Михаил Захарчук — 37 лет, как с нами нет Владимира Высоцкого.

Сегодня 37 лет, как с нами нет Владимира Высоцкого. С ним связано большой и гордый кусок моей жизни. Написал я и книгу «Босая душа или Каким я знал Высоцкого». 
…В конце семидесятых я учился в Военно-политической академии на редакторском отделении. Командовал нами полковник Анатолий Утыльев. Младшим офицером будучи, он испытывал системы жизнеобеспечения в первом отряде космонавтов. Тогда же подружился с Владимиром Высоцким. Однажды вызвал меня Утыльев и сказал: есть задание «особой важности». Нужно починить на даче Высоцкого замороженное отопление. К тому времени я уже был шапочно знаком с Владимиром Семеновичем. Знали меня и в драматическом коллективе, как человека, спасшего (буквально, не хвастаюсь!) от ареста финские стулья для вновь строящегося театра. Но это, как говорится, отдельная история.
…Высоцкий строил дачу на половине участка киносценариста Эдуарда ВОЛОДАРСКОГО. Не сам, разумеется, а мастера строили. Да оказались никудышными людьми. Отделывая дом изнутри, запустили автономное отопление. Потом выпили и ушли, забыв его выключить. А дело было в канун 1979 года, когда в Москве стояли жуткие морозы. Воробьи налету замерзали. Ну и Володино отопление благополучно заморозилось. Меня по этому поводу он лично проинструктировал:
— По Профсоюзной — едешь прямо. На 36-м километре свернёшь вправо, там дачи Госстроя и писательский поселок. Как увидишь забор из новых некрашеных досок – так это и есть моя дача. Вот ключи. Войдешь в дом, там, слева, твоему взору откроются пять разрывов в трубе. Их надо заварить. Толя Утыльев сказал, что на тебя в этом смысле можно положиться…
Поселок, где располагалась дача Высоцкого, сильно занесло снегом. Утопая в нем по пояс, мы с солдатиком-газосварщиком еле добрались до крыльца. С трудом открыли заледеневшую, закиданную снегом дверь. Слева на трубах отопления оказалось действительно пять белых барашков, но когда я обследовал два этажа пахнущего свежей стружкой помещения — насчитал в системе тридцать четыре повреждения! Попробовали их заваривать — не получается. Лед становился водой, вода — паром и последнюю точку газосварки вышибало как пробку. Ежу стало понятно: покуда не сольем воду из системы, трубы не починим. Поехали к знакомому заведующему солдатским клубом в Ватутинке-1 майору Валерию НИКОЛАЕВУ, раздобыли у него паяльную лампу. Стали отогревать трубы — загораются проолифленные под ними доски. Нужна была асбестовая или хотя бы шиферная прокладка. Голодные газосварщик и водитель чертыхаются. Еду с ними в столовую местного Дома офицеров, а потом затемно — в Москву.
В тесной администраторской комнате Высоцкий, по-моему, в свидригайловском халате расспрашивал меня, что к чему. Честно ему отвечал, что даже если и запущу отопление, а запущу его всенепременно, то все равно оно для наших подмосковных морозов, прямо скажем, говенное. Мыслимо ли: батареи там с книжку величиной. При наших-то зимах! Володя возмущается: ведь инженер дом проектировал! Валерий Янклович, администратор театра и, возможно, самый близкий друг Володи, стоит за его спиной и зло шипит на меня: «Да не е…и ты ему мозги своими трубами! Как-нибудь без него справимся». А Семеновичу, вижу, интересны мои пустячные рассказы. Все же первое в жизни свое жилье возводил. Почти неделю я валандался с тем отоплением, и каждый вечер перед Володей держал отчет. Он больше всего досадовал от того, что не мог, как мы с Валерой Янкловичем коньяк пить. В очередной раз «зашит» был…
Надо сказать, что в общении с людьми Высоцкий никогда не был — душа на распашку. И если раньше он смотрел на меня как полковник на капитана (я как раз это звание тогда получил и всегда ходил в театр в форме), то после дачной эпопеи заметно потеплел. Даже стал кликать меня Мишаней. Это последнее обстоятельство подвигло меня на поступок, при ином раскладе немыслимый — я всегда перед Высоцким благоговел. А тут осмелился и попросил его дать интервью для воинов-сибиряков. Дело в том, что в газете Сибирского военного округа «Советский воин» был главным редактором мой очень близкий друг полковник Борис Чистов, страстный почитатель творчества Высоцкого. 
