала уголовников к решению боевых задач: вспомним подвиги Григория Котовского или бригаду Мишки Япончика.

«Победа трудового народа» над эксплуататорами на некоторое время стала индульгенцией для уголовников – их считали пережитком «проклятого прошлого», позволяли доить нэпманов и судили гораздо куда менее строго, нежели политических противников большевиков. «Классический» уголовный мир получал мощную подпитку из среды голодных безработных, беспризорников и прочих мелких воришек, и считался вполне приемлемой частью социалистического пейзажа, обреченной к автоматическому вымиранию, когда исчезнет капитализм. То есть – на днях.

По мере укрепления строя и наведения элементарного порядка в ряды добропорядочных советских граждан вливались сотни тысяч бывших беспризорников или малолетних проституток, глубоко усвоивших уголовную этику, фольклор и привычки. Показателен случай, когда во время работы в уголовном розыске Е. Петров самолично задержал своего бывшего одноклассника  А. Козачинского, ставшего главарем опасной банды. Суд приговорил Козачинского к расстрелу, однако Е. Петров добился пересмотра приговора и замены расстрела заключением в лагере. Потом устроил своего дружка на работу в газету «Гудок», а в 1938 году Козачинский, по настоянию того же Петрова, стал писателем, написал повесть «Зеленый фургон», позже с успехом экранизированную.

К. Чуковский,  1924 год: «Был я вчера у мамы Марины с визитом, и меня поразило, что в их доме живет в нижнем этаже целая колония налетчиков, которые известны всему дому именно в этом звании. Двое налетчиков сидели у ворот и щелкали зубами грецкие орехи. Налетчикова бабушка сидела у открытого окна и смотрела, как тут же на панели гуляет налетчиково дитя. Из другого окна глядит налетчикова жена, лежит на подоконнике так, что в вырезе ее кофточки на шее видны ее белые груди. Словом, идиллия полная. Говорят, что в шестом номере того же дома живет другая компания налетчиков. Те – с убийствами, а нижние – без. Они приняли во мне горячее участие и помогали мне найти Маринин адрес. Маринина мать говорит, что никто не доносит на налетчиков, т. к. теперь весь дом застрахован от налетов» (56).  Слесарь-интеллигент  Полесов потому  и  пострадал от дворника, что оставил беззащитным целый дом: «В доме № 5,  раскрытом настежь, происходили ужасные события. С чердаков крали мокрое белье и однажды вечером унесли даже закипающий во дворе самовар». Но свою очевидную  вину, как мы помним, слесарь-интеллигент не признавал. Не признаёт и сейчас.

В тридцатые годы организованную преступность загнали в лагеря, где позволяли уголовникам издеваться над политическими заключенными, и этот опыт тесного общения  «обогатил» и тех и других. Конфликты между различными уголовными группировками, их выступления против требований режима оказывали на систему принудительного труда в СССР не менее разрушительное действие, чем выступления политических заключенных. В ряде случаев лагерная мифология неправомерно героизировала подобные «восстания». В действительности каждый раз это были весьма кровавые события. Так, во время побега из Обского лагеря группа в 19 человек, отделившаяся от основной массы, полностью уничтожила все население оленеводческого стойбища (42 человека, среди которых большинство составляли женщины и грудные дети) (57).  Так что распевание песни «По тундре, по железной дороге, где мчится поезд Воркута-Ленинград», – так трогательно исполняемой бывшими политзаключенными в фильме «Небеса обетованные» Э. Рязанова – это романтика, густо замешанная на крови[17]. Но этой воровской «романтикой», бандитским «кодексом чести», уголовной «культурой» были инфицированы  миллионы.

Самое страшное, что ее дух принципиального противоречия Закону был с восторгом воспринят интеллигенцией – вспомним песни раннего В. Высоцкого или творения Ю.  Алешковского. Ведь они нашли миллионы почитателей  в интеллигентской среде. Причина проста – уголовный закон велит уходить от сотрудничества с властью, а это совпадало с внутренней потребностью интеллигенции в некой свободе. Босяцкая романтика фигурирует в каждом втором томе воспоминаний 1950-х годов – у всех описаны «ребята с нашего двора», бандиты, но «парни неплохие». Именно отсюда переброшен мостик в бандитский капитализм лихих 1990-х – удивительной дружбы кобзонов с паханами.

Уже к концу сталинской эпохи можно было говорить об исчерпании «потенциала покорности». А после массовой амнистии в  города хлынули сотни тысяч уголовников, Советскую власть просто ненавидящих. Наряду с миллионами обездоленных в результате войны и  миллионами не нашедших себя переселенцев – детей массовой урбанизации 1950-х — 1960-х годов – они составили мощный заряд недовольства, который и взорвал общество при Хрущеве.  Игнорирование закона, презрение к системе приняло форму массового хулиганства. Своей асоциальностью стало модно бравировать. В. Ерофеев: «Я остаюсь внизу и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы по плевку. Чтоб по ней подыматься, надо быть жидовскою мордою без страха и упрека, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я не такой». Тот же тезис развернуто представлен в повести «Подросток Савенко» Э. Лимонова.

Выплеснувшееся народное недовольство возглавили не интеллектуалы, а хулиганы и подстрекаемый ими молодняк. Этим, во многом, объясняется их относительная стойкость сопротивления властям, даже когда те применяли оружие. Например, в ходе массовых беспорядков в городе Темиртау 109 солдат и офицеров получили ранения, в том числе 32 – из огнестрельного оружия, а среди участников волнений было убито 11 и ранено 32 человека (пятеро впоследствии умерли)[18]. Или забастовка и последующие волнения в Новочеркасске, которые приобрели политический характер. Где здесь столичные интеллектуалы? А заводилы-хулиганы в толпе как раз имелись в изобилии.

И все время – в Грузии, Новочеркасске, других местах – люди вспоминали и поднимали на щит образ «хорошего» Сталина. Вспомним массовые беспорядки в азербайджанском городе Сумгаите, которые произошли 7 ноября 1963 года. Как в ходе расследования сообщал Генеральному прокурору СССР Р. Руденко прокурор Азербайджанской ССР С. Акперов, «в городе Сумгаите не впервые во время демонстрации проносили портрет Сталина. Такие случаи были в первомайские демонстрации 1962 и 1963 гг., и в октябрьские торжества в 1962 году». Демонстранты проносили обычно и маленькие портреты Сталина, «чему никто не препятствовал»…. Работники милиции, дружинники и ответственные за прохождение колонн демонстрантов «получили указания отнимать портреты Сталина, если таковые появятся»… В ответ на эти действия образовавшаяся толпа, насчитывавшая примерно 100 человек, бросилась на дружинников, завязалась драка. Начавшееся столкновение шло в звуковом сопровождении здравиц в честь покойного генералиссимуса (58). Портрет Никиты Хрущева, висевший у трибуны, «осквернили» – забросали камнями. Откуда-то достали и подняли над толпой оставшееся со старых времен огромное изображение Сталина.  Где же профессура и призывы к свободе?

В ряде городов Никите Сергеевичу лично пришлось столкнуться с возмущением народа. Так, в Новосибирске и Караганде ему случилось буквально убегать от разбушевавшихся людей. Из Горького после митинга, на котором народу объявили о замораживании облигаций, пришлось уезжать ночью. В Тбилиси  били стекла его автомашины. В Киеве, Новороссийске, Ташкенте на улицах собиралось много недовольных по поводу запрета содержания скота в рабочих поселках.   «Скот в  рабочих поселках»  – об этом ли думала передовая  интеллигенция эпохи?

Пытаясь вернуть народу ясную и близкую перспективу рая на земле, то, что вдохновляло энтузиазм первых пятилеток, власти на ХХII съезде партии приняли программу построения коммунизма. Результат оказался диаметрально противоположным – она изначально была нереальна и породила окончательное недоверие к власти. Когда стало ясно, что программа не будет выполнена ни при каких условиях, это подорвало авторитет партии очень серьезно: народ не любит болтунов.

Ностальгия «простых людей» по сталинским временам, целиком основанная на сталинском же идеологическом мифе (о «процветающей стране», во главе которой стоят «верные ленинцы», бескорыстно преданные коммунизму, где нет места для разжиревших бюрократов, где царит «порядок» и каждый год снижают цены в заботе о «людях труда») была явлением значительно более распространенным, чем можно себе представить сегодня, зная о впечатлении, произведенном разоблачением  «культа личности Сталина» на интеллигенцию, пишущую историю ныне.

Государство вынуждено пошло за «народным сталинизмом», спасаясь от массового голодного недовольства, а интеллигенция, как обычно, обитала в мире галлюцинаций. К. Чуковский: «Сталинская полицейщина разбилась об Ахматову… Обывателю это, пожалуй, покажется чудом – десятки тысяч опричников, вооруженных всевозможными орудиями пытки, револьверами, пушками – напали на беззащитную женщину, и она оказалась сильнее. Она победила их всех. Но для нас в этом нет ничего удивительного. Мы знаем: так бывает всегда. Слово поэта всегда сильнее всех полицейских насильников. Его не спрячешь, не растопчешь, не убьешь» (59). Помните «Гимн демократической молодежи»: «Песню дружбы запевает молодежь, эту песню на задушишь, не убьешь…»?  Как всегда, любимая метафора – одинокий поэт повергает  к своим ногам сонмища сатрапов. Целый слой общества живет в мире галлюцинаций.

 Да вы послушайте… Поймите же… В этом мире есть вещи… пытается объяснить интеллигент Венечка своим работягам-коллегам такие понятные ему одному истины.

Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет… – веско отвечают они ему.

«…один из них мне сказал: «с такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным».

             Да. И он был совершенно прав.

 

VI.

 

Массовые народные выступления, подобные новочеркасским, способные придать новый импульс и направленность советскому организованному инакомыслию, сошли на нет именно в период расцвета диссидентского движения. Когда же власти исчерпали кредит доверия, потеряли из-за обострявшихся экономических проблем способность покупать лояльность «молчаливого большинства», диссиденты уже не имели сил обернуть ситуацию в свою пользу. Пришлось открыто использовать иностранную помощь – идеологическую, пропагандистскую и финансовую.

Давление государственного пресса в период насильственной модернизации и жестокой внутренней регламентации в послевоенные годы предопределило органический антикоммунизм ушедшей в метафорическое и буквальное подполье интеллигенции 1950 — 1960-х годов; стало благодатной почвой для воскрешения исконных традиций недоверия к властям, борьбы с ними, закрепление психологии подполья.

«Увидев проходившего мимо санитара, Кай Юлий Старохамский визгливо закричал:

Да здравствует Учредительное собрание! Все на форум! И, обернувшись к Берлаге,  добавил:

Видели? Что  хочу, то и кричу. А попробуйте на улице!»

Для примера, почитайте Л. Чуковскую, оцените убожество (мое мнение субъективно) ее «Записок об Анне Ахматовой». Воистину, ничего нет, кроме литературных разборок и «сталинщины». А вокруг – «оттепель», театры, кино…  Юрий Гагарин, наконец.

Бессильная ярость многих десятков лет молчания заставила часть интеллигенции (как и ее предшественников в царской России), дать «Клятву Ганнибала» неприятия государственного насилия и борьбы с ним. С. Кара-Мурза: «Конечно, таких, кто открыто хулил советский строй (в основном, по следам разоблачений Сталина), да еще бравировал этим, у нас на факультете было немного. Немного было и инцидентов с теми кружками, где вырабатывали «концептуальную» критику – с ними тогда разбирались в комитете ВЛКСМ МГУ, где заправлял Юрий Афанасьев, самый продвинутый борец с нечистью» (53). Молодые, наверное, не знают, что много позже историк и публицист Ю. Афанасьев прославился во времена перестройки, как один из главных критиков Советского строя.

