К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 8

8. «Окруженцы»

 

I.

 

Во многом внутренняя политика Советского Союза определялась внешними факторами. Задуманная сначала как некий бикфордов шнур мировой революции, революция в России с самого начала пристально и заинтересованно всматривалась в окружающий мир, ища поддержки. Потом,  оставшись в одиночестве, начала смотреть на заграницу как вполне реальный  источник опасности для молодого государства, потом как лидер целого международного движения, а затем и лагеря приобретенных союзников. Который тоже был окружен «силами реакции», угрожавших этому кружку  единомышленников.

Жизнь гражданина СССР проходила в уникальной атмосфере, говоря словами Ф. Достоевского, «всемирной отзывчивости» – только отзывчивости, переложенной на современный политический момент. Государство четко реагировало на то, что ему необходимо, и давало импульс во внутренней политике – где идеологические друзья страны, а где ее геополитические противники, которые, кстати, были вполне реальные. В любом случае, в обществе царила психология осажденной крепости, а значит – и присутствовал риск при вылазках в стан врага, и внутренние изменники, мечтающие открыть врагу ворота.

Сам-то основатель Советского государства миру был открыт и жизнь за рубежом знал не понаслышке. До революции В. Ленин объездил почти всю Европу. Хотя бы бегло взглянем на перечень городов и курортных мест, где побывал вождь рабочего класса В. Ульянов: Берлин, Лейпциг, Мюнхен, Нюрнберг, Штутгарт (Германия); Брюссель (Бельгия); Вена, Зальцбург (Австрия); Краков, Поронин, Закопане (Польша); Женева, Берн, Базель, Зоренберг, Изельтвальд, Кларан, Люцерн, Лозанна, Лакде Бре, Фрутиген, Цюрих (Швейцария); Копенгаген (Дания); Лондон (Англия); Остров Капри, Неаполь (Италия); Прага, Брно (Чехия); Париж, Бомбон, Лонжюмо, Марсель, Фонтебло, Порник, Ницца (Франция); Стокгольм, Мальме, Троллеборг, Хапаранда (Швеция)… Советский человек о таком списке мог бы только мечтать.

Борец за народное счастье свободно ездил по Европе, развлекался, охотился и без угрызения совести тратил деньги, которые сполна взымались с крестьян, арендовавших земли Ульяновых в деревни Кокушкино и хуторе близ деревни Алакаевка под Самарой. Кстати сказать, этот хутор, площадью 83,5 десятин (более91 га), мать Ленина купила уже после смерти кормильца большой семьи Ульяновых, Ильи Николаевича, – в 1889 году. Приплюсуем сюда пенсию, которую Мария Александровна получала за покойного мужа. Пенсия составляла 100 рублей в месяц – большие деньги по тем временам. Для сравнения – Ленин в Шушенском жил на 8 рублей в месяц (1).

Ленин был вполне западником и по своему воспитанию, жизненному опыту и философии. В его понимании Россия являлась лишь подручным средством для достижения мировой революции, предрекаемой самой передовой теоретической мыслью германской социал-демократии. Следует лишь продержаться до социального переворота в Германии. Для Ленина грядущая германская революция по своему значению была «неизмеримо важнее нашей». Вина Ленина, в конечном счете, и состояла в том, что он пожертвовал национальными интересами ради чего-то «неизмеримо более важного». И это не эмоции, а юридически закрепленная большевиками норма. В «Декларации об образовании СССР» провозглашалось: «Новое Советское государство открыто всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем», оно является «решительным шагом на пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику» (2).

Но реалии оказались диаметрально противоположными ожиданиям. Молодая республика неожиданно для себя оказалась в авангарде всемирного рабочего движения. Оглядываться на седобородых западных учителей было бессмысленно, революционная Россия пошла вне их предсказаний. Оказалось, что стройные теории западного социализма «эпизодические и местные, в большинстве случаев даже обусловленные минутными духовными интересами обитателей больших городов западноевропейского типа, а отнюдь не общеисторические вечные ценности» (О. Шпенглер). Российская действительность опровергла построения иностранных кабинетных мудрецов. Прошлое вынуждено получило новую идейную оценку. Теперь уже не индустриальный развитый Запад пробуждал к жизни сопредельные континенты, а некие «всемирные производительные силы». Это теоретически давало незападным режимам возможность встать в лидеры мирового прогресса.

Действительно новым для российской действительности стало то, что большевики (пусть и вынуждено) отошли от стереотипов дореволюционного образованного общества, раболепствовавшего перед «просвещенной» Европой, и заняли (по всем внешним признакам) наступательную в отношении Запада позицию. Теперь не Запад, а СССР провозглашался знаменосцем прогрессивных идей. «Социализм в одной стране» стал декларацией интеллектуальной независимости от Запада.

Более того, передовой, по отношению к старой Европе, характер российской революции признавали многие деятели и на самом Западе. Поначалу большевизм в его ранней (западнической)  фазе находил там даже определенную поддержку, хотя и меньшую, нежели буржуазно-демократическая Февральская революция, которую благосклонно приняли политики Франции и Англии. Любопытен в этом отношении анализ событий и их значения для  Запада, сделанный по свежим следам великим английским писателем Г. Уэллсом. Из его книги «Россия во мгле» следует, что крестьянство в России своей численностью, влиянием и религией угрожает «просвещенному европейскому Западу». На основании своего мнения, этот влиятельный представитель «прогрессивной и просвещенной Европы» выдвинул тезис, который объективно оправдывал все репрессии советского режима в глазах Запада, а именно, что большевизм является для «западной городской цивилизации спасителем от распространения «варварства» диких крестьянских орд с Востока» (3).

Смешно, конечно, когда вчера и сегодня о цивилизации рассуждают европейцы, которые до середины 1930-х годов ХХ века показывали себе подобных людей иных рас в зоопарках. Ведь только в 1935 — 1936 годах в Европе были ликвидированы последние клетки с неграми в зоопарках – в Базеле и Турине. А до этого «белые», как бы «цивилизованные» люди, охотно ходили смотреть на «черных» в неволе (а также на индейцев и эскимосов). Даже этот факт показывает, насколько советское общество во многих социальных вопросах реально шло впереди западного капитализма. Можете представить, насколько революционен для Запада был советский фильм «Цирк», в котором громогласно провозглашалась равенство человеческих рас.

Что же касательно отношения к нам, скажем так: консервативные и ультраконсервативные силы Запада видели в появлении новой Советской республики непосредственную угрозу для себя, а левые круги смотрели за начинавшимся экспериментом с любопытством. Живейший интерес мира к советскому обществу 1920-х и 1930-х годов был связан с тем, что тогдашняя Европа еще не знала государства без эксплуатирующих классов, аристократической элиты. Собственно, смысл последовавшей вскоре «холодной войны» был в ликвидации этой реальной альтернативы. Ради уничтожения альтернативы советскому проекту приписывали все существующие и мнимые грехи «цивилизованного» общества – империализм, национальное угнетение, настойчиво подсказывая внемлющим, что в СССР царит тот же  капитализм, только с ЧК и без штанов. А раз так, то зачем нужна альтернатива? В конечном итоге, этот подход и победил в эпоху перестройки, провозгласившей возращение страны на «столбовую дорогу цивилизации».

 

II.

 

В начале своего пути русская революция раздвигала горизонты философской мысли, давала новое представление о социальном  устройстве, обрисовывала новые перспективы в искусстве  для послевоенной Европы. Со всей революционной убедительностью новый подход к жизни  декларировался в юном советском искусстве, – что дешевле, нежели реальные экономические достижения, и имеет мощный пропагандистский заряд. Например, когда летом 1925 года в Париже открылась Международная выставка декоративного искусства, фурор на ней произвела именно советская экспозиция. И. Эренбург: «Гвоздем выставки был наш павильон; его построил молодой архитектор-конструктивист К. С. Мельников. Как многое из того, что делали наши конструктивисты и лефовцы, павильон никак нельзя было назвать утверждением утилитаризма: по лестнице было трудно подниматься, косой дождь прорывался в помещение. Здание было выражением романтики первых революционных лет. Экспонаты в большинстве принадлежали «левым» художникам: макеты постановок Мейерхольда, Таирова, конструкции Родченко, ткани Л. Поповой, плакаты Лисицкого…» (5) Продвинутые парижане, сами законодатели мод, в то время считали советское искусство наиболее передовым в мире. Кроме выставки, утверждали их в этом мнении «Броненосец «Потемкин» С. Эйзенштейна, «Федра» А. Таирова, «Принцесса Турандот» Е. Вахтангова. В какой-то степени можно было говорить о воскрешении знаменитых «Русских сезонов» в Париже – только в новом исполнении.

Жадный интерес публики плюс недостаток информации о реальной жизни в СССР часто приводил к анекдотическим ситуациям. Скажем, повесть «Роковые яйца» М. Булгакова некоторыми западными СМИ была воспринята как описание реальных событий. С журналистами сыграла злую шутку манера автора в своей псевдодокументальной повести указывать точные даты, адреса, фамилии. Михаил Афанасьевич приводит настолько убедительные аргументы, оперирует такой массой деталей и живыми приметами времени, что этой истории поверили американские газеты и напечатали репортаж  о странных событиях в далекой России, как о реально произошедших. Во время пребывания в США это очень позабавило В. Маяковского. В беседе с корреспондентом газеты «Заря Востока» поэт прокомментировал ситуацию: «Американская пресса лжет, не считаясь с фактами, просто в погоне за сенсациями и рекламой. Так, например, в один прекрасный день в одной из газет появилось сообщения под сенсационным заголовком «Змеиные яйца в Москве», которое оказалось изложением одного из рассказов  Булгакова» (6). Тема «Змеиные яйца в Москве» значилась во многих афишах вечеров Маяковского, посвященных его поездке в  Америку.

Европейские правые политики и общественные деятели, как уже сказано, видели в СССР врага, разносчика всемирной анархии (что впервые в послереволюционные годы, пожалуй, соответствовало действительности). Большевизации приходилось опасаться всерьез, а потому на Западе принимались энергичные меры по созданию санитарного кордона из стран-литмитрофов вокруг Советского Союза и его экономической блокаде. По сути, Запад создал тогда в СССР автаркию автоматически – просто заблокировав СССР от внешнего мира.

Сегодня считается, что Сталин был сторонником максимальной закрытости страны от внешнего мира. Отчасти это так, он часто упоминал о необходимости опоры на собственные силы. Но считал ли он, что внешняя торговля нецелесообразна? Нет, наоборот, молодая республика стремилась к ней. Однако после революции у нас почти не было товаров для экспорта. За жизненно необходимый импорт платить приходилось золотом[1], роль которого в международной финансовой системе была гораздо выше, чем сейчас. А золота мало, и оно, словно пылесосом, втягивается (как и во времена Николая II) за границу. У советского режима не оставалось выхода, как начать автономное, самостоятельное плавание в неизвестность. Так рождалась индустриализация.