Однако Владимир Семенович более, чем скептически отнесся к такому предложению. Возразил типа того, что если, мол, меня в гражданских газетах и журналах не печатают, то в военных и подавно. Я настаивал, дал ему подготовленный материал, но Володя осадил меня своим обычным: «Мишаня, не напрягай!»
Однажды за очередной рюмкой я пожаловался Янкловичу: дескать, смотрит на меня Высоцкий, как на салагу. Каково же было мое удивление, когда Валера достал из ящика стола мой материал, подписанный Высоцким: «Воинам-сибирякам добра желаю»!
= На, капитан! И будешь ты непременно майором! — сказал, смеясь Янклович.- Это не мои – Володины слова!
Материал «Многоликая муза Высоцкого» под рубрикой «Встречи для вас» был опубликован. (Газета с автографом барда сейчас в его музее). Мой друг Чистов, естественно, получил выговор от ГлавПУра, зато мои котировки в театре и пред Высоцким значительно повысились. Каждая встреча с ним по-прежнему была для меня праздником. Жаль лишь, что дневник я тогда вел не просто из рук вон плохо — преступно. Однако все, что говорил при мне Владимир Семёнович, записывал.*
После смерти Владимира Семеновича, я написал книгу «Босая душа или Штрихи к портрету Высоцкого». Отрывки из неё опубликовал в журнале «Радуга». Там познакомился с редактором Юрием Цюпой. Прежде чем приступить к работе над моей рукописью, Юрий Иванович поставил условие: «Пусть тебе напишет предисловие отец Высоцкого. Против такого «тарана» не устоит не только редколлегия моей «Радуги», но и любая иная литературная крепость! Я попросил Янкловича посмотреть «Босую душу» и познакомить меня с отцом Высоцкого. На Валерия Павловича восторга моя писанина не произвела: «Для меня здесь ничего нового нет,- сказал,- а твое желание законтачить с Семеном – просто заведомая глупость. Намаешься со стариком. Там уже сплошные комплексы. Впрочем, запиши телефон: 221-04-01» 
Как в воду глядел Янклович. Долго и нудно я уговаривал сердитого, вспыльчивого как спичка Высоцкого старшего прочитать мною написанное. И потом еще дольше корил себя за недальновидную настойчивость. Хотя с другой стороны, как знать. Да и прав поэт, наверное, утверждавший, что «провиденью видно всегда дальше нашего куцего взора»…
Полковник в отставке Семен Владимирович Высоцкий продолжительное время не одобрял поступки и вообще жизненную философию своего сына. Однажды, после пары рюмок коньяку, даже признался мне, что из-за Володи у него «сикось-накось» пошла служба. Генералом не стал, хотя закончил академию Генерального штаба, и все его пятнадцать однокашников из заочной группы лампасы получили. Однако после смерти сына отец, к слову, весьма неглупый человек, кардинально пересмотрел свое отношение и к своему, как ему когда-то казалось, непутевому отпрыску, и, главное, к его неординарному творчеству.
Вот это признание дорогого стоит: «Я прошел всю войну, всякое видел. И могу сказать, что сын был храбрее меня, своего отца. И храбрее, мужественнее многих. Почему? Да потому, что и я, и все мы видели и недостатки, и несправедливость, и глупость людей, нередко высокопоставленных. Но молчали. Если и говорили, то только в застолье да в коридорах между собой. А он не побоялся открыто сказать обо всем этом. И не с надрывом, а на пределе голоса и сердца. Внешний эффект, поза не были присущи поэту, певцу и артисту Высоцкому — главным в своей жизни и своем творчестве он считал честность и мужество. Он был настоящим патриотом».
На столь решительную переоценку ценностей наложилась еще и трагически нелепая смерть второй, чрезвычайно любимой жены Семена Владимировича — Евгении Степановны ЛИХАЛАТОВОЙ, с которой он познакомился на войне. (Женщину убила сосулька, упавшая с крыши собственного дома). Кроме всего прочего Высоцкого старшего начали донимать фронтовые раны. И без того с характером не сахар, Семен Владимирович стал свиреп и раздражителен до крайности. Читая «Босую душу» даже не в очках, а с лупой в руках (на самом деле с лупой!), он натурально терроризировал бедолагу-автора своими придирками и замечаниями. Доставал меня, что называется, из-под земли. Однажды дозвонился ко мне в обкомовскую гостиницу… на Камчатке! И через двенадцать тысяч километров отчитывал: «Ну что за ху…ю ты тут понаписывал?! Да не могло быть такого, мудило! Это ж как, б…дь, надо не любить моего сына, чтобы написать: «Лучшим его другом был Валерий Янклович»! Да пи…р твой Янклович, пи…р! Ты понимаешь это, мудак х…в? Он же по Нью-Йорку бегал, зараза, и продавал Володины рукописи по 50 баксов за листок. Мишка Шемякин его поэтому таким барыгой на куриных ножках изобразил. Лучшего друга нашел! Да я тебе, б…дь, не то что не подпишу эту хренотень, а порву ее сейчас на мелкие кусочки и спущу в унитаз! Ты меня понял, пе-есатель, х…в?! Какого х…я берешься за дело, которое тебе не по плечу? Развелось вас, высоцковедов, как собак не резаных на мою голову! Дустом бы вас поистреблять!