Отсутствие шансов на допуск к политической сцене, ограничение пользования типографским станком, фактическое неучастие в определении судьбы народа – все это не могли не вызвать полного неприятия партократии со стороны «передовой» интеллигенции, во всяком случае, ее наиболее активной части.  А участвовать в судьбе народа ой как хотелось! Это та самая власть, которая дает самореализацию, дивиденды, блага и льготы. А неуемное желание просветить темный народ, разумеется, в лучах своего представления о счастье! «Россию может изменить миллион сознательных просветителей, пропагандистов идеи добра и права», – провозглашает Д. Самойлов (61).

Именно образованные люди составляли наиболее идеологизированный и политически активный слой советского общества. Их образование, а в большинстве случаев – и карьера, имели прямое отношение к идеологии, даже если они относились к ней как к ритуалу[19]. Недаром, как показывали опросы, большинство советских рабочих и крестьян отождествляли «интеллектуалов» с  начальством, относясь и к тем, и к другим с подозрительностью (62).

Однако массовые народные выступления все-таки дарили утомившимся ждать интеллигентам некоторую надежду на скорую смену режима. Неусыпная и неумолимая государственность, основанная на принципе служилого консенсуса, когда все слои общества исправно несут свою долю тягот, должна была быть заменена избирательно щадящей, избирательно снисходительной государственностью: по-старому требовательной к тем, кто внизу, и по-новому –  «толерантной» к тем, кто наверху. Взошло солнце «шестидесятничества».

Среди ожидающих скорых перемен числилась разномастная публика – потомки репрессированных, представители еврейской интеллигенции, «золотая» молодежь – отпрыски влиятельных партийных и хозяйственных чинов, и причудливая смесь всех перечисленных ингредиентов. «Наступили благополучные 1960-е годы, и третье поколение номенклатуры уже сильно отличалось от первых. Оно в массе своей пришло не из рабфаков и глухих деревень, это были дети начальства. Они обрели сословное сознание и научились отделять свои сословные интересы от интересов общества и государства.С этого момента, кстати, начинается конфликт правящего сословия с официальной идеологией государства. Она всегда накладывает ограничения на аппетиты привилегированного сословия, напоминает о его обязанностях» (63).

Известно, что автоматически наследуемый характер прав и привилегий развращает высшие сословия, происходит дегенерация элиты. С. Кара-Мурза: «Войны и потрясения замедляют этот процесс, взбадривают элиту, а в благополучное время вырождение ускоряется. Однако выродившееся «дворянство» вызывает у народа уже не просто вражду, а омерзение. «Дворянство» же платит народу ненавистью и склоняется к национальной измене» (64).

Смутные образы народного разочарования в «высоких идеалах» и номенклатурной «элите» искали для своего выражения подходящий идеологический «материал». Символ «Сталин» был в этом отношении даже лучше «Ленина», которого официальная пропаганда изжевала почти целиком.  Старшее поколение прекрасно помнит вдруг вспыхнувшую среди водителей грузовиков моду на фотографии Сталина за ветровым стеклом. Это была демонстративная критика режима, допустившего разгул бюрократов и коррупции, выражение тоски по «порядку». Но этот народный порыв диаметрально отличался от стремления интеллигенции к получению либеральных прав и свобод. Социалистическое государство было склонно пойти навстречу именно народным массам, допустив осторожную реабилитацию Сталина в политической сфере, в сочетании с энергичным ростом благосостояния народа. Однако рост благосостояния «всего народа» оказался явно не карману социальному государству: уровень жизни на Западе оставался недосягаем, к большому раздражению уже хорошо информированной интеллигенции. Ну, а неуклюжие попытки реабилитировать И. Сталина вызывали  у нее судорожный страх  повторения массовых репрессий.

14 февраля 1966 года к Брежневу с открытым письмом обратилась группа интеллектуалов: «Даже если речь идет о только о частично пересмотре решений ХХ и ХХII съездов, это вызывает глубокое беспокойство… Своими преступлениями и неправыми делами он (Сталин К. К.) так извратил идею коммунизма, что народ никогда этого не простит… Какой-либо шаг в направлении его реабилитации безусловно создал бы угрозу нового раскола в рядах международного коммунистического движения, на этот раз между нами и компартиями Запада. С их стороны  такой шаг был бы расценен, прежде всего, как наша капитуляция перед китайцами…»[20] Озабоченными судьбой мирового коммунистического движения  оказались, среди  прочих, В. Некрасов, К. Паустовский, М. Плисецкая,  М. Ромм,  А. Сахаров, К. Чуковский  и мн. другие персонажи этой книги (67). Рассуждая о прощении/непрощении народом  Сталина,  авторы письма явно выдавали желаемое за действительное, ибо к тому времени сытые по горло едва закончившимся хрущевским десятилетием граждане СССР вовсю поминали вождя народа  незлым тихим словом.

Либеральная риторика, оппозиция «народному сталинизму» – к тому времени не мнение кучки интеллигентов старшего поколения, но представление о жизни весьма широкой образованной прослойки общества, вступившей во взрослую жизнь после сталинской эпохи, тех, кого мы сегодня именуем «шестидесятниками». В 1959 году Чуковский помечает в своем дневнике: «Вернулся из Америки В. Катаев. Привез книгу «The Holy Barbarians», о «битниках», которую я прочитал в течение ночи, не отрываясь. Капитализм должен был создать своих битников – протестантов против удушливого американизма – но как уродлив и скучен (выделено Чуковским – К. К.) их протест» (68). Зато как весел и эстетичен оказался наш протест против удушливого социализма!

 

VII.

 

Одним из самых важных способов самоутверждения молодого человека – стремление отстоять индивидуальность. Сначала в отношениях с родителями, а потом и в глазах общества. Особенно сложно это сделать в обществе, исповедующем коллективистские ценности. Тогда  борьба за индивидуальность превращается в вызов. Такая проблема в городской культуре существовала  всегда – и в 1920-е годы, и позже.  Еще в тридцатые годы государственный деятель и публицист Л. Сосновский пытался разобраться с проблемой в статье «О культуре и мещанстве», где он ставит знак равенства между индивидуалистом и мещанином: «Как сориентироваться мещанину в окружающем мире, когда он по природе своей индивидуалист и кругозор его узок? И тогда мещанин, чтобы не заблудиться в мире, выдумывает себе ориентиры: галстук, ботинки, костюм, граммофон – вещи ничего сами по себе мещанского не содержащие» (69). По мнению Сосновского, когда человек относится к человеку в галстуке не так, как к человеку без галстука, когда он увлекается граммофоном в ущерб общественной работе – он, несомненно, проявляет мещанство.  Но даже т. н. мещанство может быть протестом – попыткой скрыться в своей конуре от железной поступи пролетариата, поставить интересы семьи выше мировой революции или желанием  выделиться на фоне серых масс нарядной одеждой.

Мы уже затрагивали в нашей книге вопрос о так называемых стилягах и предысторию их появления. Еще раз нужно подчеркнуть значимость этого движения для дальнейших судеб страны. «Это был крик важной части молодежи о том, что ей плохо, что-то не так в нашем советском обществе… Стиляги нам показывали что-то к чему должно готовиться все общество. Этого не поняли, их затюкали». С. Кара-Мурза далее обращает наше внимание на литературные пристрастия этих карбонариев: «Со стилягами наша литераторша имела общий язык – без слов, взглядами. Но иногда казалось, что они общаются где-то вне школы, там, где проходит их главная жизнь – так они понимали друг друга…  У нас был литературный кружок, там наша учительница рассказывала о символистах, читала Гумилева, Ахматову. Она и меня туда звала, и я бы не прочь был ходить и слушать. Но там было что-то чужое и даже враждебное (выделено мной – К. К.) странно и неприятно. Это было что-то новое. Вернее, раньше оно, наверное, тоже было, но пряталось, а теперь стало осторожно выходить на свет» (70).

После войны в СССР наблюдался постепенный, но совершенно замечательный  рост числа  лиц с высшим образованием. Цифры приводятся согласно «Истории Советского Союза»  Джефри Хоскинга (72):

 

 

Высшее образование

Среднее  образование

1959

3,3%

40%

1970

6,5%

58,8%

1979

10,0%

70,5%

 

А ведь это миллионы весьма неплохо образованных, согласно советским стандартам образования людей! М. Жванецкий жалуется в интервью «Московскому комсомольцу»: «Мне хочется, чтобы в моей аудитории было больше инженеров и ученых, как в советское время. Я совершенно не скучаю по советскому времени, но по публике, которая уехала, я скучаю» (73). Удивительное непонимание, что время и публика – это взаимосвязанные вещи, или лукавство?  Так вот, эта новая образованная публика жаждала самовыражения и не в той жутко регламентированной форме, что утвердилась в сталинское время. Обмен мыслями, мнениями реально необходим мыслящему человеку. Поскольку государство проблему игнорировало, за дело взялась самодеятельность – благо опыт стенгазеты имелся почти у каждого нашего человека. Наступает эпоха самиздата.

Первой ласточкой «самиздатовской» литературы в 1961 году стал рукописный журнал «Феникс», составленный Юрием Галансковым. Почти сразу, в 1962 году, этот сборник был уже опубликован на Западе, в журнале «Грани», № 52. Довольно оперативно…[21] В самиздате публиковались и художественные произведения, и политические манифесты, и различные выступления деятелей искусства, которые отказывалась публиковать официальная печать. Так, в ноябре 1962 года, массово разошелся текст выступления режиссера М. Ромма против антисемитизма. Им восхищались, перепечатывали, распространяли… Уровень вызвавшего восторг публики выступления можете оценить сами: «Вот у нас традиция: два раза в году исполнять увертюру Чайковского «1812 год». Товарищи, насколько я понимаю, эта увертюра несет в себе ярко выраженную политическую идею – идею торжества православия и самодержавия над революцией. Ведь это дурная увертюра, написанная Чайковским по заказу… Зачем советской власти под колокольный звон унижать «Марсельезу» – великолепный гимн Французской революции? Зачем утверждать торжество царского черносотенного гимна?.. Впервые после Октябрьской  революции эта увертюра  была исполнена в те  годы, когда  было выдумано  слово «безродный космополит», которым заменялось слово «жид» (74). Здесь мы видим квинтэссенцию либеральной идеи: неприятие русской истории и культуры («дурная увертюра») плюс  восторженная оценка Запада (французский гимн – «великолепный», а русский – «черносотенный»); просматривается неприятие восстановления имперскости России, и – что касательно последнего предложения – обычное передергивание фактов.

Тем не менее, самиздат некритически воспринимался как некое неподцензурное «свободное слово», а «свободное» – значит, истинное. Сегодня схожую функцию пытаются усмотреть в существовании интернета, в движении блоггеров, и многие в это тоже верят. Наилучшим объектом для управления человеческим восприятием являются именно интеллектуалы, не только из-за предсказуемости их мировоззрения, но и благодаря высокомерному чувству своей якобы неуязвимости. Чем пользуются действительно умные и циничные люди.

О неподцензурной литературе своей молодости вспоминает А. Козлов: «Эти листочки (самиздатовская литература – К. К.) попали ко мне… когда я уже созрел для внутренней эмиграции и уже начал понимать, что они во многом неправы, в первую очередь, в оценке джаза и вообще Америки». Что же подвигнуто молодого джазмена на такое радикальные выводы, как «внутренняя эмиграция»? Следует пример самиздата от Козлова: «Осел-стиляга, славный малый,/ Шел с бара несколько усталый/ Весь день он в лиственном лесу/ Барал красавицу-лису» (75).  «Борал» или «барал» на жаргоне стиляг понимаете что? И смех, и грех…

Зато приговор В. Ерофеева пышет уже откровенной ненавистью: «Я понимал, что комсомольцы из горкома и есть враги, которые захотят у меня мои тетрадки. Они же сказали, когда исключали меня из комсомола за любимого Ницше, что я страшнее убийцы. Потом я видел этих комсомольцев в заграждении вокруг Успенского собора на Пасху» (76). Не эти ли знакомые образы мы встречаем в поэме «Москва-Петушки»: «…а оттуда, издали, где туман, выплыли двое этих верзил со скульптуры Мухиной  рабочий с молотом и крестьянка с серпом, и приблизились ко мне вплотную, и ухмыльнулись оба. И рабочий ударил меня молотом по голове, а потом крестьянка  серпом по яйцам…»

«Ничего, ничего, Ерофеев… Талифа куми, как сказал спаситель, то есть  встань и иди».