Правящие классы Запада, сидящие на пороховой бочке мирового рабочего движения, усиленно подпитываемого из Москвы, внимательно наблюдали за  внутренними метаморфозами политической и экономической жизни в СССР, пытаясь предугадать дальнейшие действия красного гиганта. Предчувствуя важные события, в страну зачастили иностранные туристы, гости  и аналитики – будущие «советологи» и «кремлеведы». Ильф и Петров дают точный портрет одного из таких аналитиков:

Я восхищен, сказал профессор, все строительство, которое я видел в СССР,  грандиозно. Я не сомневаюсь в том, что пятилетка будет выполнена. Я об этом буду писать.

Об этом через полгода он действительно выпустил  книгу, в которой на двухстах  страницах доказывал, что пятилетка будет выполнена в намеченные сроки и что СССР станет одной из самых мощных индустриальных стран. А на двухсот первой странице профессор заявил, что именно по этой причине Страну Советов нужно как можно скорее уничтожить, иначе она  принесет естественную гибель капиталистическому обществу.

От СССР исходила опасность, прежде всего, идеологическая. Мы призывали в смене существующих на Западе государственных институтов, развалу колониальных империй, всемирному братству трудящихся. Правящие элиты Запада – в рамках непрекращающейся идеологической войны – плели антисоветские заговоры и устраивали провокации. Убийства советских представителей разного ранга за рубежом являлись повседневностью. И эти реалии необъявленной войны также находили отражение в нашей литературе. Например, после трагической гибели  советского дипломатического курьера Т. Нетте при защите диппочты в феврале 1926 года появилось знаменитое стихотворение В. Маяковского «Товарищу Нетте – пароходу и человеку». Тот же мотив мы улавливаем даже в стихах о Гавриле в «12 стульях»:  «История о Гавриле была заключена в семьдесят две строки. В конце стихотворения  письмоносец  Гаврила, сраженный  пулей фашиста, все же доставляет письмо по адресу.

Где же происходило дело? – спросили Ляписа. Вопрос был законный. В СССР нет фашистов, за границей нет  Гаврил,  членов союза работников связи.

В  чем  дело? сказал Ляпис. Дело происходит, конечно, у нас, а фашист переодетый».

Гаврила комичен, но ведь Теодора Нетте действительно убили! И фашисты – не выдумка. Фашисты, будучи крайней формой антикоммунизма и национализма, появились в Европе как реакция на коммунистическую угрозу. Их приход к власти, сначала в Италии, а потом их  последышей – немецких нацистов – в Германии, определил политическую карту континента на два десятилетия вперед. Значение этого противостояния остро ощущалось еще в начале 1920-х годов, тот же  М. Булгаков записывал в сентябре 1923 года: «В Болгарии идет междоусобица. Идут бои с коммунистами! Врангелевцы участвуют, защищая правительство. Для меня нет никаких сомнений в том, что эти второстепенные славянские государства, столь же дикие, как и Россия, представляют великолепную почву для коммунизма. Наши газеты всячески раздувают события, хотя, кто знает, может быть, действительно, мир раскалывается на две части – коммунизм и фашизм». И там же: «Центр фашизма в руках Кара, играющего роль диктатора, и Гитлера, составляющего какой-то «Союз» (7). Вначале речь идет о правом немецком политике Густаве фон Каре, но любопытно, что здесь мы уже натыкаемся на упоминание об А. Гитлере – советская пресса о нем заинтересованно  пишет.

Внимание к  Германии, стране так и не состоявшейся социалистической революции, и неугасающая надежда на ее свершение диктовали ревнивый интерес к судьбе ведущей  индустриальной державы Европы. Причем надежда сменилась острым разочарованием, поскольку  немцы не только не спешили пойти ленинским проторенным путем, но даже двинулись в противоположном  направлении: «Я пошел на собрание нацистов; происходило оно в пивной. Глаза ел дым дешевых сигар. Какой-то нацист, размахивая большими руками, долго кричал, что немцам надоело голодать, что хорошо живут только евреи, что союзники ограбили Германию, нужно расколотить французов и поляков. В России тоже хозяйничают евреи, – значит, придется всыпать и русским. Гитлер покажет миру, что такое немецкий социализм…, – на закате жизни вспоминал ситуацию в Веймарской республике И. Эренбург. – Много рабочих, и от этого нестерпимо больно. Конечно, я знал и прежде, что среди нацистов немало рабочих, но одно дело прочитать об этом в газете, другое – увидеть. Разве скажешь, что этот пожилой рабочий – фашист? Хорошее печальное лицо, видно, что ему не сладко» (8). Ну что ж, нацизм и национализм удел не только законченных мерзавцев, хотя – рано или поздно – логика развития идеи собственного превосходства к этому приведёт.

Растущая военная напряженность четко прослеживается в литературных произведениях 1920-х и 1930-х годов, в том числе, и рассматриваемых нами. Это и сцены учений, в разгар которых  Бендер упускает одевшего противогаз Корейко, и рефлекторная  реакция  безымянного жильца на хулиганство ведьмы-Маргариты, когда он в панике напяливает на себя такой же  противогаз. Кинохроника  эпохи  фиксирует даже  лошадей  в противогазах. Впрочем, с лошадями мы точно мы отвлеклись…

Противостояние советского (тогда абсолютно одинокого государства) и всего буржуазного мира ощущалось не только в области крайне радикальных политических течений, но и активных действиях антисоветской русской эмиграции, что также отраженно в мотивах появления Ипполита Матвеевича, воспринятого поначалу, как визит нелегала. Нелегальное прибытие эмигранта было одной из животрепещущих тем в советских СМИ. Так, в мае 1927 сообщалось о суде над неким Голубевым-Северским, присланным в Киев из Парижа для создания «монархической шпионской организации». В том же году газеты пишут о разгроме группы кутеповцев, переброшенных через финскую границу. Ненависть к эмигрантам, осколкам старой жизни четко ощущается в фельетоне И. Ильфа и Е. Петрова «Россия-Го», которые обзывают бывших соотечественников – ни много, ни мало – «мрачным скопищем неудачников, злобных психопатов и откровенных мерзавцев».   Население призывалось сотрудничать с властями в розыске эмигрантов-шпионов, что разжигало охотничьи инстинкты, заставляя подозревать белогвардейского агента во всяком необычном  человеке. Недаром в «Мастере и  Маргарите» Воланда и его свиту принимают за шпионов.

«Вы убийца и шпион», – обвиняет иностранного мага Бездомный. И, справедливости ради, заметим: основания быть настороже имелись – агентов иностранные разведки забрасывали десятками. Попытать счастья пробовали и многие русские эмигранты – кто по идейным, а кто по финансовым соображениям. И кое-кому из них даже удавалось достичь успеха. Можно вспомнить крупного польского шпиона по фамилии Полещук, которого польская разведка снабдила в 1920 году партбилетом погибшего в бою красноармейца и забросила в СССР. За двенадцать лет «Конару» (фамилия погибшего) удалось добраться до самого верха советской бюрократической иерархии и стать заместителем наркома сельского хозяйства. «Конар» и Ежов стали близкими друзьями, и не было тайной, что именно Ежов помог ему занять столь высокий пост. Разоблачили Полещука совершенно случайно: коммунист, знавший настоящего Конара, сообщил в ОГПУ, что заместитель наркома, выдающий себя за Конара, на самом деле другой человек.

Вообще с поляками, получившими независимость после распада Российской, Германской и Австро-Венгерской империй, сложились совершенно особые отношения: «Откуда и что это за географические новости?», – вспоминая о Польше, вопрошал Маяковский в стихах о советском паспорте. Бывшая часть Российской империи, которая сохранила буржуазный строй, наголову разбила Красную Армию и активно претендовала на роль  региональной  сверхдержавы,[2] Польша воспринималась как ближайшая заграница – зажиточная, но морально устаревшая. На ней можно и должно было показывать «продвинутость» бывшей метрополии по сравнению с буржуазным миром.  Так, прямо на советско-польской границе, разумеется, по советскую  сторону, красовалась  арка с вызывающей надписью «Коммунизм сметет все границы». Воздвигнут сей шедевр в Шепетовке, которая, до присоединения Западной Украины,  являлась последней железнодорожной станцией на советской территории. В то время Шепетовка считалась важным и процветающим городом, дверью из СССР в Европу, своеобразным Рубиконом, отделявшим жизнь советского человека от всего мира. Недаром разочарованный Остап  Бендер говорил, что «последний  город – это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана». И далее, устами Бендера, соавторы озвучивают, можно сказать, основной принцип отечественного изоляционизма: «Заграница  это миф о загробной жизни. Кто туда попадает, тот не возвращается». То есть, все «иностранное» враждебно живому, передовому, социалистическому; все, что связано с «иностранным», так или иначе, представляет опасность для живого, хотя и манит слабых сладким голосом, словно сирены Одиссея.

Кроме Польши, важной частью Российской империи, получившей вожделенную  независимость, а значит и свободу от социалистических экспериментов, стала Прибалтика. Когда Остап Бендер еще не разочаровался в своих мечтах, его планы касались и Прибалтики: «Его проекты были грандиозны: не то заграждение Голубого Нила плотиной, не то открытие игорного особняка в Риге с филиалами во всех лимитрофах».

Как и недавнее Царство Польское, бывшие балтийские провинции Российской империи  тоже находились в зоне особого внимания, становясь предметом сравнения двух путей развития частей единой некогда страны. Человека, попадавшего из голодной Советской России в Прибалтику, удивляло две вещи:  «Поражало обилие товаров и продуктов питания. Мы знали из нашей прессы, что в буржуазной Латвии крестьянам и рабочим жилось нелегко, что немецкие бароны, издавна обосновавшиеся в Прибалтике, наживались на дешевом труде простых людей, которые, конечно же, жили впроголодь. В нашем представлении жизнь там уж никак не лучше, чем в Москве – столице рабоче-крестьянского советского государства. Но то, что мы увидели на рынке, рядом с вокзалом, а также в многочисленных магазинах, казалось просто фантастическим. Причем все это было доступно даже для нашего тощего кошелька. Разнообразнейшая обувь, меховые пальто и куртки, костюмы и пуловеры, грампластинки, патефоны, радиолы и радиоприемники, горы фруктов и овощей, целые туши на крюках в мясных лавках – просто глаза разбегались» (В. Бережков) (9). И второе, неистребимый провинциализм сытых республик:  «После лихорадки строек, споров, поисков – всей той суеты обновления жизни, которая уже стала  привычным, нормальным ритмом нашего бытия, Прибалтика показалась мне замершей, тихой, почти спящей. Было ощущение, что я приехал не в Прибалтику, “не в заграницу”,  а в прошлое,  еще не очень далекое, но уже основательно забытое» (Л. Утесов) (10). Основной тезис: да, буржуазное общество дает сытость, но сытость эта животная, тупая, на самом деле – будущее за нами, увлеченными, горящими идеей новыми людьми!