Нинку (первую жену, мать Володи — М.З.) он (то есть я) всюду повыпячивал! А доблесть ее только в том и состоит, что родила парня, а так в упор сына не видела. Вот почему ты не написал о Евгении Степановне, которая даже трубы себе, сердечная, зашила, чтобы других детей не рожать, чтобы только Володю растить?! Вот это я понимаю самоотверженность женщины!
— Семен Владимирович, побойтесь Бога! Но о трубах-то мне, откуда было знать? — растерянно вопрошал я.
— А обязан знать, коли берешься за такое дело! Ты сто раз спроси-переспроси меня, других людей, кто близко знал Володю, как это Крылов, Перевозчиков делают. Тогда и пиши. Нет, видит Бог: я почитаю-почитаю такую хренотень, да и сам за книгу о сыне возьмусь!
И запомни: нет и не было никакой Ксюши! Заруби это на своем хохлацком носу. Давай будем каждую его подстилку, каждую бля…ушку в историю тащить! Кто она такая твоя Ксюша? Ни сиськи, ни письки и жопа с кулачок. А ты ее тут изображаешь чуть ли не главной Володиной любовью. Я тебе, б…дь, дам любовь! Я тебе морду набью за такую клевету на сына, и любой суд меня оправдает! Писатель-самоучка е…аный!» 
Я уже был не рад, что связался со столь, мягко говоря, оригинальным рецензентом. К тому же Семен Владимирович показал-таки мою рукопись А.Е.КРЫЛОВУ, безусловно, первому и главному высоцковеду в стране, как первым и главным биографом барда со временем стал Валерий Перевозчиков, а хранителями его магнитофонных записей Александр Петраков и Михаил Крыжановский (все четверо они достаточно объемно будут представлены в моей книге) и Андрей тоже раздраконил мою, как я уже откровенно признавался, на самом деле не шибко могучую работу. Но что мне оставалось делать кроме, как терпеть. Не мог я хлопнуть дверью в сердцах по многим причинам. При этом шкурный интерес, связанный с публикацией повести в «Радуге», являлся причиной далеко не первостепенной: я согласен был от написанного вновь отказаться. Однажды, когда «Семен» (близкие и знакомые только так его величали) достал меня своими придирками по самое никуда, я ему прямо заявил: можете порвать мою «Душу» и спустить в унитаз, как грозились сделать, – я не обижусь.
«Да ладно тебе залупаться, — сказал тогда добродушно и примирительно Высоцкий. — Ну, погорячился я малость. Так для пользы же дела воспитываю тебя, дурака. Намерение-то у тебя хорошее, я, что ли не вижу, не понимаю. И пишешь ты о Володе как можешь душевно, как у тебя получается, пишешь. Херово, сынок, другое: тебе же, как Эдику Володарскому, обязательно хочется выпендриться. Чтобы потом все говорили: вон-де какой у нас Захарчук — орёл крутой! Каких фактов жареных наковырял. А я, видишь ли, об истории, о вечности думаю. Все-таки умные люди со временем отдадут предпочтение тому, что отец сказал о сыне, а не бредням Володиных собутыльников. Это ж понимать надо!»