Вот этот момент – встать и упрямо идти – против давящей системы, а порою и против собственной страны, стал лейтмотивом всего диссидентского движения.

Послесталинская практика публичных процессов над участниками беспорядков (Новочеркасск и пр.) в какой-то мере могла вдохновляться слабыми надеждами на «воспитательный» и устрашающий эффект подобных процессов. Но эта палка о двух концах. Знание, что ты не одинок в своей ненависти к власти, подействовало на множество обиженных как социальный допинг, а не политический транквилизатор. Открытые судебные процессы не только лишний раз доказывали законопослушным гражданам, что с властями лучше не связываться (эта многочисленная категория людей и не собиралась заниматься с режимом перетягиванием каната), но и внушали потенциальной оппозиции мысль о наличии в обществе более серьезной социальной поддержки их взглядам, чем казалось на первый взгляд. Гласность и открытость в принципе противопоказаны архаичному режиму, который в этом случае не изыскал никаких идеологических козырей, кроме фальшивого «всенародного возмущения рабочих-передовиков».

Во взаимодействии с заграницей диссидентами постепенно отрабатывалась система максимального воздействия на аудиторию и получения мощного общественного резонанса от протестных акций. Многие публиковали свои письма протеста не только в самиздате, но и в западных газетах,  после чего они ретранслировались обратно на СССР «Голосом Америки», Би-Би-Си, «Радио «Свобода» и др. Скажем, по поводу процесса Галанскова Лариса Богораз и Павел Литвинов (внук наркома) написали письмо протеста, адресованное «мировому общественному мнению», и разослали его аккредитованным в Москве западным журналистам. Ну, а те уже  раззвонили  его по всему миру.

Процесс психологической войны между властью и интеллигенцией, разумеется, не оставался без внимания наших оппонентов в холодной войне. «Картины художников-модернистов, нередко слабые, скупались (на Западе) оптом и в розницу. Вокруг их имен создавался «бум». Конечно же, немедленно вызывавший ответную реакцию: выставки модернистов запрещались, а это, в свою очередь, порождало протест в обществе. Никто не желал идти на компромисс. На улицах и в других местах возникали демонстрации, на которых выступали художники-авангардисты, заявляя, что власти душат их искусство, не давая развиваться новым направлениям, которым, безусловно, принадлежит будущее» (77). Глупость власть имущих нередко приводила к прямым столкновениям, как, например, во время легендарной «бульдозерной выставки» 1974 года. Указание снести выставку бульдозерами поступило из Черемушкинского райкома партии, секретарем которого в то время был некий Б. Чаплин. Этот дикий вандализм остановили, но немало картин было погублено. Имиджевые потери неисчислимы.

Можно вспомнить и «Самое молодое общество гениев» – СМОГ. «Смогисты» начали бунтовать в Москве еще в  1965 — 1966 годах. Многотысячные аудитории собирали их поэтические выступления. Пытались они проводить и политические акции. Среди них босая демонстрация к  западногерманскому посольству; был и список «литературных мертвецов», прибитый к двери  Центрального дома литераторов. Вождем их был некий Леонид Гурбанов,  умерший  в возрасте 37 лет от последствий  алкоголизма. Но мало кто знает, что из рядов СМОГа вышли знаменитые диссиденты Владимир Буковский и Вадим Делоне (дружок В. Ерофеева), и менее известные В. Батшев  и  Е. Кушев. Числилась на их счету и демонстрация в поддержку Синявского/Даниэля, организованная СМОГом, так что связь литературы и диссидентского движения налицо.

Напомню, еще в 1956 году молодые советские литераторы А. Синявский и Ю. Даниэль давали публиковать свои произведения за границей под псевдонимами Абрам Терц и Н. Аржак. Литераторы, осмелившиеся перейти границы дозволенного, были изобличены и после публичного процесса осуждены. Тогда 63 писателя обратились в правительство с просьбой взять их на поруки. В том числе: Антокольский, Ахмадулина, Каверин, Копелев, Левитанский, Мориц, Нагибин, Окуджава, Тарковский, Лидия и Корней Чуковские, Шатров, Шкловский, Эренбург…  Каждый из подписантов был наказан: одни получили выговор, другие – строгий выговор, третьим – поставлено на вид. В. Каверин: «Помню, как мы смеялись тогда над выговорами К. Чуковскому, В. Шкловскому и И. Эренбургу» (78). Решения  суда, в свою очередь, поддержал  М. Шолохов: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные двадцатые годы, когда судили, не опираясь на разграниченные статьи Уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием, ох, не ту меру получили бы эти оборотни. А тут, видите ли, еще рассуждают о суровости приговора» (79). Против М. Шолохова немедленно выступила Л. Чуковская: «Беллетристика,  повесть,  роман, рассказ – словом, литературное произведение, слабое или сильное, лживое или правдивое, талантливое или бездарное, есть явление общественной мысли и никакому суду, кроме общественного, литературного, ни уголовному, ни военно-полевому не подлежит. Писателя, как и всякого советского гражданина, можно и должно судить уголовным судом за любой проступок – только не за его книги. Литература уголовному суду не подсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря… А литература сама Вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит Вас к высшей мере наказания, существующей для художника, – к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы. 25 мая 1966 года» (80).

Писатели активно заступались и за поэта И. Бродского. В его поддержку К. Чуковский и С. Маршак отправили в Ленинград, в народный суд Дзержинского района, где будущего лауреата Нобелевской премии судили по обвинению в тунеядстве, телеграмму. В ней говорилось: «Иосиф Бродский – талантливый поэт, умелый и трудолюбивый переводчик… Мы просим Суд… учесть наше мнение о несомненной литературной одаренности этого молодого человека» (81). Правда, судья отказался приобщить эту телеграмму к делу, поскольку она не была заверена нотариально.  В движении инакомыслящих принимали активное участие не только  литераторы, но и наследники знаменитых литературных  фамилий, и не только Лидия Чуковская. 5 декабря 1965 года в День Конституции около двух сотен человек собрались на Пушкинской площади и Александр Вольпин-Есенин (сын знаменитого поэта С. Есенина) поднял плакат «Уважайте Конституцию!». Арестовали, но отпустили.

Четко оформившемуся кругу либеральной интеллигенции противостояла группировка, стоявшая на более консервативных позициях «народного сталинизма» и государственничества. В. Каверин определил ее как «группа православно-антисемитских писателей, доходившая до оппозиционности «справа» (какова терминология!) (82). Они, в значительной мере опирались на авторитет М. Шолохова. Любопытное замечание мы находим в дневниках К. Чуковского, когда он говорит о смерти известного писателя Гладкова: «Последний раз я видел его на Втором съезде писателей, когда он выступил против Шолохова. По его словам с этого времени и началась его болезнь. Он, по его словам, не готовился к съезду и не думал выступать на нем. Но позвонил Суслов: «вы должны дать Шолохову отпор». Он выступил, страшно волнуясь… После его выступления против Шолохова он стал получать десятки анонимных писем – ругательных и угрожающих – «Ты против Шол., значит, ты – за жидов, и мы тебя уничтожим!» (83) Обратите внимание – главный коммунистический идеолог говорит о необходимости «отпора» Шолохову, видя в нем проявление русского национализма, угрожавшего основам государственной власти! И небезосновательно. Как мы помним, именно вспышка национального самомнения, вроде продекларированного «выхода» России из СССР, привела, в конечном итоге, к краху державы, ослабленной либеральными реформами М. Горбачева.

Полемику двух идеологически враждебных лагерей, периодически выплескивавшуюся на страницы прессы, описывает в «Таинственной страсти» В. Аксенов. Речь идет, по мере поступления  персонажей, об известных литераторах  –  Рождественском, Грибачеве, Евтушенко, Вознесенском, Софронове, Кочетове: «В недавнем номере «Юности» был напечатан публицистический стих Роберта, явственно показывающий, что именно на молодых и бескомпромиссных должна опираться наша партия, а вовсе не на заматерелых сталинистов и исторических приспособленцев. Вскоре после этого в «ЛитРоссии» появилась статья Грибочуева о молодой советской поэзии. Вслед за статьей явился и стих «Нет, мальчики!». Этот узкогубый и вечно до чрезвычайности суровый поэт и публицист, считавший себя самым верным «солдатом партии», для левого крыла литературы был живым жупелом всего отжившего, то есть отринутого послесталинской молодежью. В таких обзорных опycax правого крыла чаще всего долбали всяких богемщиков, модников, авангардистов вроде Яна Тушинского и Антона Андреотиса, однако на сей раз «солдат партии» сосредоточился не на них, а на устойчивом и целеустремленном кумире молодежи Роберте Эре… Грибочуев почти впрямую заострялся на идеологической попытке отсечения современной молодежи от героического поколения, к которому он и сам принадлежал наряду с двумя другими китами сталинизма, Суфроньевым и Кычетовым…» (84)

О последнем, можно сказать, «эталонном сталинисте» В. Кочетове подробней. В жизни Кочетов хотел быть одновременно пламенным коммунистом и преуспевающим литератором, богатым и причудливым человеком. У него была знаменитая на всю литературную Москву возлюбленная, интеллектуалка и отчасти диссидентка. Он громил «ревизионистов» в своих романах и статьях, а в жизни помогал им деньгами и импортными лекарствами, оказывал поддержку В. Шукшину,  собирал старинный фарфор. С этим фарфором вышла ужасная вещь. В романе «Чего же ты хочешь?» Кочетов изобразил, среди прочих «ревизионистов», писателя-славянофила Владимира Солоухина под именем Саввы Богородицкого. Этот Савва был омерзителен: называл царей-кровопийц по имени-отчеству, угнетал колхозников у себя на даче и жрал чеснок, так что воняло вокруг. Мало того, просил знакомого художника разрешения прийти к нему в мастерскую, когда тот обнаженную натуру пишет; хотел на голую бабу поглядеть при свете.

Такого хамства Солоухин не стерпел и однажды позвонил Кочетову прямо в дверь. Тот открыл. У здоровенного Солоухина была в руке тяжелая трость. Кочетов убежал и заперся в спальне. Солоухин переколотил тростью весь старинный фарфор, который стоял на стеклянных полках в гостиной, и ушел. Дело было утром. Кочетов вызвал машину и тут же помчался в ЦК КПСС. Но товарищи из ЦК брезгливо спросили: «А почему, собственно, вы не обратились в милицию, товарищ Кочетов?». Потрясенный Кочетов запил и, в конце концов, застрелился… (85)

При всей анекдотичности случая, мораль сей басни такова – вырождавшаяся советская элита под конец не желала заступаться даже за своих верных, до фанатизма преданных  оруженосцев. И когда пришел час – некому было ее защитить.

 

VIII.

 

Сегодня к числу «правых» писателей, как правило, относят и А. Солженицына, с его патриархальными и даже монархическими воззрениями. Хотя где «истинные правые» сталинисты Сафронов и Кочетов, а где Солженицын? Но тогда «прогрессисты» ценили то, что воззрения Александра Исаевича были бескомпромиссно-антисоветскими. Прозападные либералы, да и старая интеллигенция обожествляли Солженицына. А. Ахматова, по свидетельству Л. Чуковской, восторженно говорила о нём: «Све-то-но-сец!». «Сказала она торжественно и по складам. Мы и забыли, что такие люди  бывают. Глаза, как драгоценные каменья. Строгий, слышит, что говорит» (86).