Можно смеяться над наивностью советской молодежи, но именно таков был настрой, помогавший возводить новую страну, о чем мы вспоминали, рассказывая об энтузиазме первых пятилеток.

 

III.

 

Иное отношение, нежели к бывшим согражданам, испытывали жители СССР к извечным  геополитическим соперникам и законодателям мод – западноевропейским странам. Комплекс неполноценности  оборачивался драчливой задиристостью – вот мы вам покажем! Но показать, по большому счету, юная страна тогда ничего не могла, кроме живописных зрелищ и карикатур, по сути – голой, извините, задницы. Желание безнаказанно высмеять, укусить «сильных мира сего» воспринималось, с одной точки зрения, как воплощение народной демократии, с другой, открытый вызов старому порядку. На демонстрациях можно было наблюдать примерно одинаковый набор персонажей – кроме отечественных нэпманов, попов и белогвардейцев – известных западных политиков: «Труженики «Красного треугольника»: на своем автомобиле они соорудили гигантскую калошу – для «буржуев-капиталистов, попов, спекулянтов, и прочей мерзости. Название красноречиво: «Антанта в калоше»… Ленинградский зоосад: клетки, в одной кабан с надписью Керзон, волк Юз и лисица Макдональд» (11).

В 1923 году в СССР развернулась массовая кампания «Лордам по мордам» – против «ультиматума Керзона»[3]: «Человеку с неотягченной совестью приятно в такое утро выйти из  дому, помедлить минуту у ворот, вынуть из кармана коробочку спичек, на которой изображен самолет с кукишем вместо пропеллера и подписью “Ответ Керзону”». Николай Островский в повести «Как закалялась сталь» кукиш ретуширует:

– Товарищ большевик, дай прикурить, брось коробку спичек, – поляк-пограничник просит у советского солдата спички. «…И красноармеец, не оборачиваясь, бросает спичечную коробку:

– Оставь у себя, у меня есть.

Но из-за границы доносится:

– Нет, спасибо, мне за эту пачку в тюрьме два года отсидеть пришлось бы.

Красноармеец смотрит на коробку. На ней аэроплан. Вместо пропеллера мощный кулак и написано «Ультиматум». «Да, действительно, для них неподходяще».

Также еще с эпохи англо-бурской войны в нашем Отечестве не любили семейство видных британских политиков Чемберленов (отца и сыновей)[4]. На одной из фотографий мы видим над колонной харьковских демонстрантов объемно исполненную голову Остина Чемберлена, пронзенную десятками стрел, на которых написано: «Коминтерн», «Пятилетка в четыре года», «Соцсоревнование», «МТС», «Колхозы», «Экономический кризис», «Капиталистическая безработица». О. Чемберлен – автор очередного ультиматума СССР и персонаж ставшей поговоркой фразы «Наш ответ Чемберлену».

В дилогии об Остапе Бендере несть числа примерам обыгрывания международной  обстановки в современном соавторам мире и реакции на них советских людей: «…Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении… После Чемберлена,  которому  Гаврилин  уделил полчаса, на  международную арену  вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. Корреспонденты враз записали: “В образных выражениях оратор обрисовал  международное положение нашего Союза…” Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини»…

«Треухов  открыл  рот  и,  запинаясь, заговорил:

– Товарищи! Международное положение нашего государства…

И дальше замямлил такие прописные истины, что толпа, слушавшая уже шестую  международную  речь,  похолодела»…

На пароходе: «Оркестр  гремел до тех  пор, покуда на берег не сошли члены тиражной комиссии. Начался митинг. С крыльца чайной Коробкова полились первые звуки доклада о международном положении»…

Остап Бендер тоже может блеснуть знанием текущего политического момента: «Назначу   себя уполномоченным пророка и объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета? При современной политической обстановке  даже  Лига  наций  удовлетворится таким поводом к войне. Ей-богу, куплю у англичан на миллион винтовок, – они любят продавать огнестрельное оружие племенам, – и марш в Данию. Германия пропустит –  в счет репараций».

Однако за бесконечными политинформациями и балаганными шаржами политкарнавалов все равно угадывался ревнивый интерес советских жителей к Западу, восхищение тамошним уровнем жизни и технологии, готовность учиться у Европы и Америки и желание двигаться с ними в единой культурной струе. Новая техника, мода, политические новости живо волновали юное советское общество. Поколение тогдашних вождей было лично знакомо с жизнью в Европе и внушало населению дух конструктивности и терпимости в отношениях с Западом.

Одновременно СССР вел активную внешнюю политику на Востоке. Советские лидеры с самого начала апеллировали жителям колониальных  империй, приглашали их на политическую учебу, помогали материально, окружали необходимым вниманием средств массовой информации.  Любопытный факт, в 1923 году уже знаменитый поэт О. Мандельштам взял интервью у молодого вьетнамского коммуниста Хо Ши Мина, посетившего Москву. Труд большевиков не был напрасным – под влиянием идей Октября выросли сотни пламенных революционеров, которые содействовали развитию коммунистического движения в Китае, Монголии, Корее, Индостане.  Встреча Бендера с восточным философом довольно верно отражает живой интерес порабощенных колонизаторами народов востока – тех же китайцев и индусов – к советскому опыту  построения государства, независимого от диктата Запада. А потому философские вопросы великого комбинатора остаются без ответа, махатмы сами стремятся в Страну Советов в поисках истины:

– Учитель говорит, – заявил переводчик, – что он сам приехал в вашу великую страну, чтобы узнать, в чем смысл жизни. Только там, где народное образование поставлено на такую высоту, как у вас, жизнь становится осмысленной.

В чертах заезжего мудреца современники легко узнавали черты Рабиндраната Тагора – индусского поэта и философа, который в те годы много путешествовал по Европе. Впрочем, его восхищал не только советский опыт. В 1927 году, побывав в Италии, Тагор выступил с восхвалением Бенито Муссолини и его режима.

Когда Бендер вопрошает переводчика заезжих американцев, что те делают в чистом поле,  «вдалеке от Москвы, от балета «Красный мак», он имеет ввиду ту самую антиколониальную пропаганду на государственном уровне. А именно,  знаменитую постановку на тему пробуждения народов Востока – балет «Красный мак», который был поставлен в Большом театре  в 1927 году и продержался в репертуаре более 30 лет. Суть его такова: советский корабль приходит в китайский порт. Его прибытие вызывает горячие симпатии к СССР со стороны трудящихся и озлобление в среде европейцев и китайской буржуазии, боящейся «разлагающего влияния большевиков». Против советских моряков организовывается заговор, расстраиваемый китайской артисткой Тая-Хоа («Красный мак»). Озлобленные неудачей заговорщики убивают Тая-Хоа; умирая, она завещает  окружающим ее трудящимся бороться за революцию.

Танцевали сознательную китаянку почти все звезды Большого – например, О. Лепешинская. А потому балет «Красный мак» действительно был одной из изюминок для посещавших советскую Москву иностранных туристов, которых становилось все больше. И как ни странно, с фрагментом легендарной постановки знаком почти каждый из вас, с детства знающих матросский танец «Яблочко». Это танец советских матросов из «Красного мака» на мотив одноименной песни, получившей широкую известность во время Гражданской  войны[5]. Таковы неожиданные отголоски антиколониальной борьбы 1920-х годов в нашей культуре.

 

IV.

 

В 1934 году, впервые после Октябрьской революции, Советский Союз широко открыл свои границы для обычных иностранных туристов. У СССР появились реальные достижения, которые необходимо популяризировать, да и нужду в иностранной валюте массовый туризм помогал утолить. «Жизнь, особенно на Украине, все еще оставалась очень тяжелой. Тем с большей тщательностью готовились власти к приему иностранцев. Надо признать: была действительно проделана огромная работа. Обучение гидов являлось лишь ее небольшой, хотя и важной частью…» (12) В преддверии туристического бума проводился капитальный ремонт лучших гостиниц и ресторанов. Скажем, в Киеве новосозданная организация  «Интурист» («Иностранный турист») оборудовала роскошный отель «Континенталь» у самого Крещатика (во время войны гостиница сгорела, и на ее месте возведено здание консерватории).

Закупалось высококачественное столовое и постельное белье, посуда, переоборудовались кухни, завозились холодильные установки. Заполняли импортными товарами красиво оформленные гостиничные киоски. Не забыли и о том, чтобы пригласить на работу продавцами наиболее привлекательных девушек. «На работу в систему «Интуриста» приглашались квалифицированные старорежимные повара, официанты, швейцары, которым сшили специальную форму с золотистыми галунами и лампасами. В костюмы спортивного покроя одели и шоферов сверкающих «линкольнов» и «фиатов». На Днепре интуристов ждала белоснежная моторная яхта с баром, заполненным всевозможными напитками» (13). В США и Италии закупили легковые автомобили и открытые автобусы с брезентовым верхом на случай дождя.

Глубже в провинции и обслуживание было попроще, и нравы грубее, но раболепие перед иностранцами тоже практиковалось. И. Эренбург описывает случай, характерный для описываемой эпохи – действие происходит во все том же 1934 году: «…я был в Иванове. Зашел в ресторан. Зал загромождали пыльные пальмы. На столиках лежали грязные скатерти с засохшими следами вчерашних соусов и позавчерашних борщей. Я сел за столик, который выглядел чище. Официантка закричала: «Вы что, не видите?.. Это для иностранцев…» Оказалось, в местном текстильном институте учатся два молодых турка. К ним относились с почтением и «обед им подавали на чистой скатерти» (14).

Не изменилось заискивающее отношение к иностранцам в нашей стране ни в тридцатые годы, хотя и едко высмеивалось теми же Ильфом и Петровым в своих фельетонах (например, «Театральная история»), ни много позже. Л. Смирнова вспоминает в своих мемуарах: «В Тбилиси нас очень хорошо принимали. И вдруг нас выселяют из гостиницы, потому что приехали иностранцы… Как всегда, у нас перед иностранцами расшаркивались, а на своих плевали» (15). Носители драгоценной иностранной валюты всегда были в чести нуждающихся в ней государств – будь-то могучий СССР вчера или полудохлая Северная Корея сегодня.

Это ситуация, которая порождала у советского человека системный комплекс неполноценности – и перед иностранцем, и перед родиной того иностранца, и, одновременно,  презрение к своей заискивающей стране. В погоне за так необходимой государству валютой законы гостеприимства подменялись меркантильными расчетами либо ложно понятыми соображениями престижа. Но приезжим нравилось.