После подобных рассуждений Высоцкого старшего, пожалуй, не все читатели «Комсомольской правды» в следующее признание и поверят, но факт остается фактом: со временем мы просто привязались друг к другу. Семен Владимирович отлично видел, что ничего, кроме искренней любви к Володе мною не движет: не кривил я душой, как перед сыном, так и перед отцом. Я и общался с ним как с отцом собственным. Далее, мы со старшим Высоцким принадлежали к одному корпоративному ведомству – Войскам противовоздушной обороны, что для него никогда пустым звуком не являлось. А с некоторых пор и вообще стали однополчанами, когда меня уже после августовского путча 1991 года назначили главным редактором журнала «Вестник ПВО». Высоцкий большую часть жизни прослужил в этих войсках. Из них же уволился с должности заместителя начальника связи Войск ПВО. Чистая, между прочим, генеральская должность была. Дом его по улице Кирова одним концом был обращен к штабу Московского округа ПВО. После смерти второй жены он регулярно ходил туда обедать, поскольку не очень любил возиться на кухне, хотя сам себе и готовил. Наконец, хоть и в разное время, но у нас с ним был один и тот же водитель служебной автомашины «Волга» — ныне здравствующий Виктор Иванович ВОЛКОВ! Семен Владимирович последнее обстоятельство полагал, чуть ли не мистическим, необычным — точно: «Ну, надо же, б…дь, — не раз повторял удивленно, — чтобы так судьба распорядилась: и тебя, и меня Витя возил. То есть, наши с тобой жизни были в его руках! А то бы я х…й стал с тобой якшаться. Тем более, никогда бы не подарил тебе двухтомник Володин. У меня их и осталось-то штук десять не больше. Хорошо, если умру, а когда даст Бог жизни, и где я тогда возьму эти книги? Они же — золотые, ты хоть это понимаешь — зо-ло-ты-е!»
С некоторых пор показушный гнев и редко обоснованная сердитость Высоцкого перестали меня так уж сильно волновать, да и на убыль они пошли стремительно. Старик, слава Богу, понял, что перед ним не корыстолюбивый шустряк-самоучка, пытающийся выудить из благодатной ситуации пользу. Я продолжал к нему наведываться даже и после того, как он все ж таки прочитал рукопись и написал такое предисловие: «Судить да рядить о Володе сейчас стало модно. Прежде всего, поэтому я не даю никаким публикациям о сыне ни предисловий, ни послесловий. Не делаю исключения и для этой рукописи, хотя прочитал ее и поправил. Все, что здесь теперь написано – правда». И — подпись, которая всеми прочитывалась как С Зысоцкий (буквы «С» и «В» Семен Владимирович соединял таким замысловатым образом, что получалось «З»). 
Окруженный родственниками покойной жены, которых, похоже, откровенно недолюбливал, он как бы в пику им частенько закрывался в комнате только со мной. Много рассказывал о своей жизни и службе: «Мне погоны и карьера, сынок, кровью и потом достались. Одна война чего стоит. Сколько раз подле меня смерть впереди, сзади и сбоку стояла – этого тебе никакими словами не пересказать. А потом и развод не укрепил моего служебного положения. Не раз меня упрекали: коммунист, а жену с ребенком бросил. Идиоты, дебилы! Да я никогда с сыном не разлучался! Вместе с Евгенией Степановной мы холили его и лелеяли, на ноги поставили, вырастили, выучили. Этого даже Нинка, моя бывшая супруга, никогда не отрицала. Наоборот всегда подчеркивала, что у отца он жил как сыр в масле. И это, сынок, святая правда. Нинка бы в жизни не дала пацану того, что дали мы с Женей. В народе ведь не зря говорится: не та мама, что родила, а та, что воспитала. И Володя это понимал, конечно, очень даже хорошо понимал. Но об этом мало теперь говорят и пишут. Как же: при живой матери они, видите ли, будут прославлять мачеху! И ты о том же своим хохлацким умишком, небось, кумекал, когда Нинке напел глупых дифирамбов аж на несколько страниц…»
Я пытался возражать в том смысле, что с Евгенией Степановной никогда даже не встречался, а у Нины Максимовны не раз бывал, она мне много порассказала о Володе, ни разу, при этом ни пол словом недобрым не обмолвившись о бывшем муже…
«А ты, простофиля, и уши развесил! Так почему же, в конце концов, ко мне приперся? Иди к Нинке и пусть она возится с твоей дерьмовой писаниной. Ан, нет, ты хорошо понимаешь, что мое слово сейчас самое весомое и веское, если речь идет о моем сыне. А раз так, то сиди и не вякай. И делай все, как я говорю, тем более, что зла тебе я не желаю. Поэтому запомни: никакой наркоты, никакого блядства рядом со светлым именем сына я не допущу. На следующий день после его смерти знаешь, какой я бой выдержал. Ого-го! Толпы «законников», как шакалы набросились: давайте отвезем тело в морг на вскрытие. А я им, б…дям, так и сказал: только через мой труп получите труп сына! Этой сволоте тоже «жаренного» хотелось. Документально, видишь ли, намеревались подтвердить, что Володя принимал наркотики. Может быть, он пару раз там и вкололся, — отрицать не стану, но чтобы был законченным наркоманом – с этим я никогда не соглашусь. И никаких документальных свидетельств, благодаря мне, на сей счет в природе не существует. А кто распространяет гнусную клевету на сына, то это уже на его совести. Вот так-то!