Правда, очутившись в эмиграции, А. Солженицын либералов всячески поносил, вдребезги с ними разругался и даже был остроумно высмеян В. Войновичем в образе Сим Симыча Карнавалова в романе «Москва 2042». Но главную свою функцию «светоносец» выполнял  исправно – Страну Советов ненавидел, мировое общественное мнение к тому же склонял, президента Рейгана к крестовому походу против своей родины призывал. И даже под конец жизни с деланным изумлением на ее пепелище потоптался – дескать, как же так получилось? Но все это в  будущем, а пока… Е. Булгакова: «20 октября (1965 г.) Сегодня позвонила жена Солженицына, уговорились, что придут часа в четыре. Пришли. Не успели поговорить, как пришел Тед и привел с собой некоего Сучкова Федора Федотовича – из «Сельской молодежи» – что-нибудь напечатать просит из Булгакова… Он, после ухода тех двух, строго (по своей манере) допросил меня, кто да кто, зачем приходили, откуда я их знаю. Ох, до чего неповторимый человек. И до чего ужасно, что они не встретились с Мих. Аф. – вот была бы дружба, близость, полное понимание друг друга», – восторгается бесцеремонным допрошателем Елена Сергеевна (87). Булгаков в середине шестидесятых уже священный миф; по выражению Виктора Ерофеева, существует некая когорта «писателей со священными для русского либерального уха именами, назовем их условно “Булгаков”» (88)

Итак, вдова писателя видит в Александре Исаевиче единомышленника святого для нее человека. Причем, Елена Сергеевна не коротала жизнь в одиночестве и не свихнулась на светлых образах прошлого. Наоборот, Булгакова оставалась в центре художественной жизни столицы. В ее доме перебывал весь МХАТ, заходили в гости Паустовский, Симонов, Ахматова, Раневская, Рихтеры, Лакшин[22]. Было с кем сравнить «светоностца». Но вначале все в восторге, и Александр Исаевич пафосно провозглашает: «В чем состоит наш экзамен на человека: не лгать! Не участвовать во лжи! Не поддерживать ложь!»

Прозрение пришло позже. С горечью рассказывает дочь поэта и редактора «Нового мира» А. Твардовского Валентина о том, как предал Александр Исаевич человека, открывшего его творчество: «Солженицын жил по принципу: «Цель оправдывает средства». По отношению к журналу, который его печатал и, единственный, защищал от нападок, он поступал вероломно, считая себя свободным от всяких обязательств, грубо обманывая «новомирцев». С гордостью повествовал, что остался «лагерным волком», что приходил в редакцию «с ножом за голенищем». Александр Трифонович с его открытостью и искренностью не мог принять подобного двоедушия. Отчуждение от Солженицына, судя по записям в его (А. ТвардовскогоК. К.) дневнике, с середины 60-х годов быстро нарастало». И даже «похороны Твардовского Александр Исаевич попытался использовать для своего пиара…» (89).

Далее Солженицын отправляет на Запад «Архипелаг ГУЛАГ» и в декабре 1973 года книга выходит в Париже. Произведение  абсолютно антисоветское и, кроме того, тенденциозное – как по сомнительному фактажу, так и по приведенным в нем астрономическим цифрам. «Вдумаемся: если один из оппонентов в дискуссии только лишь скрывает некоторые сведения, то разве это дает его противнику право на любые домыслы? И этот принцип проповедовал тот самый Солженицын, который учил других «жить не по лжи»? – пишет Г. Сысоев в своей «Фашизофрении» и продолжает, – «…поначалу в среде умолчания, какой и была советская среда, человек, который первым выкрикнет: «Нам всё врали!» –  становится пророком в своем отчестве.  Этот прием очень эффективен – тот, кто его применяет, становится центром иногда довольно обширного круга с почтением внимающих, становится носителем некоего тайного знания, недоступного большинству» (90).

Происходит это, увы, все от той же от малограмотности большинства. И она бывает вынужденной, закономерным следствием недоступности информации. Когда же информация раскрывается, возникает чувство недоумения, перерастающее затем в негодование: оказывается, пророк врет поболе тех, с кем сражается… Это и дает право писателю-эмигранту В. Войновичу вопрошать: «Если он учит нас жить не по лжи, а сам своим заветам не следует, должен ли я уважать его поучения?» (91)

Решение опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ» на Западе, как утверждает автор, было вызвано тем, что женщина из Ленинграда, которой он доверил рукопись, Елизавета Воронянская, выдала место хранения копии после пяти бессонных ночей, проведенных в застенках КГБ в августе 1973 года.  Ее освободили после того, как нашли рукопись, и она повесилась. Автор понял, что у него нет иного выхода, как опубликовать книгу: в ней было несколько сотен имен людей, снабдивших его информацией.

И в этот раз реакция советского мастодонта была предсказуемой, и, разумеется, неуклюжей. Далее, по накатанной схеме. «Письмо в редакцию газеты «Правда»: «Советские писатели всегда вместе со своим народом и Коммунистической партией боролись за высокие идеалы коммунизма, за мир и дружбу между народами. Эта борьба – веление сердца всей художественной интеллигенции нашей страны. В нынешний исторический момент, когда происходят благотворные перемены в политическом климате планеты, поведение таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный и общественный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и по существу призывающих Запад продолжать политику «холодной войны», не может вызвать никаких других чувств, кроме глубокого презрения и осуждения». Подписи: Ч. Aйтматов, Ю. Бондарев, В. Быков, Р. Гамзатов, О. Гончар, Н. Грибачев, С. Залыгин, В. Катаев, А. Кешоков, В. Кожевников, М. Луконин, Г. Марков, И. Мележ, С. Михалков, С. Наровчатов, В. Озеров, Б. Полевой, А. Салынский, С. Сартаков, К. Симонов, С. Смирнов, А. Софронов, М. Стелъмах, А. Сурков, Н. Тихонов, М. Турсун-заде, К. Федин, Н. Федоренко, А. Чаковский, М. Шолохов, С. Щипачев  (92).

Уже через 10 дней после выхода «Архипелага» в Париже советский телекомментатор Ю. Жуков демонстрировал по экрану стопку писем, утверждая, что в них негодующие советские люди высказывались против книги. «Нужно признать, что советские граждане проявили высокую оперативность, успев не только ознакомиться с книгой, но и возмутиться ею. Особенно если принять во внимание тот факт, что она в Москве не продавалась», – ехидно замечает западный комментатор (93). Из статьи И. Соловьева «Путь предательства» («Правда», 14 января 1974 года): «…В  последние дни буржуазная печать развернула антисоветскую шумиху в связи с публикацией на Западе очередного клеветнического сочинения А. Солженицына под названием «Архипелаг Гулаг». На поверхности грязного потока антикоммунистической пропаганды вновь появилось имя отщепенца, который уже много лет сотрудничает с враждебными советскому народу зарубежными издательствами и органами печати, включая белоэмигрантские… Книга «Архипелаг Гулаг» явно рассчитана на то, чтобы одурачить и обмануть доверчивых людей всевозможными измышлениями о Советском Союзе. Автор этого сочинения буквально задыхается от патологической ненависти к стране, где он родился и вырос, к социалистическому строю, к советским людям. Книгу эту, замаскированную под документальность, можно было бы назвать плодом больного воображения, если бы она не была начинена циничной фальсификацией, состряпанной в угоду силам империалистической реакции. Если чем и может поразить читателя названное сочинение, так это, пожалуй, предельной степенью саморазоблачения человека, который смотрит на новое, строящееся общество глазами тех, кто расстреливал и вешал коммунистов, революционных рабочих и крестьян, отстаивая черное дело контрреволюции. Такова логика морального падения, такова мера духовной нищеты этого внутреннего эмигранта (Вспомним, что так рапповская критика называла в 1920-е годы Ахматову, Булгакова и Мандельштама – К. К.), лишенного всякой связи с реальной жизнью нашего общества… Солженицын удостоился того, к чему столь усердно стремился, – участи предателя, от которого не может не отвернуться с гневом и презрением каждый советский труженик, каждый честный человек на земле». Ну, и отклики коллег:

М. Шагинян, писатель: «Целиком поддерживаю статью в «Правде». Удивляюсь нашей терпимости к таким подонкам. Солженицын, оставаясь безнаказанным, разлагает нашу молодежь. И вообще он никакой не писатель. Я об этом говорила и в Венгрии, и в Швейцарии»;

К. Симонов, писатель: «До глубины души возмущен и творчеством, и поведением Солженицына. Целиком согласен с выступлением «Правды», полностью разделяю все положения, которые высказаны в этой статье относительно Солженицына»;

М. Жаров, народный  артист СССР: «Этому сукиному сыну нет места среди  нас»;

Б. Ефимов, народный художник СССР: «Солженицын бесповоротно встал на путь предательства, огульного очернения и охаивания социалистического строя, стал своего рода знаменем для антикоммунистов и антисоветчиков всех мастей».

В числе промелькнувших подписантов официальная творческая элита СССР: здесь мы видим и Симонова, сделавшего так много для публикации Булгакова, и будущих звезд перестройки Быкова и Залыгина, и так часто упоминаемого в нашего книге карикатуриста Ефимова, воистину заслуженных Жарова или Стельмаха. Эти подписи не выбивались под  пытками. Где-то, как в случае  Шолохова,  думаю, ставились вполне искренне,  а в случае Катаева, скорее, сработала  многолетняя привычка идти в  общем русле.

Вскоре А. Солженицын получает Нобелевскую премию по литературе и становится мировой знаменитостью. В. Твардовская, дочь Александра Трифоновича, небезосновательно, на мой взгляд, замечает: «Отвага и мужество Солженицына в этой борьбе определялись именно зарубежной поддержкой. Варлам Шаламов, который не хотел быть «орудием «холодной войны», премии не получил…» (94). Писатели и их круг общения оказывались элементами мировой политики, мелкими колесиками в машине глобального противостояния. Хотя, разумеется, им представлялось всё иначе.

«Мне кажется, это – преддекабристское движение, начало жертвенных подвигов русской интеллигенции, которые превратят русскую историю в расширяющийся кровавый поток. Это только начало, только ручеек», – говорит о диссидентах Чуковский, хорошо знакомый со многими из них через свою дочь Лидию (95). Предчувствия его не обманули – псевдодекабристы все-таки смогли спровоцировать и благословить кровавый поток, который мы увидели при распаде СССР. Далее в своих записях Корней Иванович точно описывает типаж современного ему революционера-шестидесятника. Вглядитесь внимательно: «Пришла к вечеру Таня – с горящими глазами, почернелая от горя. Одержимая. Может говорить только о процессе над Павликом, Делоне, Богораз и др. Восхищается их доблестью, подробно рассказывает о суде, который и в самом деле был далек от законности. Все ее слова и поступки – отчаянные» (96). Другой пример «жертвенности» – эталонная революционерка В. Новодворская: «Я  честно искала смерти и сейчас ее ищу, но только от руки врагов: я хочу попасть в  Вальхаллу»[23] (97).  В обоих случаях мы видим фанатиков, готовых увлечь в пучину все за собой.