Поездка в тридцатые годы в Советский Союз обходилась очень дешево. За 100 долларов на протяжении недели можно было побывать в Киеве, Москве, Ленинграде, имея полный пансион и обслуживание. Правда, и доллар был тогда «тяжелее». Но все же многие туристы уезжали в полной уверенности, что СССР – самая дешевая страна в мире. В. Бережков описывает свои ощущения от первой встречи советского гида-комсомольца с потянувшимися в СССР иностранцами: «Роскошь итальянского судна, экстравагантные туалеты пассажирок, экзотика итальянской кухни, потом поездка в экспрессе, целиком состоявшем из спальных вагонов первого класса, два дня экскурсий по городу и возвращение на итальянский лайнер. Тогда я, пожалуй, впервые остро ощутил, насколько жизнь в нашей стране далека от Запада. Но это не воспринималось как преимущество капиталистической системы над социалистической. Мы считали, что в таком круизе могут участвовать лишь очень богатые, тогда как трудовой народ в западных странах прозябает в нищете. В то время в какой-то мере так и было. Мы в Советском Союзе верили, что создаем строй, в котором все будут равны и счастливы. Нам вовсе не казалось необходимым иметь такую роскошь, какой себя тешат капиталисты…» (16)

И, разумеется, в отместку за буржуазную роскошь советским пропагандистам необходимо было показать экономические достижения нового строя, что имело важный  смысл – да, у вас роскошь и разложение, но за нами разумное планирование и обустройство общества. Таков, к слову, смысл поездки иностранных корреспондентов на Турксиб, описанной Ильфом и Петровым в «Золотом теленке»: «Из купе вышли совжурналисты, из соседнего вагона явилось несколько ударников, пришли еще два иностранца – итальянский корреспондент с фашистским жетоном, изображающим дикторский пучок и топорик, и немецкий профессор-востоковед, ехавший на   торжество по приглашению Вокса. Фронт спора был очень широк – от строительства социализма в СССР до входящих на Западе в моду мужских беретов. И по всем пунктам, каковы бы они ни   были, возникали разногласия»[6].  Кроме журналистов, приглашали ученых, писателей, артистов, то есть тех, чье мнение могло быть услышано в их родных странах. Сегодня на языке политтехнологов таковых бы причислили бы к «агентам влияния». С ними работали особенно тщательно.

4 октября 1935 года Политбюро дает следующее поручение органам внутренних дел: «Поручить НКВД проверить специально деятельность “Интуриста”, связанную с показом наших заводов и фабрик» (17). То есть приезжающему  в страну Л. Фейхтвангеру или, скажем, профессору Воланду, СССР представал не только в виде набора исторических достопримечательностей и вазочек с икрой, но и грамотно срежиссированной подборки впечатлений от новых заводов и фабрик: «Иностранный артист выражает свое восхищение  Москвой, выросшей в техническом отношении, а также и москвичами!», – скептично воспринимаемый сегодня конферанс Жоржа Бенгальского имел свою логику. И далеко не все туристы отличались воландовской проницательностью.

Все тот же В. Бережков, который тогда работал гидом «Интуриста», описывает случай, когда (в едва оправившейся от голода 1933 — 1934 годов Украине) американскому фермеру демонстрируют якобы типичный процветающий колхоз. И уловка сработала: «На Билла увиденное тоже произвело впечатление. Прощаясь с заведующим животноводческой фермы, он взволнованно произнес:

– Никак не рассчитывал увидеть у вас такое! То, что мы читаем в наших газетах, вранье. Теперь я верю, что коллективный труд не хуже, а может быть, и лучше индивидуального. Нам у вас будет чему поучиться. Желаю вам успехов!

Потом, немного помолчав, спросил:

– Но скажите, ваша ферма – это не исключение? В других колхозах тоже так разумно ведутся дела? – Видимо, у Билла закралось подозрение, не дурачат ли его.

– Конечно, конечно, – заверил американца заведующий…» (18)

Если так работали с рядовым фермером, то сколько же усилий прикладывалось, чтобы обольстить признанных западных писателей, которые, имея перед глазами ужас «великой депрессии», поразившей капиталистический мир, искренне хотели увидеть ростки нового общества. Им показывали достижения, им давали интервью вожди, им льстили. Вот фрагмент интервью И. Сталина 13 декабря1931 годагерманскому писателю Э. Людвигу: «…если уж говорить о наших симпатиях к какой-либо нации, или, вернее, к большинству какой-либо нации, то, конечно, надо говорить о наших симпатиях к немцам. С этими симпатиями не сравнить наших чувств к американцам» (19). Немецкие писатели в долгу не оставались: «Я пустился в путь в  качестве “симпатизирующего”. Да, я симпатизировал с самого начала эксперименту,  поставившему  себе  целью построить гигантское государство только на базисе разума, и ехал в Москву с желанием, чтобы этот эксперимент был удачным» (Л. Фейхтвангер, «Москва 1937») (20).

Кстати, этому визиту предшествовал весьма красноречивый документ, сохранившийся в наших архивах: «В[есьма] срочно Не п/о [не подлежит оглашению] 27.10.1936 г. В Культ. Просвет. Отд. ЦК ВКП(б)

Тов. Ангарову.

Сегодня, 27 октября, получена телеграмма от Михаила Кольцова о том, что к Октябрьским праздникам в Москву приезжают немецкие писатели – Лион Фейхтвангер и Людвиг Маркузе с женой.

Лион Фейхтвангер едет по приглашению, разрешенному ЦК ВКП(б).

Людвиг Маркузе (с женой) в списке писателей, приглашение которых разрешено в нынешнем году, не имеется.

Имеет большое значение, чтобы Фейхтвангер, который отрицательно относится к процессу, и Людвиг Маркузе, у которого возникли в связи с процессом сомнения в подлинности советской демократии, чтобы они оба именно к октябрьским дням были у нас.

Тов. Кольцов, придавая особо важное значение визиту этих двух немецких писателей, телеграфирует, чтобы им оказано было исключительное внимание, примерно, как и Андре Жиду.[7]

Принимая все это во внимание, Иностранная Комиссия Союза советских писателей СССР просит Вас довести об этом до сведения товарища А. А. Андреева и принять меры, чтобы было дано указание соответствующим органам, чтобы Лион Фейхтвангер, Людвиг Маркузе и жена Людвига Маркузе получили без задержки визы.

Мих. Аплетин, Зам. Председателя Инокомиссии ССП СССР» (21).

Естественно, иностранные писатели по факту приезда сразу попадали под пристальное внимание отечественных спецслужб. Чаще всего соглядатаями выступали те же сотрудники «Интуриста» и приставленные к персоне иностранца переводчики,  столь замечательно описанные в «Мастере и Маргарите» майгели или коровьевы: «Вот они где у меня сидят, эти интуристы! – интимно пожаловался Коровьев, тыча пальцем в свою жилистую шею, – верите ли, всю душу вымотали! Приедет… или нашпионит, как последний сукин сын, или же капризами все нервы вымотает: и то ему не так, и это не  так!..»

В эпоху Сталина система психологической обработки работа почти без сбоев – разве что конфуз случился с французским писателем Андре Жидом, которого принимали с распростертыми объятиями, а в благодарность получили острую антисоветскую книгу, написанную им сразу по возвращении из СССР. Позже, в послевоенное время можно вспомнить хорошо известную историю пребывания в Советском Союзе американского писателя Джона Стейнбека – человека въедливого, наблюдательного. Которому, невзирая на все старания власти, многое удалось подметить.

Желание Стейнбека узнать побольше о стране перманентно натыкалось на закрытость системы. В его «Русском дневнике» описана эта система, с которой он столкнулся лично, и, наверняка, писатель получил о ней еще  более полное  представление из разговоров со своими соотечественниками, работавшими в СССР в качестве журналистов: «У нас сложилось мнение, что русские – худшие в мире пропагандисты своего образа жизни, что у них самая скверная реклама. Взять, к примеру, иностранных корреспондентов. Обычно журналист едет в Москву с доброй волей и желанием понять то, что увидит. Но он сразу же подвергается всяким ограничениям и просто не в состоянии выполнять свою работу. Постепенно у него меняется настроение,  и он начинает ненавидеть систему  не как саму систему, но как препятствие для своей работы. И нет способа быстрее настроить человека против чего бы то ни было»[8]. Своего соглядатая – молодую переводчицу – Стейнбек описывал следующим образом: «Это была решительная девушка, и ее взгляды были такими же решительными, как и она сама. Она ненавидела современное искусство во всех его проявлениях. Абстракционисты были для нее американскими декадентами; экспериментаторы в живописи – также представители упадочного направления; от Пикассо ее тошнило; идиотскую картину в нашей спальне она назвала образцом декадентского американского искусства» (22).

Фантастически интересно и поучительно сравнить тексты американского писателя с воспоминаниями той самой Светланы Литвиновой, переводчицы Стейнбека: «Я, конечно, ему много врала в ответах, как и положено. Потому что, откровенно говоря, врала я, потому что я была антисоветчица (выделено мной – К. К.) внутри, я была диссидентка уже тогда. Мне мама в 41-ом году все рассказала, сказала, чтобы я молчала, не лезла, не была никакой активной. И я многие вещи понимала, что такое сказать нельзя Стейнбеку, что надо говорить так, как положено говорить. Поэтому он меня счел очень коммунистической, социалистической» (23). Обратите внимание – уже  «антисоветчица», «диссидентка»…

Много таких, говорящих вслух правильные слова, но думающих абсолютно иначе, накапливалось внутри системы. Более того, пока они исправно служили ей. И по долгу службы в том далеком 1947-м Светлана Георгиевна («антисоветчица» и «диссидентка») писала секретные отчеты о настроениях, высказываниях и намерениях Стейнбека: не задумал ли американец, вернувшись домой, сочинить что-либо антисоветское? На основании этих отчетов была подготовлена победная реляция в ЦК. «В результате пребывания в СССР Стейнбек, убедившийся на многочисленных фактах в лживости антисоветской пропаганды в США, сделал следующие заявления:

1. Колхозная система очень эффективна.

2. Советское государство оказывает колхозам большую помощь.

3. Вопреки антисоветской пропаганде, колхозники не являются духовно опустошенными и унифицированными, а, напротив, отличаются яркими индивидуальными характерами.

4. Жизненный уровень колхозников является вполне удовлетворительным, а урожай в тех местах, где он побывал, –  выше среднего.

5. Восстановление разрушенных войной районов идет в СССР гораздо быстрее, чем в западной Европе, и, в частности, в Англии. Во многом успех быстрого восстановления сельского хозяйства обязан колхозной системе.

6. Во всех местах, где он побывал, советские люди выражали дружественное отношение американскому народу и высказывались против войны.

7. Вопреки антисоветской пропаганде в СССР существует полная свобода религии и функционируют церкви» (25).