… Эх, Володя, Володя. Не всегда мы, правда, понимали друг друга. Ругались, было дело. И это факт, что я генералом не стал именно потому, что мне не раз тыкали в морду Володиными песнями. Мол, антисоветчик, вражина, клеветник ваш сын. И до тех пор, покуда он будет заниматься подрывной деятельностью против страны и народа, вам генерала не видеть, как собственных ушей. Вот так, открытым текстом мне много раз говорили мои начальники-суки! Да я и сам не единожды беседовал на высоких тонах с Володей на эту тему, чего уж там юлить. Ну время такое было, куда ж ты его денешь! Только вот теперь думаю: как хорошо, что не стал я нахрапом сына править под свой аршин. Ну, предположим, получил бы я те сраные лампасы и шитые звездочки на погонах. Ну и что? Ведь это же такое говно на фоне замечательного творчества сына, что даже говорить не о чем.
Нет-нет, ты это не пиши, не пиши. Это я для твоего кругозора говорю, чтобы ты понимал, почему я так строго стою на страже интересов покойного сына. Он — уже история. Пусть близкая, почти что руками ее еще потрогать можно, но это уже история. И мы с тобой за нее несем ответственность, коль вместе хотим выпустить такую большую повесть «Босая душа»… 
Честное слово, мне этот твой заголовок очень нравится… Действительно у Володи босая, очень ранимая душа была, и я, родной отец его, не всегда это понимал, прости меня Господи, грешного…»
Рукописью моей Высоцкий-редактор занимался что-то около трех месяцев. И за это время обкорнал ее почти на три печатных листа! Правда, что никогда не самовольничал. Переписывая что-либо, выбрасывая или просто меняя акценты, кипятился, ругался, но всегда, буквально по каждой измененной строке, ставил меня в известность. Например, взял и выбросил приличный эпизод с дачным отоплением. «Ну, что ты, мудило, — сказал, — сыну в кореша-слуги набиваешься. До Янкловича тебе все равно, как до Киева пешком, а люди подумают, что Володя хапугой был. Никто же не станет вникать в то, что ты сам со щенячьим восторгом взялся за то дерьмовое отопление, которым Володя и не воспользовался ни разу в жизни!»
И опять же никакие мои контраргументы во внимание не принимались. Тем более что в чем-то Высоцкий старший был и тут прав. Я действительно согласен был находиться при его сыне хоть денщиком, хоть сантехником, хоть на всяких побегушках. Я же взялся за починку отопления, совершенно ничего в нем не смысля, и оно, в конце концов, было без меня запущено. Но, Боже ж ты мой, как я гордился той своей работой — этого тебе, читатель, словами не передать!
Моя жена Татьяна даже со временем вывела такую закономерность. Тебя, говорит, сразу можно уводить из хмельной компании, когда ты начинаешь хвастаться тем, что чинил отопление у Высоцкого: значит напился. И, пожалуй, супруга права. Трезвый я всегда понимаю всю пропасть, которая существовала между мной и Высоцким, а когда выпью, пропасть та сразу мелеет, и я ее одним прыжком запросто перемахиваю. Тем более, если к тому меня понуждают благодарные слушатели в разгоряченной компании. При том ведь, что мне даже привирать особенно не надо. Отопление я действительно чинил, и о том весь Театр на Таганке знал, как знали в театре об особом ко мне отношении Высоцкого. А то, что неделю моего отсутствия в академии прикрывал Анатолий Утыльев, так это он сам может подтвердить когда угодно и кому угодно.
«Какого цвета моя ложь,/ когда с лихвою пьян?/ Когда стакан и с вилкой нож/ наверстывают план/ застолья долгого? Мое/ ли в прочих словесах/ летит завидное вранье?/ На всех ли парусах?/ Какую меру впопыхах/ пытаюсь превзойти?/ Чью веру и на чьих правах/ поворотить с пути?/ Какого черта и рожна/ плутаю стороной,/ где лишь мелодия нежна/ ко мне любой ценой?»