Скоро фанатики, по примеру народовольцев, и перешли к обыкновенному терроризму – будь-то покушение на Л. Брежнева в январе 1969 года, взрывы в московском метро в 1977-м, захват заложников в обмен на загранпаспорта и почти ежегодные попытки угона самолетов. В. Аксенов, «Таинственная страсть»: «Борьба «отказников» достигла своего апогея, когда группа молодых питерских евреев решила захватить самолет и перелететь на Запад. Увы, произошел какой-то сбой, и все ребята оказались в тюрьме» (98). «Увы»!? Захват самолетов – это  терроризм в чистом виде. В результате терактов гибли ни в чем не повинные граждане. Например, при взрывах в московском метро или стюардессы «Аэрофлота». Или малоизвестный случай, когда 1 сентября 1973 года преступник сумел пройти в Мавзолей и привести в действие взрывное устройство. Вместе с террористом погибла следовавшая за ним супружеская пара из Астрахани, были ранено несколько школьников, контужены часовые, охранявшие саркофаг, который, кстати, остался невредим. Тоже борьба за свободу?

Такие акции окончательно рвали связи между народом и радикально мыслящими интеллигентами. Народ не хотел потрясений, и его лояльность поощрялось властью довольно щедро: постоянно растущей зарплатой и множеством социальных льгот. Поэтому и представляется нам столь любопытным движение диссидентов – воистину отщепенцев, к середине семидесятых окончательно лишившихся даже видимости народной поддержки, ибо народ, умиротворенный Л. Брежневым, охотно шел на мировую с властью. Поэт Д. Самойлов констатировал: «Диссидентское движение окончательно сникло, не поддержанное народом» (99).

Диссиденты жили в идеологическом вакууме, и дело даже не во всемогуществе КГБ, на что часто ссылаются. В целом агентура КГБ в конце 1960-х годов составляла около 166 тысяч человек, что весьма далеко от традиционных представлений советских людей об окружавших их повсюду стукачах, хотя и достаточно, чтобы контролировать потенциально опасные для режима социальные слои и группы. Часто находясь прямо внутри них, вспомним, например, запротоколированное сотрудничество с КГБ будущего видного деятеля перестройки и отца литовской независимости В. Ландсбергиса (100).

Изолированная от народа интеллигентская оппозиция пыталась вдохнуть новые силы в угасавшее движение, но лидеры уже были «под колпаком» КГБ, а потенциальных «новобранцев» и сочувствующих немедленно «профилактировали» и «отрезали» от верхушки. Будучи интеллектуально влиятельным культурным феноменом 1970-х годов, многократно превосходя «подпольщиков» конца 1950-х — начала 1960-х годов по степени воздействия на образованное общество, правозащитное движение страдало от организационного вакуума, отсутствия формальных связей и т. п.

Ситуация подозрительно напоминала одиночество «ходоков в народ» эпохи народовольцев. Желание любой ценой пробудить народ, который уже затих в своем недовольстве после бунтов начала 1960-х, приводило революционеров в тюрьмы. Но впереди  они, как и их предшественники, видели грядущий триумф «свободы». Молодой диссидент А. Альмарик, осень 1970, речь на суде: «Этот процесс имеет целью напугать людей, и многих он напугает. И, тем не менее, начавшийся процесс идеологического освобождения остановить уже нельзя» (101). Однако исторические факты противоречат пышным предсказаниям. Большинство волнений брежневского времени (7 из 9) приходятся на начало правления – 1966 — 1968 годы, а в 1969 — 1977 годах – пик «брежневизма» или, образно говоря, «расцвет застоя» – не зафиксировано ни одного эпизода – полный штиль! (102) Или вот последнее слово издателя «Хроники текущих событий» (январь 1970) Ильи Габая на суде: «…Культ Сталина – это не просто вздорное языческое суеверие. За этим стоит опасность торжества мифической фикции, за этим стоит оправдание человеческих жертвоприношений, ловкая подмена понятия свободы понятием быта» (103). Получилось как раз наоборот – после  перестройки, снова манипулируя видимостью «свободы», мы откатились в средневековье со всеми его атрибутами, включая дремучее суеверие, невежество и внушаемость.

Более умудренный К. Чуковский предлагал свой путь размывания основ режима: «Теперь, когда происходит хунвейбинская расправа с интеллигенцией, когда слово интеллигент стало словом ругательным – важно оставаться в рядах интеллигенции, а не уходить из ее рядов – в тюрьму. Интеллигенция нужна нам здесь для повседневного интеллигентского дела. Неужели было бы лучше, если бы Чехова или Констэнс Гарнетт посадили в тюрьму?» (104) Жизненный опыт и мудрость Корнея Ивановича, в конце концов, и подтвердились дальнейшим ходом  событий. Наскоком систему одолеть не удалось – началась кропотливая и невидимая работа.

 

IX.

 

Интеллигентский публичный протест, в отличие от истинно народного, массового, принимал форму неких символических акций, значение которых повышалось с помощью вызванного общественного резонанса – самиздата, «сарафанного» и заграничного радио, передачи информации по знакомым. Таковыми были и малочисленные политические демонстрации, и письма протеста, но наиболее наглядным, что ли, и при этом безопасным методом манифестаций, становились похороны знаковых фигур.

Классикой жанра стали похороны Б. Пастернака, затравленного хрущевской властью. Само участие в них стало вызовом системе. Недаром в числе тех, кто несет гроб поэта (точнее, крышку гроба) мы видим А. Синявского и Ю. Даниэля, на которых скоро обрушится карающий меч советского правосудия. В. Каверин: «Народу становилось все больше, молодежь приезжала поездами, кто-то сказал, что над билетной кассой висит написанное от руки объявление: «Скончался великий русский поэт Борис Пастернак. Похороны в Переделкине тогда-то». Объявление сорвали, оно появилось снова» (105). Молодежь не расходилась до вечера, читали стихи. И на другой день было много народу. Это только булгаковский боров отказывался лететь на незаконное сборище, а полузаконное, с элементом фронды – почему нет? И наоборот, когда умер верный слуга режима, специалист по разносным статьям В. Ермилов, среди писателей не нашлось никого, кто согласился бы нести гроб, – исключительный случай.

Понимая, что похороны легко превращаются в манифестации, власти старались уйти от огласки, обратить прощание в частное дело отдельной семьи. Целиком оправдано раздражение Корнея Ивановича Чуковского, когда он пишет о похоронах своей ровесницы и друга Анны Андреевны Ахматовой: «Наши слабоумные устроили тайный вынос ее тела: ни в одной газете не сообщили ни звука о ее похоронах. Поэтому в Союзе собралась случайная кучка: Евтушенко, Вознесенский, Ардов, Марина, Таня, Тарковский и др. Тарковский сказал: «Жизнь для нее кончилась. Наступило бессмертие» (106).

Старались замолчать и то, что умер бард В. Высоцкий, однако его похороны обернулись просто грандиозной демонстрацией: «На фасаде театра висел портрет Высоцкого. Потом по чьему-то распоряжению этот портрет вдруг убрали. Толпа начала волновать, скандировать: «Позор!.. Позор!.. Портрет!..  Портрет!..» И через некоторое время, опять по чьему-то указанию,  портрет появился… Поскольку все советские кино- и телеоператоры  были заняты на Олимпиаде, то ни один из операторов не был послан для того, чтобы снять  похороны» (Э. Рязанов) (107).

Участие в таких неявных демонстрациях стало признаком самоуважения и приверженности к определенному клану мыслящих людей – тварь я дрожащая или право имею? Проблески солидарности интеллигенции, изнывающей среди бессмысленной архаичной пропаганды, и от своей невостребованности. Нет лучшего стимула для храбрости, нежели безвыходность:  «Господь, вот ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом? Смотри, господи, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь…»

К слову сказать, сам автор этих проникновенных строк – Венедикт Ерофеев – с диссидентами охотно водился, хотя в записных книжках и отзывался о них презрительно: «Диссидентов терпеть не могу. Они все до единого – антимузыкальны. А стало быть, ни в чем не правы» (108). Тем не менее, это не мешало ему весьма тесно дружить с известными инакомыслящими Вадимом Делоне и Петром  Якиром.

Вадим Делоне был поэтом, даже удостоенным определенного внимания советской прессы, ругательного, разумеется. После событий в Чехословакии, узнав накануне демонстрации 25 августа1968 годао планах ее проведения, он принял решение участвовать в ней. Вместе другими участниками демонстрации, среди которых был и П. Литвинов, внук бывшего сталинского наркома иностранных дел, был арестован. На следствии и суде Делоне виновным себя не признал. В своем последнем слове, сказав, что в течение пяти минут на Лобном месте он чувствовал себя свободным человеком и готов платить за это годами неволи, он призвал суд «не к снисхождению, а к сдержанности».

Позже, после эмиграции Вадима Делоне, его дед, академик Борис Делоне, разрешил В. Ерофееву жить на своей даче в Абрамцеве. Дача Делоне стала любимым местом пребывания Венедикта Васильевича. В пометках В. Ерофеева натыкаемся на запись: «24. Х. В числе гостей – Якир, дед Делоне» (109). Что касательно Петра Якира – потомка репрессированного военачальника – то именно П. Якир был главным «связным» с иностранными корреспондентами в конце 1960-х. В 1972 году он был арестован вместе с Виктором Красиным. После примененных к нему КГБ мер воздействия стал давать показания на других участников правозащитного движения (так же как и Красин), покаялся. В награду за сотрудничество получил лишь три года ссылки в Рязани. Публичное покаяние Якира и Красина, частично показанное по советскому телевидению, спровоцировало длительный кризис всего правозащитного движения. Позже, в 1982 году, в письме к сестре Тамаре, Ерофеев бегло замечает: «Только что узнал еще об одной смерти: мой приятель Петр Ионыч Якир,  сын знаменитого командарма и отец вышеупомянутой Ирины Якир,  скончался от цирроза печени» (110).

Однако не только последствия алкоголизма губили так и непонятых народом диссидентов. Часто это были, как бы выразиться помягче, просто легко внушаемые люди. Так, 10 ноября 1975 года иностранные корреспонденты в Москве смогли ознакомиться с письмом грузинского писателя Звиада Гамсахурдия, в котором диссидент всерьез повествовал, как в Тбилиси дом его окуривается какими-то ядовитыми газами (111). Впрочем, короткая история президентства Звиада Константиновича в начале 1990-х – лучшая иллюстрация его психического нездоровья.

Но, если быть до конца откровенным, советская психиатрия не только лечила больных людей, но и сознательно калечила диссидентов. Принудительное «лечение» инакомыслящих, как правило, состояло из серии уколов различных препаратов. Для молодежи расскажу:

а) Сульфазин, или «сера» (был запрещен везде, кроме СССР). Одна инъекция, или сразу две  – в разные точки, или даже четыре (в руку, ногу и под лопатки).  Дикая  боль в  течение 2 — 3 дней,  рука или нога просто отнимаются, жар до 40 градусов, жажда (и еще могут воды не дать). Проводится как  лечение от алкоголизма или наркомании.

б) Аминазин (очень болезненные инъекции, при этом вызывают цирроз печени, непреодолимое желание заснуть, а спать не дают и губят память вплоть до амнезии).

в) Галоперидол. Создает дикое внутреннее напряжение, вызывает депрессию, человек не может заснуть, но постоянно хочет спать, не может ни сидеть, ни лежать, ни ходить, ни писать (судороги рук изменяют почерк до неузнаваемости), ни читать, ни думать. Неделя ударных доз – и  нейролептический  шок. Несколько  месяцев – и потеря рассудка гарантирована.

г) Инсулиновый шок с потерей сознания (уничтожает целые участки мозга, снижает интеллект, память тоже пропадает).

Парочка моих друзей, пытавшихся спастись от призыва в Советскую армию, прошли подобную «школу мужества» и предпочли добровольно отправиться служить в «Непобедимую армаду», лишь бы прекратились их мучения. На что, собственно, и было рассчитано данное «лечение».