Можно, конечно, приписать вышеперечисленное к результатам пропагандистcкой обработки писателя, и было не без того. Но, если посмотреть объективно, за исключением четвертого пункта докладной, все более или менее  соответствует действительности. А если мы  вспомним историю облапошенного фермера Билла, о чём мы рассказывали выше, то понятно, что обмануть даже острый взгляд стороннего наблюдателя не представляло большого труда. Чем система активно пользовалась в пропагандистских целях.

 

V.

 

Кроме тщательно организованных экскурсий для потенциальных агентов влияния, советские пропагандисты учитывали такой немаловажный факт, как материальная заинтересованность иностранный «мастеров  слова»  в дружбе с СССР. Например, 13 декабря 1935 года заведующий Отделом печати и издательств ЦК Таль информировал вождя и секретарей ЦК о том, что за весь 1935 год в Советском Союзе было издано «сто книг иностранных названий». На 1936-й год предполагалось увеличить эту цифру до 138. Авторы по странам делились следующим образом. Франция – Арагон, Барбюс, Блок, Жид, Мальро, Роллан; Германия – Бехер, Вольф, Генрих и Томас Манны, Фейхтвангер, Франк (все они беженцы от гитлеровского режима); США – Дос Пассос, Драйзер, Синклер Льюис; Англия – Гексли [Хаксли], Форстер, Шоу. Все эти литераторы так или иначе фигурировали в согласованных номенклатурных списках «друзей».

Гослитиздат выплачивал все гонорары в советских деньгах после приезда авторов в СССР.  В валюте допускалась оплата в пределах 5 — 10% от суммы гонорара. Например, за шесть томов собрания сочинений Андре Жиду выплатили 1500 валютных рублей. Столько же – Генриху Манну,  Лиону Фейхтвангеру – 1800 рублей (26).

Но не надо упрощать –  вряд ли восхищенное восклицание А. Барбюса «Сталин – это Ленин сегодня» было продиктовано острой материальной необходимостью. Левая интеллигенция  реально увлеклась строительством социализма «в отдельно взятой стране» и видела в советском режиме серьезный противовес набиравшей силу гитлеровской Германии. Современники остро чувствовали разницу между советскими интернационалистами и немецкими националистами. Это я к тому, что сегодня либералами упорно делаются попытки поставить на одну доску режим Сталина и Гитлера. А. Гитлера поддерживали серьезные финансовые круги буржуазии, и опасения Запада относительно политики «правительства национальной концентрации» А. Гитлера были куда меньшими, нежели неприкрытый страх перед возможностью большевизации всего мира. Гитлера привели к власти большие деньги. Подробней об этом – см. «Опасную книгу».

Показательной мне представляется реакция двух режимов на нашумевший в то время роман Э. Ремарка «На Западном фронте без перемен». Гуманистический пафос книги вызывал настороженность по обе стороны идеологической баррикады. Нацисты организовали травлю писателя, сорвали показ одноименного фильма и после прихода Гитлера к власти произведения Ремарка были запрещены. Параллельно в 1931 году в СССР известный писатель А. Виноградов (автор популярной книги «Осуждение Паганини» и др.) в «Литературной газете» тоже выступил против включения в список для внеклассного чтения «На Западном фронте без перемен»: «Как можно воспитывать трудовой энтузиазм школьника, энтузиазм, связанный с добровольным перенесением трудностей, если мы книгой Ремарка будем напоминать ему на каждой странице, что война плоха только потому, что люди на ней умирают или переносить боль от ранений контузий и болезней» (27). Но эпоха левацких,  столь милых революционерам заскоков, уходила в прошлое и сталинские власти гуманистическую книгу в список все-таки включили! Подобные   факты идеологического противостояния СССР и Германии весьма симптоматичны. Более того, они становились известными на Западе. Гуманизм социалистического строя всячески пропагандировался агитпропом ради обеспечения симпатий мировой общественности в грядущей неминуемой схватке старого и нового миров.

При этом, по мнению хорошо информированного П. Судоплатова, кремлевское руководство было готово к компромиссам с любыми режимами (например, с фашистской Италией Муссолини), если это гарантировало стабильность СССР. Вот вам и итальянский туризм в СССР, и фашистские журналисты, путешествующие на Турксиб… Советские военные корабли даже заходили в итальянские гавани с вполне официальными визитами, о которых рассказывают в своих путевых заметках все те же И. Ильф и Е. Петров: «Молодые советские моряки и молодые неаполитанцы с любопытством разглядывали друг друга.

– Вы большевики? – спрашивали итальянцы.

– Да, мы большевики. А вы кто?

– Мы фашисты, – отвечали они дружелюбно.

И это звучало для наших ушей непривычно и даже дико – ведь, слово «фашист» мы привыкли воспринимать, как нечто бранное. Это было равносильно тому, как если бы эти милые юноши отрекомендовались: «Мы – убийцы» или «Мы – злодеи» (28).

Но, как явствует из рассказа, «убийцы» и «злодеи» приплывших большевиков не съели.

Однако после прихода Гитлера к власти обстановка в Европе начала неуклонно накаляться.    Отношения с той же Италией полностью испортились после того, как она приняла вместе с Германией участие в интервенции против республиканской Испании. Волшебный глобус Воланда, демонстрировавший Маргарите живые картинки, показывал как раз войну в Испании: «Вот,  например, видите этот кусок земли, бок которого моет океан? Смотрите, вот он наливается огнем. Там началась война».

Хотя эту войну принято считать первой пробой сил между коричневыми и красными политическими режимами, СССР в нее оказался втянут едва ли не насильно. Дело в том, что проводя внутреннюю политику постепенного возврата к стабильности, реставрации отдельных элементов дореволюционного строя и быта, Сталин меньше всего желал, чтобы его имя ассоциировалось с недавними троцкистскими лозунгами мировой революции и вмешательством в дела Запада.

С начала тридцатых СССР постепенно втягивался в привычный для имперской России многовековой «европейский концерт», заключал договора с буржуазными державами, налаживал торговое сотрудничество, осуществлял культурный обмен. Процесс «троцкистско-зиновьевский антисоветского центра» явился еще одним четким сигналом об отказе курса на всеобщую революцию, который для всех на Западе олицетворяли два всемирно известных имени –  Л. Троцкого и Г. Зиновьева, бывшего председателя исполкома Коминтерна.

Но во внутренней политике, полностью отстранившись от республиканского правительства Испании, сталинское руководство лишь подтвердило бы правоту своих оппонентов – тех, кто решительно выступал против создания внеклассовых «народных  фронтов» в странах Западной Европы, настойчиво утверждал, что только пролетарская революция может остановить наступление фашизма, а не заключения союзных договоров с буржуазными Францией и Чехословакией… «Сталину, Молотову, Литвинову очень скоро пришлось бы признать, что ошибались они, а их идеологически противники – Троцкий, Зиновьев, Каменев – были правы[9]. Предавая Испанскую республику, группа Сталина совершила бы политическое самоубийство. А открытое вмешательство – открытое возращение на позиции пролетарского интернационализма, революционной солидарности, (значит) признать перед всем миром и внутренней оппозицией, что прежняя политика была обманом» (29).

Сталин помогал Испании отнюдь не бескорыстно. Оружие поставлялось за золото, которое покрывало расходы на советскую помощь республиканцам плюс размещение золотого запаса Испанской республики в СССР. Испанское золото оценивалось в 518 миллионов долларов[10]. Плюс поставки других товаров, в частности, фруктов: «Когда началась война в Испании, всюду продавали апельсины, которые мое поколение увидело впервые», – вспоминает В. Катанян (30).

Игра для Советов была архисложной – одновременно поддерживать дипломатические усилия, направленные на создание оборонного союза против Гитлера, не скрывавшего своего намерения агрессии против СССР; поддержка республиканцев в Испании, которую и они сами, и западные наблюдатели рассматривали как некую часть «мировой революции»; борьба с  мощными анархистскими и троцкистскими структурами внутри самой Испанской республики.

В свою очередь, антагонист И. Сталина – Л. Троцкий – прилагал немалые усилия, чтобы возглавить мировое коммунистическое движение, всемерно ослабляя позиции СССР в Западной Европе. Троцкисты в Испании распространяли листовки: «Испанские рабочие! Не доверяйте помощи СССР. Задумайтесь хорошенько над подлинными целями этих новоявленных «друзей»; «Долой вмешательство в испанские дела со стороны Германии, Италии и СССР! Все они торгуют нашим народом!». Троцкисты также активно действовали во время мятежа в Барселоне в 1937 году. Из троцкистских кругов шли материалы в спецслужбы Германии и Франции: и о связях тамошних компартий, и поддержке ими Советского Союза. Явно прослеживалось намерение сделать из Испании вотчину новой революционной волны троцкизма. В этой ситуации Сталин предпочел Испанию сдать, видя своего главного противника на тот момент не в Гитлере, который еще не имел общей границы с СССР, а именно в Троцком, своем заклятом враге в борьбе за власть как внутри страны, так и в мировом коммунистическом движении. Сталин и его окружение не могли относится к Троцкому просто как автору философских сочинений. Лев Давидович был активным противником Советского (точнее, сталинского) государства.

В результате сложной игры, вождь умудрился создать внутри СССР всеобщее ощущение своей правоты и верности курса: «Мы жили с ощущением, что Сталин сделал все, что мог, для спасения Испанской республики, для эвакуации испанских детей и сирот – в общем, с его именем было связано представление о неукоснительном выполнении нашего интернационального долга» (К. Симонов() седателя исполкома коминтернаственников, ни много ни мало «) (31).

Итак, «старая шпала», – по выражению В. Ерофеева, – «разъебай-каудильо» Ф. Франко волею судеб остался править Испанией на долгие десятилетия, поскольку Сталина больше  тревожил Троцкий, нежели судьба Пиренейского полуострова. Но на том удивительные пересечения в судьбе испанского диктатора с коммунизмом не закончились. После его кончины один из самых ярых революционеров ХХ века Ф. Кастро назначил три дня национального траура на  Кубе. Так смыкается революция и реакция. Чудны дела твои, Господи!

А может, это почтение перед той самой пресловутой «твердой рукой», которую столь ценят и яростные революционеры, и отъявленные либералы, когда у них иссякают аргументы. Высоко ценил «твердой рукой» придушившего Республику каудильо Франко не только Ф. Кастро, но и эталонный интеллигент Л. Гумилев. Все-таки любит эта публика «твердые» конечности! Скажем, на демократическом митинге в Останкино 29 июня1992 года,популярнейший поэт-юморист А. Иванов потребовал установить в стране жесткий авторитарный режим по примеру чилийского диктатора А. Пиночета – почти того же Франко. Мол, исторический опыт показал, что к демократии можно перейти, только «переболев диктатурой». В ответ на этот людоедский призыв толпа искренних демократов начала скандировать: «Даешь стадион! Даешь стадион!» (32). Для молодых интеллигентов, вошедших в сознательную жизнь после1973 года, поясняю: речь идет о Национальном стадионе в столице Чили Сантьяго, на который, после военного переворота генерала Аугусто Пиночета, свезли 40 000 тысяч арестованных. Именно там пытали и расстреляли певца Виктора Хару, без суда и следствия убили несколько сот человек. Вот такие увлекательные мечты приятно щекочут воображение современных поэтов. А вы удивляетесь эксцессам Октябрьской революции!