Всегда вспоминаю эти строки моего друга-поэта Юрия ПЕРФИЛЬЕВА, когда думаю о Володе Высоцком. А чем старше становлюсь, тем больше о нем думаю… 
Да, а, вновь возвращаясь к моему строгому редактору Семену Владимировичу Высоцкому, замечу, что еще он всюду вымарал Янкловича, как врага народа. Слишком его возмущало то, что Валерий Павлович, постоянно обхаживая мать поэта Нину Максимовну, на него, отца, практически не обращал никакого внимания. А пробивной, как танк, Янклович действительно очень много сделал для матери Володи в плане ее бытового обустройства. И если старушка оказалась в итоге долгожительницей (прожила почти девяносто два года, умерла в 2003 году и похоронена возле сына – М.З.), то не в последнюю очередь благодаря по-настоящему сыновним заботам о ней Янкловича – это уже я где угодно готов утверждать. Что же касается Володи, то Валера при нем несколько лет был и первым слугой, и первым советчиком, и первым собутыльником, и первым другом. Санчо Пансо не сделал столько для Дон Кихота, сколько сделал Янклович для Высоцкого. И данный факт, кроме Высоцкого старшего, редко кто осмелится оспаривать. Тем не менее, в журнальном варианте моей повести нет даже упоминания о Янкловиче, на руках которого Владимир Семенович практически умер, которого артист, бард и поэт на самом деле ценил едва ли не выше всех своих многочисленных друзей, знакомцев, за исключением, может быть Вадима Туманова. И это святая правда, даже не смотря на то, что порядочностью в понимании Высоцкого старшего Янклович, скорее всего, не обладал и не обладает.
Валера по сию пору носит на груди железку-медальончик, на которой выгравированы чрезвычайно теплые, просто-таки проникновенные слова Владимира Семеновича в его адрес: «Дорогой мой друг, Валерка! Если бы тебя не было на этой земле, нечего бы и мне на ней горло драть. Вдруг улечу сегодня. А посему – будь счастлив! А про дружбу и говорить не стоит. Твой Высоцкий».
Но даже и такой аргумент на Высоцкого старшего не подействовал. Он мне по-солдатски отрубил: «Янклович все это сам придумал и бляшку специально смастерил, чтобы цену себе набить и чтобы считаться лучшим другом Володи. А так Валера — всего лишь шестерка: был, есть и будет». 
Не стал я в те времена доказывать Семену Владимировичу обратное. Ничего не сообщил ему и о том, что при жизни Высоцкого Валерий Павлович ко мне всегда относился если и не равнодушно, то уж с нагловатым высокомерием — точно. Радикально изменил свое отношение лишь после смерти барда: мы с Янкловичем не то, чтобы подружились, но как-то душевно потеплели друг к другу. Думается, не в последнюю очередь потому, что я за все годы после смерти Высоцкого не примкнул ни к одному из многочисленных посмертных кланов поэта, барда и артиста. Хотя с другой стороны я хорошо отдаю себе отчет в том, что вряд ли бы усилил собой хоть один из тех самых кланов, которых действительно с добрый десяток наберется.
Что же касается Янкловича, то здесь возьму на себя смелость на заявление более, чем серьезное. И заключается оно в том, что у Владимира Высоцкого на самом деле было очень много друзей и приятелей. О некоторых из них я в разной степени подробностей, но напомню читателю в продолжение своей повести. Однако Янклович в биографии Высоцкого, как уже говорилось, все-таки особь статья. И об этом я тоже еще должен написать, чтобы восстановить справедливость.
Опять же нет в моей «Босой душе» даже намека на последнюю любовь Высоцкого — Ксюшу. А зря. Хоть их и разделяли 22 года: ему было около сорока, ей – 18, но для нее то была любовь первая и, судя по всему, очень сильная любовь. (Оксана Афанасьева, дочь литератора Афанасьева-Севастьянова, много писавшего для эстрады. Через два года после смерти Высоцкого вышла замуж за Леонида Ярмольника. – М.З.) Матерясь и возмущаясь, Владимир Семенович всюду вымарал Ксюшу, проклиная ее, как чуть ли не исчадие ада. Между тем Володя ее любил такой испепеляющей любовью, что я даже боюсь ее описывать, к ней прикасаться. Да и по жизни Оксана оказалась во всех отношениях отличной девушкой, женщиной, матерью. Сейчас у них с Леней Яромольником – чудная дочь Александра, пошедшая по стопам матери. К слову, Ксюша очень известный в стране художник-дизайнер. Закончила в свое время Калининское декоративно-прикладное художественное училище, в котором училась и моя старшая дочь Наталья. И еще такой факт: мама поэта Высоцкого Ксюшу сердечно признавала, как любимую девушку сына. То есть, читатель «Комсомольской правды», должно быть, понимает, как все сложно и неоднозначно обстояло в жизни поэта и в жизни людей, его окружавших. 