Мы приводили пример старого большевика А. Сольца, упрятанного в сумасшедший дом за то, что не считал процессы над врагами народа достаточно обоснованными. Но и ранее, еще на заре советской эпохи, мы можем усмотреть как в «Золотом теленке» (похождения бухгалтера Берлаги)[24], так и в «Мастере и Маргарите» (история заточения Мастера), описание психиатрических клиник  – некого зазеркалья жизни в СССР. Описания во многом реального. Так, прототипом булгаковского профессора Стравинского стал известный врач-психиатр Е. Краснушкин, один из организаторов института судебной психиатрии им. Сербского. Он занимался лечением различных форм шизофрении, применяя и шоковые инсулиновые вливания, и изобретенную им комбинацию успокаивающих лекарств – барбитуратов («смесь Краснушкина»). Интересная деталь: летние месяцы Е. Краснушкин работал в больнице В. Яковенко на станции Столбовая. Зачастую там гостила его дочь Татьяна, студентка ГИТИСа, со своими сокурсниками, в том числе и А. Галичем, сочинившего под впечатлением от поездок песню о «Белых Столбах».  Единый круг отечественной интеллектуальной элиты.

Опыт советской репрессивной психиатрии вдохновил В. Ерофеева на создание пьесы «Вальпургиева ночь или шаги командора», где тема диссидента, истязаемого психиатрами, получила жуткое, космическое  звучание. Ерофеев наверняка знал о прелестях отечественных методов лечения от своих друзей-диссидентов. Легендой среди них стал академик А. Снежневский, который освидетельствовал известных диссидентов П. Григоренко, В. Буковского, Л. Плюща и др. Он ввел, как показание к заключению в психиатрическую клинику, новое психическое заболевание «вялотекущую шизофрению» и «навязчивый реформаторский бред».  Многим отечественным политикам не мешало бы провериться и сейчас, но тогда за подобные художества наших психиатров в 1977 году исключили из Всемирной психиатрической ассоциации. Самому же академику, вкалывавшему назойливым реформаторам галоперидол, приписывали афоризм: «И инакомыслящие живы, и общество чище» (112).

Смотрю вечернее политическое шоу – что-то в этой фразе есть…

 

Х.

 

Кроме реально обиженных Советской властью потомков репрессированных, открыто диссидентские взгляды исповедовали либо писатели, либо ученые.  Наиболее заметным из ученых считается академик А. Сахаров. Знаменитый генетик Н. Тимофеев-Ресовский (легендарный «Зубр» из повести Д. Гранина), прочитав в мае1968 годапринесенный ему кем-то «меморандум» академика Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», высказался о нем крайне критически: «…Вы представляете, что… будет, если у нас вдруг демократия появится… Ведь это же будет засилье самых подонков демагогических! Это черт знает что!.. Прикончат какие бы то ни было разумные способы хозяйствования, разграбят все, что можно, а потом распродадут Россию по частям. В колонию превратят… Вы читали это знаменитое письмо академика Сахарова?.. Оно по Москве ходит… Такая наивная чушь… какая-то устарелая технократия предлагается… человек не знает, что делается в мире, не понимает в политике, в экономике…» (113) Время полностью подтвердило правоту Тимофеева-Ресовского.

Возможно, причина исключительной наивности состоит в том, что Сахаров стал академиком в 32 года и оказался, таким образом, самым молодым членом Академии Наук, которому была оказана такая честь. Жизни, плавая в аквариуме большой науки, по большому счету, не знал. От того и предлагал проекты один фантастичней другого, или судил о мировом устройстве, или вдруг безапелляционно предсказывал, что «у националистов нет перспектив, они сходят на нет» (114).

Более того, Андрей Дмитриевич был из тех людей, которые, «раз уверовав во что-то, стоят на этом до конца», – так, во всяком случае, высказывался его соратник С. Ковалев на похоронах Сахарова (115).  То есть абсолютный догматик. А направить «раз уверовавшего» в нужное русло – раз плюнуть. Умелая манипуляция и подмена понятий – и интеллектуал готов вцепиться в очередной рецепт счастья. Американский журналист и сатирик Генри Луис Менкен как-то метко заметил: «Каждая сложная проблема имеет простое, очевидное, удобопонимаемое, легкоосуществимое неверное решение». Многие мемуаристы считают, что рецепты счастья академику настойчиво рекомендовала его супруга – Елена Боннэр, приемная дочь репрессированного крупного партийца Геворка Алиханяна.

А. Сахаров был далеко не единственным инакомыслящим в научной среде, и каста ученых умело защищала своих коллег. Так, например, в октябре 1970 года группе ученых (тогда в их числе были академики Сахаров, лауреаты Нобелевской премии Тамм и Семенов и даже член ЦК, президент Академии Наук СССР Келдыш) удалось добиться освобождения из психиатрической больницы известного биолога Жореса Медведева, автора ряда книг, распространяемых самиздатом. Когда  же очередь дошла до самого Сахарова, советские власти сдуру предписали Академии Наук СССР исключить Андрея Дмитриевича из числа академиков. Наказание обернулось конфузом. На общем собрании президент АН СССР А. Александров объявил: «Сейчас мы должны рассмотреть вопрос об исключении А. Д. Сахарова. Правда, такого прецедента в академиях наук еще не было». Академик П. Капица легко парировал председательствовавшего: «Неправда, такой прецедент был – в 1933 году Эйнштейна исключили из Прусской академии». Александров помедлил и сказал: «Итак, переходим к следующему вопросу повестки дня» (116). И все. Если запрет на печать очередного опуса был для власти вопрос всего лишь идеологии, то преследование деятелей науки, ковавших меч государства, грозил существованию самого строя, который до сих пор не мог залечить раны, нанесенные передовым научным школам сталинским руководством.  В состязании умов незаменимые, оказывается, есть!

«Кровожадная» Советская власть ничего не смогла поделать со сморщенным старичком  еще и потому, что для всего социалистического строя наступили принципиально иные времена.   Прямое применение насилия в условиях информационной открытости СССР миру и острой конкуренции за симпатии мирового общественного мнения оказалось невозможным без серьезных имиджевых потерь. По мере размывания основ строя понижалась и идеологическая мотивация для применения силы против сограждан. Социолог З. Бауман, развивая классические идеи М. Вебера, разъясняет природу подобной «нерешительности»: «Восприятие случайного, «обычного» и «нормального» использования силы как «насилия» изменяется в зависимости от степени легитимности  социального устройства. Если претензии того или иного строя на легитимность выглядят слабыми и плохо обоснованными, большая часть усилий, предпринимаемых ради поддержания порядка, будет воспринята как насилие; и наоборот, вызов его легитимности будет воплощаться в сомнениях [по поводу его прав применять силу] и осуждении предпринимаемых им мер как насилия. Отказ в праве использования силы равнозначен отказу признать легитимность существующей власти, и такой отказ обычно ассоциируется с претензиями на власть со стороны  соперничающих сторон» (117).

Виной утраты социалистическим государством своего права применять насилие для защиты социалистического строя стала полностью переродившаяся партийная  элита. Народ был  утихомирен, наиболее радикальные диссиденты нейтрализованы. Но осталась партийная  верхушка и тесно примыкающая к ней либеральная элита интеллигенции. Эта партийная номенклатура была  уже  прослойкой образованной, изнеженной, интеллигентной в нескольких поколениях, привыкшей жить в привилегированном положении. «Партийцы конца 20-х — начала 30-х годов были еще почти такими же убежденными, как коммунисты в капиталистических странах. Теперешние же члены КПСС, если в чем-нибудь и убеждены, то только в том, что они вынуждены официально произносить заведомую ложь, – отмечал автор знаменитой книги «Номенклатура» М. Восленский. – Любая неудача номенклатуры вызывает ныне среди членов партии ощутимое чувство удовлетворения. Это неосознанное настроение пораженчества – важная черта современного состояния КПСС» (118). Современный российский философ А. Панарин видит в этом даже фрейдистские мотивы: «Наши правящие реформаторы потому ведут свою родословную от “хрущевской оттепели”, что именно тогда была выдвинута инициатива государственного “отцеубийства”, позволившего привилегированным “Эдипам” уходить от всякой национально-государственной ответственности. Номенклатура всегда знала, что российское общество слишком неорганизованно и беспомощно, чтобы с него реально спросить… Может быть, истинная наша трагедия состояла в том, что мы незаметно для себя осваивались в роли юношей Эдипов, мечтающих сбросить всегда слишком нелегкое в России государево служилое бремя и пошалить в отсутствие Отца…»[25]

Одинокие партийные идеалисты, вроде Роя Медведева или Лена Карпинского, мечтавших возродить «ленинские» принципы «социальной справедливости», оказались выброшены на номенклатурную помойку и тоже подались в инакомыслящие. Даже притом что, наиболее дальновидные руководители КПСС видели опасность разложения партии, отторжения ею  умеренных реформаторов. Однажды Ю. Андропов печально заметил: «Плохо, что такие как Карпинский уходят от нас. Это свидетельство – в нашем доме не все ладно»[26] (119). Или другой пример трансформации убеждений ранее лояльных советских интеллигентов. С. Глузман, психиатр и правозащитник, вспоминает об известном диссиденте Г. Снегиреве, которого мы также цитировали в этой книге: «Я готов утверждать, что он не был фанатичным диссидентом. Думаю, у Гелия, каким я его знал, и в мыслях не было того, что он потом делал и за что, собственно, пострадал. Он принадлежал к категории, пользуясь обычной терминологией, проституирующих советских интеллигентов, которые прекрасно все понимали и не имели иллюзий ни по отношению к собственному правительству, ни по ситуации с правами человека в собственной стране, но при этом совершенно цинично использовали свою профессию, чтобы зарабатывать деньги на хлеб себе и семье. Так жили в подавляющем большинстве все художники, писатели и прочие гуманитарии. Так жил и Гелий…» (120). И даже эти – «циничные» и «проституирующие» – тоже вынужденно уходили в оппозицию…

Уходили от партии не только постаревшие комсомольцы, но и целые поколения молодых интеллигентов, не желавших жить в удушающей атмосфере последних лет Советской власти. В стране принудительного труда даже сам навязываемый труд на благо общества начал восприниматься как форма рабства, бегство от обязательного труда – как форма освобождения.  Миллионы людей с вожделением вчитывались в строки, где описывалось недолгое счастье Мастера в Стране Советов: «Выиграв сто тысяч, загадочный гость Ивана поступил так: купил  книг, бросил свою комнату на Мясницкой… Нанял у застройщика две комнаты в подвале маленького домика в садике. Службу в музее бросил и начал сочинять роман о Понтии Пилате».

Сейчас, наверное, это назвали бы модным словом «дауншифтинг», то есть некое понижение оборотов жизни, сознательный отказ от участия в крысиных гонках. Тогда такого термина еще не существовало, но витало общее настроение. Ерофеев взывает: «О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив и был бы также ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом  как хорошо было бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости!  всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам. «Всеобщее малодушие»  да ведь где это спасение ото всех бед, эта панацея, этот предикат величайшего совершенства!»

И такие «малодушные» люди в изобилии появились в СССР в конце 1960-х  и начале 1970-х годов – занесенное как зернышко западной цивилизации и неожиданно проросшее на скудной почве развитого социализма движение хиппи. Форма свободы в несвободном государстве – минимизация  рабочих усилий в качестве сторожей, кочегаров, дворников, максимизация свободы передвижения с помощью автостопа. А начиналось все с «Солнечной системы», то есть круга общения московского хиппи по кличке Солнце, о котором подробно пишет джазмен А. Козлов: «…я познакомился с легендарным человеком по прозвищу «Солнце», негласно считавшимся одним из предводителей движения (хиппи) в Москве. Он долго сидел в психушке после того, как его «повязали» на демонстрации, организованной им напротив американского посольства накануне приезда американского президента Никсона в Москву. Тогда миролюбиво настроенные московские хиппи вышли на несанкционированную демонстрацию с лозунгами «Американцы – вон из Вьетнама!». Несмотря на антиамериканские лозунги, власти сурово разделались с демонстрантами…[27] (В психушке – К. К.) его, как и всех там, постоянно обкалывали препаратом  под названием аминазин. От него человек становился спокойным и послушным, правда, побочным действием  было повышенное слюноотделение, что приводило к постоянному наличию пузырей в области рта. Когда бунтарей все-таки выпускали на свободу, то брали с них подписку о том, что они впредь не будут появляться в общественных местах в пределах Садового кольца» (122).