Как известно, призыв А. Иванова был вождями демократии услышан – кровавый расстрел российского парламента не заставил себя долго ждать.

 

VI.

 

Одновременно с задачей создания положительного имиджа страны в глазах Запада, советская пропаганда обязана была поддерживать консенсус внутри страны. Подразумевалось, что Запад – система исторически отжившая (с одной стороны), социалистический строй – исторически обречен на победу (что прогрессивные деятели Запада якобы давно уже поняли и признали свершившимся фактом), но у заграницы нужно еще многому успеть научиться, невзирая на его общее разложение.

Естественно, что такая сверхзадача по расщеплению сознания могла быть решена лишь при отсутствии у советских людей реальной информации о положении дел. Здесь хороши были и само отсутствие информации как таковое, и максимальное ограничение выезда советских людей за рубеж, где они могли собственными глазами убедиться в разнице уровня жизни в СССР и в прочей Европе. Недаром такое мощное впечатление на миллионы советских солдат в 1944 — 1945 годах произвело, что воюющие государства гитлеровской коалиции поддерживали относительно высокий уровень жизни своих граждан плюс сама культура быта за границей. Ведь имеющая о том объективное представление верхушка дореволюционного общества была либо уничтожена, либо развеяна по миру в результате революции, либо насильственно удерживалась внутри страны[11]. А простые крестьяне и рабочие, составлявшие основную массу военнослужащих, из рассказов довоенной советской  пропаганды такой чудовищной разницы и представить себе не могли.

При Сталине советская юриспруденция без обиняков рассматривала желание покинуть Советский Союз как тягчайшее государственное преступление. В пресловутой статье 58 Уголовного кодекса РСФСР бегство за границу или отказ вернуться из заграничной поездки были объявлены «изменой Родине» и карались смертной казнью или многолетним заключением, что в большинстве случаев было равносильно смертной казни. Если за границу бежал военнослужащий, сталинский закон предусматривал не только многолетнее заключение для всех членов семьи, знавших о подготовке побега, но и ссылку для членов семьи, ничего не знавших. Таким образом, даже просто по факту опубликования закона все члены семьи военнослужащих считались заложниками. На практике это относилось к членам семьи любого беглеца. Невозможность сменить страну проживания порождало у многих советских граждан ощущения пребывания в тюрьме и неодолимое желание «свалить». Бегство становилось самоцелью. Бежали дипломаты, разведчики, артисты. Однажды, на радость заграничной прессе, с корабля, на котором в США с официальным визитом приплыл Н. Хрущев, сбежал матрос[12].

Те, кто ехал легально, читали и подписывали многостраничный текст правил поведения советских граждан за границей: не иметь личных дел с местным населением, опасаться провокации и по всем вопросам обращаться к советской администрации. Имелись и неожиданные пункты: в поездке не оставаться ночью в купе с иностранцем другого пола и просить проводника перевести вас в другое купе; а также, без особого на то указания, не иметь дел с коммунистами в стране пребывания и не посещать их собраний. И. Ильф как-то заметил: «Чтобы взять от путешествий все, что можно, нужна большая психическая выносливость» (33).

Недоверие и подозрительность властей к любому, кто ехал за границу, было вопиющим и вызвало обозленность у тех, кто не собирался оставаться за рубежом. А. Довженко в своем дневнике с яростью пишет об установившемся порядке: «В наших всяких анкетах есть несколько, страшных, по сути, говоря, вопросов: был ли за границей? Имеешь ли там родственников? Пребывание за границей не только не засчитывалось гражданину, как что-то хорошее, полезное, наоборот. Это вселяло к нему подозрение, делало его сомнительным… Люди боятся ехать за границу, как китайцы за свою стену…» (34).

М. Булгаков, многократно пытавшийся выехать из СССР в зарубежную поездку, остался в истории отечественной литературы горьким примером, с какими унижениями сталкивался советский человек, желавший увидеть мир. Можно предположить, что зная Булгакова как автора, прямо скажем, не слишком просоветской пьесы «Дни Турбинных», будучи информирована о его разговорах и круге общения, зная о проживавших за границей родных братьях писателя, власть опасалась, что Михаил Афанасьевич задумал побег. Между тем, в частной переписке Булгаков категорически это отрицал, возможно, рассчитывая на перлюстрацию его писем. 22.06.1931 года М. Булгаков писал В. Вересаеву по поводу отправленного им прошения И. Сталину о выезде за границу: «В отношении к генсекретарю возможно только одно – правда, и серьезная. Но попробуйте все уложить в письмо. Сорок страниц надо писать. Правда эта могла бы быть выражена телеграфно: «Погибаю в нервном переутомлении. Смените мои впечатления на три месяца. Вернусь!» И все. Ответ мог быть телеграфный же: «Отправить завтра» (35). Однако власть вступила с Михаилом Афанасьевичем в некую игру, стараясь приручить, несомненно, талантливого автора, который, тем не менее, находился вне общего литературного процесса. Ольга, сестра Елены Сергеевны Булгаковой, прямо говорила:

– С какой стати Маке (домашнее прозвище Булгакова – К. К.) должны дать паспорт? Дают таким писателям, которые заведомо напишут книгу, нужную для Союза. А разве Мака показал чем-нибудь после звонка Сталина, что он изменил свои взгляды?

Булгакова кормили обещаниями, старались ставить условия, например, выезд за границу без супруги, которая фиксировала подобные переговоры в своем дневнике:

– Вот поедете за границу, – возбужденно стал говорить Жуховицкий. – Только без Елены Сергеевны!..

– Вот крест! – тут Миша истово перекрестился, почему-то католическим крестом, – что без Елены Сергеевны не поеду! Даже если мне в руки паспорт вложат.

– Но почему?!

– Потому, что привык по заграницам с Еленой Сергеевной ездить. А, кроме того, принципиально не хочу быть в положении человека, которому нужно оставлять заложников за себя.

– Вы – несовременный человек, Михаил Афанасьевич… (36)

Идея поездки за рубеж стала «идеей фикс» для Булгакова и, разумеется, его едкого внимания удостаивались те счастливцы, которым удавались такие вояжи: «Видел одного литератора, как-то побывавшего за границей. На голове был берет с коротеньким хвостиком. Ничего, кроме хвостика не вывез! Впечатление такое, как будто он проспал месяца два, затем купил берет и приехал. Ни строки, ни фразы, ни мысли!» (письмо Попову, 28.04.34) (37) В «Театральном романе» под псевдонимом Измаила Александровича Бондаревского с размахом выведен Алексей Николаевич Толстой, славившийся как путешествиями, так и весельем: «Все взоры после третьей рюмки обратились к Измаилу Александровичу. Послышались просьбы: «Про Париж! Про Париж!»

– Ну, были, например, на автомобильной выставке, – рассказывал Измаил Александрович,  – открытие, все честь по чести, министр, журналисты, речи… между журналистов стоит этот жулик, Кондюков Сашка. Ну, француз, конечно, речь говорит… на скорую руку спичишко. Шампанское, натурально. Только смотрю – Кондуков надувает щеки, и не успели мы мигнуть, как его вырвало! Дамы тут, министр! А он, сукин сын!.. и т. д.»

Между тем, в рассказах для широкой публики, всамделишных интервью для советской прессы Париж у графа Толстого выглядел куда менее фееричным и веселым. Вот что, например, излагал Алексей Николаевич в беседе с корреспондентом «Литературного Ленинграда» (1935): «Внешне Париж – это сумасшедший поток людей и автомобилей, роскошных магазинных витрин и пышность грандиозных кафе. Пусть вас не обманывает эта внешность, это – не более чем сутолока растерянных  людей… Во Франции миллионы людей остались без работы. Целые отрасли промышленности замерли…» (38). В общем, ужас, а не город. Нечего, граждане, вам там делать – целее будете. И как здесь не вспомнить искреннее изумление лирического героя «Театрального романа», читавшего парижские воспоминания  Бондаревского, но уже изданные для широкой публики: «Измаил Александрович писал с необыкновенным блеском, надо отдать ему справедливость, и поселил у меня чувство какого-то ужаса в отношении Парижа».

Черт бы подрал тот Париж, сколько поколений советских людей мечтали об этом месте! Мы знали его улицы и достопримечательности порой лучше, нежели родные города. Мечта о нем почему-то носила какой-то антисоветский характер, как о городе-храме искусства, эротики, изысканной кулинарии, в общем, всего того, что было полностью противоположно нашим спальным районам, скудным прилавкам и коммунистической пропаганде. Но ведь были счастливцы, которые видели его воочию. Скажем, Ильфу и Петрову Париж очень понравился. По свидетельству Б. Ефимова, они называли его с неподражаемой южной интонацией: «Тот город!»  Призрачная столица Франции часто возникает в их произведениях, с различной степенью отчетливости – то как игривые видения Воробьянинова, то как рекомендации Бендера гробовщику: «Поезжай в Париж. Там подмолотишь! Правда, будут некоторые затруднения с визой, но ты, папаша, не грусти»[13].

Ах, эти проклятые визы, сколько переживаний из-за  них в среде интеллигенции! Дневники Е. Булгаковой просто кишат драматическими заметками: «Были вечером у Калужских. Они рассказывали, что из списка актеров, едущих в Париж, вычеркнули нескольких, в частности, Кторова, Подгорного, Кореневу, Шуру Комиссарова, Настасью Зуеву».

Или – еще из той же серии – актерские страдания:

– Вы переменили рисунок роли?

– Ничего я не меняла, а просто наплевали мне в душу, не взяли в Париж, вот я и буду теперь играть формально» (40).  Та еще логика – возьму билет и назло кондуктору пойду пешком.

Обстановка «осажденной  крепости» изначально была присуща советскому строю, однако накануне войны (а после испанских событий точки над «и» были расставлены окончательно) атмосфера поиска иностранных изменников и шпионов достигла апогея. Генерал КГБ Ф. Бобков: «Годами воспитывалась вера в безусловную правоту партии, в то, что нашу страну со всех сторон окружают враги, ставящие целью уничтожение социалистического строя. Средства массовой информации вдалбливали в сознание людей мысль о необходимости жесточайших репрессий, без конца клеймили «подлых предателей», «врагов» и «убийц». Бесчисленные митинги возбуждали страсти, призывали беспощадно карать изменников Родины, продавшихся иностранному капиталу…» (41)

Внутренние причины кампании по уничтожению «врагов народа» тесно увязывались с внешнеполитическими факторами – с разведками буржуазных государств, неудачами Испанской Республики, подрывной деятельностью политэмигрантов, в первую очередь, Л. Троцкого. В марте 1939 года, озабоченный активностью Троцкого и надвигающимся кризисом в Европе (дело уже после «Мюнхенского сговора» Германии, Италии, Франции и Англии), Сталин дал прямое указание  П. Судоплатову организовать убийство опасного конкурента: «Троцкий должен быть устранен в течение года, прежде чем разразится неминуемая война. Без устранения Троцкого, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены, в случае нападения империалистов на Советский Союз, в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению» (42). Опасения Сталина насчет популярности и влияния Троцкого были оправданы, особенно после роли троцкистов в организации мятежа в Барселоне, окончательно погубившего Испанскую Республику. Об огромной популярности Л. Троцкого свидетельствует и тот факт, что на его похороны даже в далекой Мексике собралось 250 тысяч человек.