Со скрипом зубовным Семен Владимирович еще оставил в моей повести рассказ о Марине Влади и то с условием, что лично сам добавит к ее портрету несколько собственных далеко, как оказалось, не светлых красок, на коих тоже есть смысл остановиться. 
Он всегда с ярым возмущением говорил мне: «Ты посмотри, как эта хитрая стерва всю дорогу долбит одну и ту же тему: «Как я его любила и как спасала». И вообще у нее как-то так в продолжение всего повествования получается, что Володя только пил беспробудно, в литературе был дуб дубом, да еще кое-как в театре играл. Но тут пришла заморская красавица писаная-переписанная и по щучьему велению сделала из русского дурачка Емельки-Высоцкого мировую известность. Не слабо, да? А еще, обрати внимание, из книги по всему так выходит, что эта потаскушка якобы открыла сыну заграничный рай, где, заметь, везде его возила, все показывала, словом, руководила им по жизни. Во всех путешествиях только она, падла, за рулем. Да Володя был от Бога водителем!
А вот-вот, читай, что еще она пишет: «В 30 лет ты был талантливым человеком, автором нескольких красивых песен. В 42 года — ты поэт, оставивший человечеству свое творчество». Ну не сука! Во-первых, что значит «красивых песен»? Да у сына отродясь не было «красивых», а были только дельные, проникновенные, за душу берущие песни. Во-вторых, откуда ты такая умная разумная взялась на наши головы? Известно ли тебе, подстилке киношной, что Володя «Штрафные батальоны» в 64-м, а «Братские могилы» в 65-х годах написал. Ты еще, колдунья говенная, под стол пешком ходила. Может быть, без тебя он бы гораздо больше написал и дольше прожил на этом свете, но ты его, стерва, в могилу и свела!
Надгробие наше на могиле сына, в которое я вложил все свои и Евгении Степановны сбережения, эта проститутка обозвала «наглой позолоченной статуей». Да ты сама наглая как базарная торговка! Это ж надо, как перед всем миром обнажиться в своей книжонке паскудной! Ни стыда, ни совести у бабы!
Обо мне посмотри, что пишет: «Жизнь его, — то есть моя, понимаешь, — приобрела значимость в этом замкнутом мирке. Десяток офицерских семей там живет под перекрестным наблюдением. От них несет лицемерием пополам с водкой». Да кто она такая, эта сыкуха е…анная, чтобы мне, прошедшему всю войну, раненному, почетному гражданину чехословацкого города Кладно, кавалеру 26 государственных наград говорить это? Да в гробу я ее видел после этого! И ей ли, стерве, ковыряться в моих отношениях с сыном? Так после всего этого она еще посмела мне заявить: давайте, мол, Семен Владимирович, не будем ссориться у Володиной могилы. Вот ты скажи мне: может ли быть большая беспардонность? Сам в могилу уйду, а ей руки не подам! И самое главное она не понимает, как насрала нам всем в душу и живым и мертвым — вот что, сынок, обидно!»
…Семен Владимирович не надолго пережил свою любовь, «милую, незабвенную мою, единственную Женечку». Умер он на 82-м году жизни. Завещал похоронить свой прах в могиле второй жены на Ваганьковском. Что и было сделано. На их могиле – две стелы в притык с барельефами. У фронтовика, кстати, была альтернатива: почить рядом с сыном. Но такой вариант им даже не рассматривался…

*
Фразы, записанные мной за Высоцким
«+ Во всяком самоубийстве есть своя высота и непостижимость резонов для тех, кто остался жить.
+ Мне не нужен твой шаг навстречу. Шажок сделай – спасибо скажу.
+ Речь зашла о каком-то коллективном письме. Владимир Семенович заметил: «Это – клановая обида. Еще Гоголь писал, что стоит в России сказать что-нибудь эдакое об одном коллежском асессоре, как все коллежские асессоры от Петербурга до Камчатки принимают реченое на свой счет».
+ Понимаете, братцы, Пушкин – это бездонное синее небо над головой. А Гоголь – космос.
+ Подоплеки всех сложностей – просты и незамысловаты.
+ Не обещай того, чем не владеешь.
+ — Знаешь, Мишаня, что было самым главным на войне?
= Простите, Владимир Семенович, но мне известно лишь, что самое главное в танке…
= Это и мне известно: не бздеть. Но на войне, брат, главное заключалось в том, чтобы уцелеть!