Хиппи внесли в массовое сознание молодежи много нового – рок-музыка, восточная философия, наркотики, свободная любовь. Однако они выступали разносчиками не только дурных привычек, но и самиздатовских и магнитоиздатовских творений, до того циркулировавших в кругах продвинутой столичной интеллигенции, и быстро приобретавших, таким образом, массовую аудиторию и широкую географию. И творения эти точно не были просоветскими.

Итак, к середине восьмидесятых власть не имела поддержки среди всех разновидностей  интеллигенции – от либеральной до патриотической по горизонтали, от молодых неформалов до потрепанных шестидесятников по вертикали. Саму власть разъедала коррозия циничного лицемерия и коррупции. А народ? Что народ? Его «темную душу» привычно препарировали писатели. Ю. Нагибин: «17 февраля1984 г. Существовал ли еще когда такой феномен, чтобы власть лезла к гражданам в душу, мозг, распорядок дня, чтение, постель, в задницу, наконец, и чтобы народ при этом настолько ее игнорировал, не замечал и не принимал всерьез? В этом есть что-то величественное. Обывателям (т. е. нормальным народным людям) наплевать с высокой горы, кто уткнулся в кормушку власти, есть ли у нас президент, или мы сироты, какая очередная ложь проповедуется с амвона, они настолько не отягощены внутренними обязательствами перед государством, что это почти свобода. Во всяком случае, внутренняя свобода… И дело-то, оказывается, вовсе не в Сталине. Он – просто крайнее выражение всех особенностей и тенденций этого строя» (123). Сталин станет виноват «во всем» лишь через несколько лет, во время перестройки.

Перемены были неизбежны. И говорить, что горбачевская эпоха наступила в результате заговора – нелепо. Да, продолжалась «холодная война» и ее раскаты отчетливо слышатся в тревожных экономических сводках. Да, архаичное руководство и пропаганда уже не справлялись с новыми вызовами. Но самый главный вопрос: на какую почву упали призывы к модернизации, какие силы высвободила перестройка. Форма государственного устройства, сегодня называемая демократией, неизбежно предполагает, что к политической власти в обществе приходят люди или уже имеющие, или пока только служащие очень большим деньгам. Эти деньги в стране имелись, но куцая советская номенклатура, провинциальная по своей сути, может просто не предполагала, что в окружающем мире денег значительно больше, нежели она наворовала.

Ведь украдено ими, казалось, немало. Например, после громкого самоубийства 19 января 1982 года генерала армии Цвигуна в тайниках его личной квартиры было обнаружено шесть   трехлитровых банок с драгоценными камнями, золотые слитки общим весом35 килограмм,бриллиантами оказались заполнены все полые части старой железной двуспальной кровати, плюс полтора миллиона долларов купюрами. У секретаря Президиума Верховного Совета СССР Георгадзе следователи вымели из сейфов и тайников  дома  8  килограмм  бриллиантов  и  алмазов, 100 золотых слитков  (по  20  кг),  40 миллионов  рублей,  2  миллиона  долларов,  груды перстней,  серег,  колец,  кулонов,  картины Леонардо да Винчи, Рубенса, Ван-Дейка, Айвазовского. Когда начались обыски в Узбекистане, в рамках т. н. «хлопкового дела», у одного из секретарей  райкомов при аресте было изъято 19 миллионов рублей и200 килограммовзолота слитками, монетами, браслетами, серьгами и кольцами. В Кашкадарьинской области другой секретарь райкома сдал 5400 тысяч рублей и 500 тысяч облигациями «Золотого займа». Дознаватели не поверили, что «сознательный» партиец сдал все, и нашли во время обыска еще 10  миллионов рублей, 300 тысяч долларов и80 килограммовзолота (124). Примеров сотни, но что это в масштабах мировой экономики!?

Заинтересованным лицам внутри и вне страны нужно было просто запустить проверенный механизм экономического развала, ибо политически советская элита сопротивляться уже не хотела и не могла. А схемы – пропагандистские и экономические – были в «большом мире» уже давно отработаны. Например, вбрасывается в слаборазвитую страну кредит, он – как это принято в коррумпированных государствах – быстро разворовывается. Правители получают откат от мошеннической комбинации, а страна оказывается на крючке. Дальнейшая схема та же: структурная перестройка по рецептам МВФ; закономерный крах; стабилизационный кредит МВФ; экономика переходит под иностранный контроль. «Намного ли «Золотая Ява» лучше нашей прежней «явской Явы»? – приводит простой и понятный пример российский экономист А. Паршев. – А ведь за каждую пачку «Золотой» мы платим теперь компании «Бритиш-Америкэн Тобакко», а за ту, старую, платили государству. Выручка за «Золотую» конвертируется в валюту и вывозится, а за ту – оставалась в стране. Якобы привлекая инвестиции, мы все равно платим валютой, как если бы покупали импортные сигареты» (125).

Мышление образованных слоев общества оказалось фантастически примитивным и внушаемым[28]. Мы себя убедили (сознательно и долго убеждали), что у нас все тотально плохо. И не просто плохо, а хуже всех. Утвердилось апокалипсическое видение СССР, демонизация «совка». «29 января1984 г. Всё заражено. Продуктами атомного распада насыщена земля, вода и воздух, они выпадают дождем, снегом и градом. Это мировой процесс, но, конечно, у нас он, как всегда, принял самые чудовищные, губительные формы», – ужасается Ю. Нагибин (126). Чернобылем еще и не дунуло, но всё уже радиоактивно-плохо. А раз все плохо, значит надо все менять.

Мода на идеи, несмотря на свою внешнюю привлекательность, является действенным инструментом общественного надзора. Стало отчаянно модно быть прогрессивным, антисоветским, рыночным. При этом рыночное сознание является важной составной частью антитоталитарного мировосприятия, включая в себя весь комплекс либеральных ценностей.  «Торная дорога цивилизации», «столбовая дорога» – «она же сермяжная, она же домотканая».  Но, поскольку либеральные стереотипы укоренены глубоко в сознании отечественного интеллигента, любой  его «свободный выбор» иллюзорен. Более того, легко управляем извне.

В эпоху гласности тоталитаризм мышления духовных лидеров интеллигенции, особенно долго изнывавших от немоты «шестидесятников», достиг полноты и совершенства. Ранний Ерофеев еще сомневается, Венечка раздумывает, колеблется: «Я не утверждаю, что теперь  мне  истина уже известна или что я вплотную к ней подошел. Вовсе нет. Но я уже на такое расстояние к ней подошел, с которого ее удобнее всего рассмотреть. И я смотрю и вижу, и поэтому скорбен. И я не верю, чтобы кто-нибудь еще из вас таскал в себе это горчайшее месиво  из чего это месиво, сказать затруднительно, да вы все равно не поймете, но больше всего в нем «скорби» и «страха». Назовем хоть так. Вот: «скорби» и «страха» больше всего, и еще немоты».  Реальный В. Ерофеев безапелляционен, и его и категоричность вызывает восторг толпы. 17 февраля 1989 года в Литературном институте имени Горького проходит творческий вечер В. Ерофеева. Он отвечает на многочисленные записки. Последний вопрос из зала был о «лениниане». Венедикт ответил, не выбирая выражений: “…Этого плешивого му..ка давно пора уб­рать из мавзолея”. Под смех и аплодисменты парторг института, вытянув шею, с пунцовыми пятна­ми на щеках, по ногам сидящих в проходе стре­мительно пробирается к выходу. “Коммунис­ты не способны решить никаких задач, – продолжает Ерофеев. – Вот разве, что СССР вы­играл войну. Но коммунисты здесь ни при чем. Выиграл войну народ”» (128). Восторженной реакцией студен­тов Венедикт Васильевич остался доволен. Но интересует ли студентов особенности организации экономики военного периода? Конечно, нет!

И вот уже полусумасшедшая В. Новодворская под одобрительное кивание либералов заявляет, что «диссиденты были единственными  людьми, то  с 1959 до 1986 года что-то делал для страны» (129). Мало что хорошего вышло? «Это не их вина, а страны». Нет ни строек, ни космоса, ни искусства. Все-таки недаром Л. Гумилев диссидентов откровенно презирал.

Да и все эти «прогрессивные люди» его не жаловали. Показательный случай приводит С. Кара-Мурза: «Вот Л. Н. Гумилев в чем-то согласился с Невзоровым. Обратите внимание на сам тон, каким ему выговаривают “Московские новости”: “В минувший четверг произошло нечто действительно ужасное. Крупнейший ученый добровольно и радостно влился в “600 секунд” с их вечными поруганными детками, изнасилованными старушками, с их страстью спасать Отечество…” и т. д. – и добавляют – “Жаль папу-маму, Гумилева с Ахматовой… Жаль самого Л. Н., он “вляпался” в Невзорова и теперь непонятно, как отчиститься”. Журналист А. Тимофеевский уверен, что он все знает заведомо лучше, чем любой “крупнейший ученый”, и что он получил от Демократии право оплевать любого ученого (а также пожалеть его “папу-маму”). Ведь во всей демократической прессе никто из новых идеологов ни разу (!) не предложил: давайте задумаемся, почему такой умный, много видевший человек, как Л. Н. Гумилев, облеченный высокой родовой ответственностью, встал в окопы с Невзоровым, а не с нами?» (130).

Диктатура полуграмотных политиков, журналистов, юристов, ищущих возможность, не создавая материальных ценностей, тем не менее,  урвать львиную долю благ, стала тотальной. Все, что выходит за понятия немедленной выгоды подвергается осмеянию и оплевыванию. Деньги существуют лишь для того, чтобы делать новые деньги, поскольку в истинно рыночной экономике каждый заботится о себе сам, эксплуатируя других или предлагая для эксплуатации себя. Если ни то, ни другое не получилось – твои проблемы. Это при феодализме феодал эксплуатирует, но должен заботиться об эксплуатируемом. Корпорации же к социальной политике не склонны, поскольку заняты бизнесом. Сегодняшняя суть реформ в простой и грубой экспроприации доходов государства в пользу кучки частных лиц. Все крики о «продолжении курса реформ» и «цивилизованном рынке» лишь дымовая завеса, погремушка для кретинов.

Полным ходом идет эксплуатация националистических и потребительских злобных инстинктов, помогающих разделять, властвовать и грабить, растить поколения считающих, что так должно быть всегда. «Они назвали свою паству “поколеньем, что выбрало “пепси”! На здоровье. Кто им не давал? Уже двадцать лет как удовлетворяли им эту их жизненную потребность, урывали из валютных запасов, от лекарств и станков, денег им на “пепси”, стояло оно на всех углах. Но нет, им этого мало – они пришли, чтобы я не мог выпить квасу за 3 коп. Чтобы я не мог жить по моему вкусу и по моим средствам. Мне противна эта их нетерпимость носорогов» (С. Кара-Мурза) (131).