В самой же предвоенной Москве царила атмосфера ужаса, хорошо переданная в репортаже от 14 апреля 1939 года американского журналиста Роя Говарда: «За последние два года, по общему мнению, тысячи политических, военных и экономических руководителей были расстреляны, сосланы или ликвидированы тем или иным путем. В результате этого наблюдается дезорганизация в военной области и в промышленности, страх, скрытность и чуранье иностранцев в тех кругах, которые были задеты последней чисткой». Круги эти, как мы уже рассказывали, были партийная элита и примкнувшая к ней интеллигенция. «Шпионы, осведомители и агенты – провокаторы наводняют Москву до такой степени, – продолжает американский журналист,  – что в ней всякий человек является подозрительным. Иностранные посольства содержат специальные штаты электротехников из подданных своих стран. Единственная обязанность этих электротехников заключается в периодических осмотрах всех помещений с целью обнаружения диктографов, устанавливаемых агентами НКВД. Таких диктографов обнаруживают множество. Недоверие, тайна и подозрение окутывают всю обстановку вечным липким туманом. Это, конечно, не ново, но с точки зрения сегодняшнего дня положение, по-видимому, является наихудшим за последние десять лет» (43).

В антишпионской истерии самыми подозрительными оказываются сами иностранцы или  те, кто с иностранцами общается. Многие советские интеллигенты со времен революции  имели за  границей родственников-эмигрантов, неплохо владели иностранными языками; многие деятели партии активно участвовали в международном  коммунистическом движении, что подразумевает великое множество формальных и неформальных связей с иностранцами; и, наконец, членами ВКП(б), в том числе и видными, тоже были иностранцы, такие как Карл Радек или Карл Паукер. Плюс эмигранты, устремившиеся в СССР на работу во время экономического кризиса на Западе, плюс огромное количество этнических меньшинств в самом Советском Союзе – таких, как корейцы, японцы, немцы, поляки, да кто угодно! Понятно, что в подобных  условиях и НКВД  могло легко найти себе беззащитную добычу на любой вкус, и реальная деятельность иностранных разведок имела широкое поле деятельности[14].

О том, как все было запутанно в зазеркалье советского режима, свидетельствует показательный случай из жизни М. Кольцова. Итак, в гости к маститому советскому журналисту приезжает К. Чуковский: «В комнате, что ближе к парадному ходу, спит мальчик. Это немецкий мальчик, которого М. Кольцов привез из Германии. «Никаких сантиментов тут нет. Мы заставим этого мальчика писать дневник о Советской стране и через полгода издадим этот дневник, а мальчика отошлем в Германию. Заработаем!» (44) Что же это за торговля  мальчиками, на которой хорошо планирует заработать будущая невинная жертва репрессий? Оказывается, М. Кольцов привез из Германии некоего Губерта Лосте – десятилетнего немецкого пионера, сына коммуниста. Мария Остен (гражданская жена Михаила Кольцова), немецкая писательница-антифашистка оперативно создала повесть «Губерт в стране чудес», выпущенную в свет в 1935 году в Москве под редакцией своего мужа и со вступительной статьей болгарина Георгия Димитрова. Со свойственной ей энергией и немецким напором Мария организовывала и описывала в книге встречи Губерта с известными людьми – от режиссера Наталии Сац до маршала Семена Буденного, поездки немецкого пионера по стране, учебу его в московской школе. Живо и увлекательно написанная, богато иллюстрированная книга имела большой успех, надо полагать и финансовый. Несгибаемый коммунист М. Кольцов вскоре был расстрелян, такая же трагическая судьба постигла его немецкую жену, казненную в подвале Саратовской пересыльной тюрьмы. Никому не нужный Губерт умер 36-ти лет от роду в больнице в Симферополе. Такая вот короткая печальная история, в которой смешались грани эпохи – от состоятельной жизни элиты в начале истории до трагической развязки в конце. Действительно, «страна чудес»…

Неудивительно, по сталинским меркам, что большинство «врагов  народа» оказывались именно «немецкими шпионами». Нацизм к тому времени определился как наиболее грозный  противник строя. Разумеется, опасность составляли и японские, и  польские «шпионы», но именно германские шпионы, мнимые и натуральные, особо волновали воображение толпы. И свежих дрожжей особо добавлять не пришлось. Немецкие шпионы будоражили общество еще со времен недавней Мировой войны и революции – здесь и царица, и Распутин, и слухи про Ленина в пломбированном вагоне. Да и после Октябрьской революции Германия непрерывно находилась в фокусе внимания отечественной пропаганды, как государство, стоящее накануне пролетарской революции, арена острых классовых схваток. В тридцатые годы война в Испании воочию показала всю мощь стремительно набиравшего силу нацистского Рейха. Советские люди никак не могли уяснить, каким образом страна, имевшая самую мощную в Западной Европе коммунистическую партию, организованный дисциплинированный пролетариат – то есть все то, что необходимо для социалистической революции, мгновенно пала к ногам Гитлера, почему национализм победил интернационализм?

«Я смотрел на штурмовиков и эсэсовцев с тем же ощущением, с каким в годы гражданской войны разглядывал на улицах Киева петлюровских «гайдамаков» – со странной смесью любопытства, отвращения и «профессионального» интереса карикатуриста» (46). А связь между персонажами для острого  пера  карикатуриста Б. Ефимова таки была, и самая прямая. Сейчас эту связь не выпячивают, а то и вообще отрицают – стесняются проигравших. Но в те давние времена люди были откровенней. Лидер украинских националистов Е. Коновалец честно писал митрополиту А. Шептицкому: «Перед нами путь решительной борьбы под водительством национал-социалистической Германии за собственную державность. Пусть мы сегодня пребываем в услужении у немецких государственных чиновников. Но завтра мы имеем надежду с их помощью и под их водительством добыть собственную державность…» (47) «Украинская державность», какой ее сегодня декларируют украинские националисты, вышла из шинели эсэсовцев. Кстати, гонцом к митрополиту Коновалец определил сына униатского священника  Степана Бандеру[15].

Глава ОУН Е. Коновалец когда-то служил полковником в австрийской армии, а потому  пользовался в кругах немецких «наци» некоторым уважением как товарищ по оружию, и в этом отношении он был незаменим. Но после его убийства, организованного все тем же сталинским суперагентом П. Судоплатовым, между оставшимися лидерами ОУН С. Бандерой и А. Мельником началась ожесточенная междоусобная борьба. Уже без всякого участия НКВД бандеровцы ликвидировали членов провода ОУН «мельниковцев» Сциборского, Сушко, Барановского, Грибивского и др. Политический авторитет раздираемой противоречиями ОУН в глазах немцев был подорван, и шеф абвера В. Канарис рекомендовал использовать ее лишь чисто полицейскую и карательную силу (детали см. в «Опасной книге»).

В остром политическом противостоянии 1930-х годов был и короткий период сближения непримиримых соперников, СССР и Германии, который сегодня на все лады склоняется политиками и историками. Как правило, в негативном контексте. Мало вспоминается то, что мы согласились на пакт «Молотова-Риббентропа» уже после «Мюнхенского сговора», когда западные союзники отдали на растерзание Гитлеру (а заодно Польше и Венгрии) беззащитную Чехословакию; в тот момент, когда на востоке, на Халхин-Голе, грохотали советско-японские сражения, во многом превосходившие по масштабам грядущую германо-польскую войну 1939 года. Не было у нас выхода. А те, кто в Украине возмущается внешнеполитической линией Сталина и разделами Польши, вообще должны требовать возврата Польше около трети нынешней украинской, а заодно и белорусской территорий.

Справедливость надо восстанавливать комплексно – мы считаем пакт Молотова-Рибббентропа недостойным? Давайте откажемся от его преступных свершений. Переживаем за судьбу панской Польши? Давайте вычеркнем из истории, как в 1939 году в восточнопольских землях украинцы, белорусы и евреи, встречая Красную армию, организовывали повстанческие отряды, нападали на отступавшие от немцев польские части. Забудем, как непольское население превращало польские знамена, отрывая от них белые полосы, в красные, и засыпало цветами колонны Красной армии. Как украинцы и белоруссы указывали места, где поляки прятали оружие, и даже участвовали в обезвреживании небольших польских частей. А это непольское население, к слову сказать, составляло от 67 до 90 процентов тогдашней восточной Польши.

Многие политики мечтают лишить нас исторической памяти, ибо это необходимое условие манипуляции сознанием. Самое позорное, что лоботомия опять осуществляется при помощи т. н. «интеллигенции». В. Бережков: «Пишут о «разделе Польши» между Гитлером и Сталиным, об «оккупации» Прибалтийских государств, об «аморальном сговоре» двух диктаторов. Но мне, как свидетелю событий, происходивших осенью 1939 года, не забыть атмосферы, царившей в те дни в Западной Белоруссии и Западной Украине. Нас встречали цветами, хлебом-солью, угощали фруктами, молоком. В небольших частных кафе советских офицеров кормили бесплатно. То были неподдельные чувства. В Красной Армии видели защиту от гитлеровского террора. Нечто похожее происходило и в Прибалтике» (48). И не был раздел Польши на сферы влияния «тайным сговором» двух одиноких преступников, что особенно яростно эксплуатировалось перестроечной пропагандой: «Директивы, подписанные на подписанных соглашениях, были весьма четкими и определенными: о них знали не только руководители разведки, но и военное руководство и  дипломаты. Фактически знаменитая карта раздела Польши, приложенная к протоколам 28 сентября 1939 года, появилась на станицах «Правды», конечно, без подписей Сталина и  Риббентропа, и  ее мог видеть весь свет», – подчеркивал П. Судоплатов (49).

В конце войны стараниями И. Сталина Польша получила огромную компенсацию на Западе за счет территории Германии, и эта граница была благословлена не только дипломатами, но и Божьим наместником – Папой Римским. Во Вроцлаве даже памятник Папе Римскому Пию ХХII был сооружен в знак благодарности за одобрение главой католической церкви западных границ Польши[16]. То есть произошла взаимоприемлемая сделка, о которой сегодня почему-то мало вспоминают. Не согласны? Верните  Лемберг (Львов) – Польше, Бреслау (Вроцлав) – Германии.