+ В мирное время дезертирство простить можно, в военное – никогда.
+ Высоцкий процитировал строки, восхищаясь их аллитерацией: «Стихия свободной стихии/ С свободной стихией стиха». (Я постеснялся спросить, чьи это стихи. Много позже установил: Пастернака).
+ В мою глотку многие бы и с удовольствием воткнули кляп. Не получается! Так они, суки, долго и в засос меня целуют, чтобы я подольше не мог говорить и петь! 
+ В мыслях и думах мы все – преступники.
+ Ребятки, да пыль во всем мире одинакового цвета!
+ А если поэзия не песенна, то это и не поэзия вовсе.
+ Жажда веры – самая неутолимая жажда.
+ И вот хочешь верить в нашу историю, а не получается.
+ Даже, когда сытно ешь и сладко пьешь, о суме и тюрьме помни.
+ Вообще-то должен вам заметить, что дядюшка Джо — так Сталина величал Черчилль — писал очень даже недурственные стихи.
+ Сталин был злой волшебник.
+ Гений и злодейство – две вещи несовместные? А очень даже совместные.
+ Я давно убедился: горы уважают друг друга. 
+ Так и жизнь прожил, не задирая головы.
+ Героизм и тот может быть жалким.
+ Хороший анекдот – это смешная мысль в тюбике.
+ Обстоятельней всех в душах людишек поковырялся Федор Михайлович (Достоевский).
+ Вокруг всякой роли надо пахать нивку. Кругами. И чем шире борозды будут, тем глубже роль получится.
+ Трусость поэтам надо прощать. 
+ Слушать эпоху! Какая глупость несусветная! Слушать надо человека.
+ У Шота Руставели витязь на самом деле в барсовой шкуре. В крайнем случае – в леопардовой, но уж никак не в тигровой, как нам со школьной скамьи талдычат.
+ Так щедро лжет, что поневоле ему веришь.
+ Часто грею душу послевоенным детством.
+ А ты сам себе придумай Бога.
+ Гамлетовская тяжелая связь времен.
+ Поэзия не любит натуральных величин. 
+ Это, возможно, правда, но очень уж неумело размалеванная.
+ Наш ЮП (Любимов Юр.Петр.) не понимает, что деспотизм столь же непродуктивен, как и эгоизм. А еще деспотизм близорук от того именно, что уверен в своей дальнозоркости.
+ Бог простит мое неверие. 
+ А Ваня Карамазов не зря говорил, что вопросы о Боге совершенно несвойственные для постижения уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях.
+ «Если Бога нет, то все позволено» — именно такой мысли, ребятки, и нет у Достоевского. Это уже потом ушлые толкователи ее вывели из всего написанного Федором Михайловичем.
+ Есть поэзия салютов, а есть поэзия зарниц. 
+ Чтобы милость к падшим призывать, нужна очень большая смелость.
+ И тогда я себе любимому сказал: «Володя, не вмешивайся в это гиблое дело!»
+ Ну и что? Вон у Лермонтова «знакомый труп» лежал в долине, а стихи-то настоящие!
+ Задолго до атомной бомбы мир убоялся наших ГУЛАГов.
+ Жить лучше в мире «созданном вторично». И здесь я солидарен с Гамлетом и Пастернаком.
+ Мне понравились его рассуждения насчет того, что закон – это столб. Перепрыгнуть нельзя, но обойти всегда можно. 
+ Естественная скованность социализма.
+ Тут права на все сто Цветаева, сказавшая, что нельзя быть поэтом в душе, как нельзя быть боксером в душе. Умеешь драться – выходи на ринг и дерись, а не скули и не хныкай.
+ Поймите, ребята, времена были такие, когда великодушие во всех проявлениях считалось слабостью, а беспощадность во всех вариантах – силой. Нам поэтому многое из тех времен не понять.
+ Истина обычно бывает тиха и скромна, а нам подавай непременно боевитую истину, чтоб через литавры звенела…

https://www.facebook.com/

 

на сайте супер гдз 7 класс решебник русский 4 скачать гдз по немецкому решебник рус 8 класс решение задач интернет решебник по математике бесплатное решебник татар теле 2 класс английский решебник карпюк алла несвит 5 класс решебник гдз пименова решение задач по математике зубарева учебник по русскому гдз гдз тут класс 7 афанасьева решебник задачи гдз тут гдз по химии класс рудзитис решебник по алгебра 7 класс решебник 2011 гдз голицынский решебник по обж 11 класс здесь здесь sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap
ссылка sitemap