Ну и, конечно же, венец всего – «демократия», вернее, пародия на демократическую выборную систему. Да, вначале мы избирали не из богатых, а просто из людей. Инженеров и таксистов, врачей и учителей, юристов и офицеров, за которыми не было больших денег. Но с началом эры «большой политики» деньги хлынули как из внутренних, ранее спрятанных, незаконных источников, так и из охотно предоставляемых внешних заимствований. При этом у  многих «прорабов перестройки» не оказалось даже элементарного понятия о чести. Звезда перестройки, интеллигентнейший Анатолий Собчак, отец приснопамятной Ксюши: «Вряд ли кто-либо догадывался, что американская корпорация “Проктер энд Гэмбл”, создавшая у нас СП с собчаковским университетом самом деле, является деловым партнером Собчака, со всеми вытекающими отсюда коммерческими интересами и долей дохода от продажи в Ленинграде… – сообщает бывший помощник Собчака Ю. Шутов. – Будучи в Америке, я по поручению “патрона” посетил штаб-квартиру этой корпорации и был немало удивлен полученным сведениям их совместного с Собчаком процветания» (132). Посвященные становились миллионерами за недели, стремительно перестраивая под себя экономическое, информационное и политическое пространство страны. Даже завзятый либерал В. Шендерович признает, что «демократия» в наших краях (то есть то, ради чего пожертвовали государством) еще и не ночевала… Но: «был шаг в ее сторону, явный, недвусмысленно и всенародно выраженный в 1991 году отказ от желания жить в бесчеловечной империи с кошмарными приоритетами и синдромом «осажденной крепости» (132).

Я не  возражаю, вымолвил он, давайте пробаллотируем. Закрытым голосованием или открытым?

Нам по-советскому не надо, обиженно сказал Чарушников, давайте голосовать по-честному, по-европейски закрыто.

Мечта деятелей «Союза Меча и орала» голосовать «по-европейски» сбылась – можно  играться в политические игрища, болтать без умолку и спокойно эксплуатировать свой народ. Либеральная интеллигенция легко трансформировалась в либеральную буржуазию.



[1]  Еще один анекдот той эпохи: Один еврей встречает другого в Москве: «Можете себе представить, Липерович, здесь таки значительная русская колония!» Липерович отвечает: «Ах, эти русские, они во все щели лезут!» (11)

[2] Так  называли официальные критики литераторов, подобных Булгакову.

 

[3] Из интервью Э. Неизвестного: «Хорошо известно, что в Советском Союзе был только один работодатель – государство, и стремились в эту щель все, потому что другого места, где можно было получить заказ, не существовало» (15).

 

[4] Порою, от хрестоматийной «доброты» Бориса Леонидовича становится жутковато. В начале Великой Отечественной Марина Цветаева уехала в Елабугу. По свидетельству её друзей, вещи в дорогу собирал именно Пастернак. Он подарил Цветаевой верёвку, сказав: «В дороге пригодится, такая прочная, хоть вешайся». Верёвка действительно пригодилась – в Елабуге 31 августа1941 года Цветаева повесилась на этой «прочной верёвке» (23).

 

[5] Да, тот самый, который в начале 1930-х годов доставит столько неприятностей Сталину из-за своего несогласия с его диктатурой.

[6] Получив пощечину, Толстой во весь голос при свидетелях кричал, что закроет для Мандельштама все издательства, не даст ему печататься, вышлет его из Москвы. «Рассказ об угрозах Толстого и фраза «Мы ему покажем, как бить русских писателей» произвели на Николая Ивановича должное впечатление: он почти стонал. Этот человек, знавший царские тюрьмы и принципиальный сторонник революционного террора, в тот день с особой, вероятно, остротой почувствовал свое будущее», – вспоминает Н. Мандельштам (26). Речь, разумеется, о Н. Бухарине. Обратите внимание, Николай Иванович – «принципиальный сторонник революционного террора».

 

[7] Позже Н. Мандельштам, благодаря заступничеству другого влиятельного сталинского писателя А.  Суркова, получила место преподавателя в Читинском педагогическом институте, где работала с сентября 1953 по август 1955 года.

 

[8] На Хамовнической партийной конференции А. Сольц  выступил с разоблачением А. Вышинского, говорил, что тот фабрикует дела. Против Сольца решили не искать обвинения – просто отправили в сумасшедший дом, где тот и умер в 1945 году.

[9] «Анна Андреевна пошла к Булгаковым и вернулась, тронутая поведением Елены Сергеевны, которая заплакала, услыхав о высылке, и буквально вывернула свои карманы» (32). Вместе они подготовили письмо к Сталину. Вскоре муж и сын Ахматовой были освобождены (правда, позже вновь арестованы).

 

[10]  Об Осьмеркине и Ахматовой: «5 июля 1940 года. Осьмёркин переписывал или дописывал портрет…  Анна Андреевна упросила Осмёркина бросить на сегодня портрет и  пересела на диван. О Татлине заявила, что он клинический сумасшедший: однажды не допустил ее к себе в мастерскую, опасаясь – как выяснилось позднее – что она скалькирует его рисунки» (38). Милый образчик взаимоотношений среди творческой интеллигенции.

[11] Подробнее об этом – в «Опасной книге».

[12] В качестве примера изобретательности подпольщиков можно рассказать, как служба контрразведки украинских националистов сумела выследить явочные квартиры НКВД во Львове. Метод их работы был довольно прост, если не сказать примитивен. Слежку они начинали прямо возле здания горотдела НКВД и сопровождали каждого, кто оттуда выходил в штатском и… в сапогах, что выдавало в нем человека военного. Вроде бы элементарно, но из такой «простоты» проистекали колоссальные проблемы частей НКВД в борьбе с партизанским движением.

[13] Последний лидер литовского движения Адольфас Рамаускас-Ванагас был убит в 1956 году. В 1978 году уцелевший эстонский повстанец Аугуст Сабе утопился, чтобы не сдаться, где-то в Южной Эстонии.

[14] Например, в 1947 году состоялись выборы в Верховный Совет РСФСР. Комиссия по выборам Сталинского района города Москвы поспешила объявить, что Иосиф Виссарионович избран единогласно. И вдруг поступает письмо рабочего автозавода, который пишет: «Нет, не единогласно. Я лично голосовал против». И машина завертелась. Как же? Выступление против Сталина. Он же свой поступок объяснил просто: «Я знал, что карточки на хлеб в 1946 году не отменят, и Сталин знал это. Зачем же он сказал в феврале 1946 года, что отменят? А их не отменили. Не надо обещать невыполнимого. Вот я и вычеркнул». Наказания не последовало (49).

 

[15] Популярный анекдот того времени. Едет в поезде человек. Сосед спрашивает, как его фамилия. Он говорит: первый слог моей фамилии то, что хотел дать нам Ленин. Второй то, что дал нам Сталин. Вдруг с верхней полки голос: «Гражданин Райхер, вы арестованы».

[16] 9 марта 1956 года несколько десятков тысяч митингующих от набережной реки Куры у монумента Сталину спустились по Александровскому спуску к Дому Связи на проспекте Руставели. Солдаты, охранявшие здание подверглись избиению. Одному из них приставили к горлу вилку. Кто-то из солдат, защищаясь, открыл стрельбу вверх, в потолок, и пули рикошетом отскочили от бетона. В создавшейся неразберихе кто-то из солдат стрелял и в толпу. В те дни в Тбилиси погибли люди – двадцать один человек.

[17] Людям, нахваливающим воровскую романтику и представление о чести, можно напомнить, в числе прочего, как Валерий Мулявин, родной брат великого песняра Владимира Мулявина,  был элементарно зарезан на набережной Ялты. Какие-то подонки просто проиграли одного из «Песняров» в карты, а карточный долг – «долг чести».

 

[18] Кстати, нынешний президент Казахстана Нурсултан Назарбаев начал трудовой путь в 1960 году разнорабочим именно в городе Темиртау. Т. е. знал о бунте в Темиртау значительно больше, чем гласили официальные источники. Это, наверняка, оказало влияние на его взгляды.

[19] Е. Евтушенко о Д. Шостаковиче, который на собраниях никогда не аплодировал, а только записывал:

– У меня свой метод, Евгений Александрович, чтобы не аплодировать. Делаю вид, что записываю эти великие мысли. Слава Богу, все видят, что руки-то у меня заняты… (65) Другой великий музыкальный символ советской эпохи М. Бернес. О Марке Бернесе вспоминает певец В. Мулерман: «У Бернеса был сложный характер… Советскую власть ненавидел и называл ее «мелиха» – на идиш – власть» (66).

[20] Перед китайцами не «капитулировали» и уже спустя несколько лет в передовой статье, которая была опубликована одновременно тремя крупнейшими пекинскими газетами, Л. Брежнев назван «новым Гитлером», а Советский Союз – «государством нацистского типа», ведущим расистскую политику, сходную с политикой гитлеровцев. На Дальнем Востоке у нас появился мощный враг (71).

[21] 19 января 1967 Галансков был арестован; 12 января 1968 вместе с А. Гинзбургом, которому он помогал в работе над «Белой книгой» о процессе Синявского-Даниэля (Дело Гинзбурга и Галанскова), был приговорён к 7 годам лагерей строгого режима. Отбывал срок в лагере 17-а в Мордовии. Умер в лагерной больнице от заражения крови после операции.

[22] Правда, это не мешало ведущим деятелям театра упорно и изобретательно мешать публикации «Театрального романа». Они оказывали мощнейшее давление на «Новый мир», вдову и друзей автора, звонили в разные инстанции, ходили по приемным ЦК. И лишь дипломатическое дарование А. Твардовского, уговорившего актера В. Топоркова написать обтекаемое послесловие к «Театральному роману», позволили этому памфлету появиться в печати.

[23] В своих мемуарах В. Новодворская описывает места боевой славы: «Малая Лубянка внутри  похожа на провинциальный  особнячок, в  котором жил до Октября Киса Воробьянинов. Даже стулья похожи, только что без бриллиантов». Все те же книги, те же ассоциации…

[24] Кай Юлий  Старохамский: «В Советской России сумасшедший дом это единственное место, где может  жить нормальный  человек. Все остальное это сверхбедлам».

 

[25] Газета «Завтра», 23.04.2003, «О Державнике-Отце и либеральных носителях «эдипова комплекса».

 

[26] И преданные, искренние партийцы тоже поддерживали Ю. Андропова в его усилиях по нормализации положения в партии и стране. Ф. Чуев свидетельствует, что 7.11.83 года В. Молотов произнес тост: « За нашу  партию, ее Центральный Комитет, за товарища Андропова, его здоровье, в котором он, видимо, нуждается!»; «Таких персональных тостов за наших руководителей раньше я от Молотова никогда не слышал», – замечает мемуарист (121).

[27] Если быть до конца точным, то демонстрация даже не успела состояться. Ее участников арестовали прямо на месте сбора, перед началом похода. Кажется, во дворе журфака МГУ на Моховой.

[28] Любопытный  пример человеческой внушаемости из мемуаров Е. Евтушенко: «Близкая мне женщина после тяжелой операции потеряла много крови, и, как мне сказал ее врач, надежд на спасение было мало. Когда я навестил ее, она попросила, чтобы я привез ей магнитофон и записи песен Галича, которые она очень любила. Я рассказал об этой просьбе Александру Аркадьевичу. Он, ни слова не говоря, положил гитару в чехол, поехал в больницу сам и вместо магнитофона пел для этой женщины примерно час. После этого случилось чудо – она выжила» (127).  Итак, песня любимого исполнителя лечит! А политические призывы любимого поэта? А демагогия уважаемого ученого?

на сайте супер гдз 7 класс решебник русский 4 скачать гдз по немецкому решебник рус 8 класс решение задач интернет решебник по математике бесплатное решебник татар теле 2 класс английский решебник карпюк алла несвит 5 класс решебник гдз пименова решение задач по математике зубарева учебник по русскому гдз гдз тут класс 7 афанасьева решебник задачи гдз тут гдз по химии класс рудзитис решебник по алгебра 7 класс решебник 2011 гдз голицынский решебник по обж 11 класс здесь здесь sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap
ссылка sitemap