 

VII.

 

Полученные в результате пакта Молотова-Риббентропа два года передышки, как известно, активно использовались Советами для усиления обороноспособности страны, а некоторые пункты договоренностей, например, в области экономического сотрудничества, подразумевали получение новых образцов промышленной продукции из Германии. Кроме того, в результате интенсивного обмена гражданами между Рейхом и СССР, люди, находившиеся на оккупированных Советами или  находящимися в сфере их влияния территориях, могли переселяться в Германию и страны её зоны интересов[17]. Интересное свидетельство понимания Сталиным неотвратимости грядущей военной развязки дают нам мемуары Эренбурга: «Двадцать четвертого апреля я сидел и писал четырнадцатую главу третьей части, когда мне позвонили из секретариата Сталина, сказали, чтобы я набрал такой-то номер: «С нами будет разговаривать товарищ Сталин»… Сталин спросил меня, собираюсь ли я показать немецких фашистов. Я ответил, что в последней части романа, над которой работаю, – война, вторжение гитлеровцев во Францию, первые недели оккупации. Я добавил, что боюсь, не запретят ли третьей части, – ведь мне не позволяют даже по отношению к французам, даже в диалоге употреблять слово «фашисты». Сталин пошутил: «А вы пишите, мы с вами постараемся протолкнуть и третью часть…»[18] Люба, Ирина ждали в нетерпении: «Что он сказал?..» Лицо у меня было мрачное: «Скоро война…»  (50).

Разумеется, сегодня буржуазные историки, либеральные СМИ и малосведущие политики склонны третировать тот строй, который (при помощи Красной Армии, одолевшей гитлеризм) И. Сталин установил в Восточной Европе, и который продержался там почти полвека. Винят и собственно коммунизм, и Сталина, и советский (русский) народ. Но в этом случае нужно спросить: а почему советские войска вообще оказались в этих странах?..

Ответ на вопрос, почему положение в Европе к концу войны сложилось именно таким образом, лежит в «Мюнхенском пакте» 1938 года, заключением которого западные державы предали Чехословакию и предоставили Гитлеру полную свободу действий в Восточной Европе с довольно очевидной надеждой на то, что он нападет на Советский Союз и оставит западные демократии в покое. Никто западным демократиям не виноват: именно они добровольно пожертвовали Австрией, а потом и Чехословакией. Сталина ожесточенно критикуют за то, что он изменил принципам и нормам человеческой морали, подписав пакт с Гитлером, но при этом критики сознательно игнорируют «Мюнхенский пакт» 1938 года. А также то, что впоследствии Сталин подписывал тайные соглашения с демократическими политиками Рузвельтом и Черчиллем о разделе Европы (Ялтинская конференция), а позднее, и с президентом Трумэном (Потсдамская конференция).

Более того, именно затяжка с открытием западными державами эффективного второго фронта против Германии в Европе до середины 1944 года обусловила продвижение советских войск на Запад дальше, нежели  это случилось бы при более раннем открытии широкомасштабных военных действий союзниками. На решающее значение этого последнего фактора указывал и один из первых теоретиков, а затем и критиков «холодной войны», видный американский дипломат и историк Дж. Кеннан. Отмечая ошибочность утверждений, будто положение, сложившееся в Восточной Европе после окончания войны, явилось результатом ялтинских соглашений, Кеннан писал, что единственно возможным путем предотвратить такое положение было бы со стороны западных правительств «создание успешного второго фронта в Европе в значительно более ранние сроки, обеспечив тем самым, чтобы советские и союзные армии встретились дальше на Востоке, чем произошло на самом деле» (51).

Но в перспективе оказалось значительно важнее, что когда миллионные советские армии дошли до Берлина, Вены, Праги, Будапешта, прошли через территории многих европейских государств, обычные советские граждане увидели, что даже после пяти лет разрушительной войны и гитлеровской оккупации жизнь там оказалась совсем не такой беспросветной, как рисовала наша пропаганда, что во многом  население жило лучше, чем советский человек. Не только в Восточной Пруссии, но и в Чехии, Словакии, Венгрии в погребах крестьянских хозяйств висели окорока, колбасы, сыры, велосипеды или часы роскошью не считались, а люди одеты не в лохмотья. Война оказалась большой школой для политического воспитания десятков миллионов советских людей. Они прочувствовали, какой уровень жизни существует за рубежом, и, возвратившись с фронта, стали другими людьми – с более широким кругозором, с другими требованиями к строю. Это создавало благоприятные условия  для дальнейшего развития нашей страны и стало определенным препятствием для произвола. Впервые за время Советской власти (да и вообще со времени наполеоновских войн) многомиллионные массы могли воочию увидеть плюсы европейской цивилизации. Желание перемен сделало оттепель неизбежной.

Стремление  жить в соответствии с тамошним уровнем жизни многократно усилилось. В страну хлынул поток высококачественных трофейных товаров и теперь уже каждый мог убедиться, насколько СССР отставал в обеспечении бытовыми товарами. Желание ликвидировать разрыв немедленно и заполучить понравившееся приняло форму грандиозного мародерства, которым занимались все – от солдата до маршала. Специально было создано особое Главное управления советского имущества за границей (ГУСИМЗ), которое не только управляло огромным трофейным имуществом, попавшим к нам после войны, но и фактически координировал организованный грабеж в странах Восточной Европы.

Из  оккупированной Европы вывозили целые особняки и дворцы для большого начальства и высшего военного командования. Их разбирали на блоки, а потом собирали в подмосковных поместьях. Об автомобилях, скульптурах, картинах и говорить нечего. Их тащили целыми эшелонами.

«Совершенно секретно.

Комиссия партконтроля при ЦК ВКП(б).

Государственной важности. Особая папка…

26 июня 1948 года в 01:30 на железнодорожную станцию Виттенберг (в советской зоне оккупации Германии) был подан советский воинский эшелон No В-640-07 с заданием погрузки и вывоза на территорию СССР технического оборудования в рамках соглашения по послевоенным репарациям. К эшелону был прицеплен спецвагон, охраняемый офицерами “Смерш”, которыми командовал подполковник Степанов Иван Герасимович, командированный из Москвы. Согласно секретной накладной, находящейся у подполковника Степанова, в спецвагон были погружены трофейные дела из местного архива нацистской партии и гестапо. Однако нам удалось получить неопровержимые доказательства того, что в вагон были погружены 45 (сорок пять) оцинкованных ящиков с изделиями из драгметаллов, золотого лома, монет, золота и платины в слитках без указания адреса получателя в СССР…

Эшелон должен был следовать по обычному маршруту через Варшаву и Брест, далее, на Москву. 29 июля в 2 часа ночи эшелон прибыл на пограничную станцию Брест, где при проверке эшелона военным комендантом станции майором погранвойск Сухоруковым выяснилось исчезновение спецвагона вместе с охраной. Проверка, проведенная по линии следования эшелона, показала, что указанного вагона не было уже на пограничной с Польшей станции Франкфурт-на-Одере. Все попытки выяснить подробности исчезновения спецвагона пока не дали результатов, т. к. органы не содействуют в проведении расследования…» Внизу корявая подпись Шкирятова, а еще ниже резолюция Сталина: “Что значит – не содействуют?!! т. Абакумов! Арестовать пп. Степанова и доложить!”

На ваш исх. No 1884-48Б от 14 сентября1948 г.

Секретно. В ЦКК при ЦК ВКП (б) т. Шкирятову М. Ф.

Подполковник Степанов Иван Герасимович в кадрах Министерства не числится…» (52)

Случай не единичный. Не отсюда берут начало некоторые «частные коллекции», появившиеся у иных «пролетарских» чиновников после войны?

Взаимному неприятию европейцев и пришедших к ним с востока освободителей от Гитлера добавились и  военные эксцессы, вроде изнасилований, языковой барьер, разность в уровне бытовой культуры. «Наблюдательный Гроссман говорил мне:

– Понимаете, когда стальная армада наших танков, гремя, входила в город по пятам отступающих немцев, это производило на поляков сильное впечатление. Но когда наши солдаты и офицеры не знали, как открыть бутылку лимонада, который здесь закупоривают не пробкой, а особым стеклянным шариком, то это вызывало снисходительную и презрительную усмешку. Конечно, это мелочь, но она характеризует отношение» (Б. Ефимов) (53). Высокомерное презрение к этим – да, простым людям, которые спасли их от коричневой чумы, еще сыграет свою роль в восприятии СССР «просвещенными» европейцами. Тем более, не только армады советских танков прикатили с Востока, но и экзотические верблюды с 8-й гвардейской армией в Берлин  ворвались. Азия-с, понимаешь…

И еще важный момент, который часто упускают исследователи. Наряду с увиденными собственными глазами отличиями между уровнем жизни, это шок нашего народа от того, что такие передовые, «цивилизованные» народы могут быть столь жестоки. Немецкая смесь чистоты, аккуратности, качества прекрасно сочетались с массовыми убийствами. Немецкий (и не только немецкий) солдат мог угостить ребенка шоколадкой, потом пристрелить, если тот мешал ему спать. «Вторая мировая война сказалась на взаимоотношениях России с Западом неизгладимым образом. Две ее черты утвердились в русской памяти на многие десятилетия. Первое – это немыслимая жестокость агрессора, предложенная им борьба на тотальное уничтожение славян, евреев, всех «унтерменш» восточноевропейского мира. Это было неожиданным, это сделало даже прежнюю сталинскую антикапиталистическую пропаганду бледной, это трагическим образом изменило представление русского народа о соседях на Западе в целом. Если страна Гёте способна на нечеловеческую жестокость, то почему страна Шекспира должна быть лучше? Отныне в русском сознании представление о западной эффективности оказалось связанным с бомбардировками мирных городов, сожженными селами, увезенными в неволю рабами, с тотальным расовым истреблением. Понадобится еще немало времени, прежде чем в генетическом коде восточно-европейских народов ослабнет представление о тотальной жестокости самых передовых западных народов» (54). Восхищение качеством часов не отменяет скорбь о жертвах «точного, как часы» механизма убийства мирных граждан. Это разделение на десятилетия. Тем более, что жестокие бомбардировки слабых стран «передовыми демократиями» продолжаются и не дают оснований для спокойствия. Запад есть Запад, а Восток есть Восток – и вместе им не сойтись.

С. Кара-Мурза: «Нет сомнений и в том, что на геополитические представления советского руководства (и, думаю, самого И. В. Сталина) повлияли труды, созданные в эмиграции в русле культурно-научного направления, называемого евразийством. Это было развитие концепции России-СССР в рамках цивилизационного подхода» (55).

Речь идет о том, что само развитие СССР вне концепции «мировой революции» диктовало руководству страны необходимость опоры не на космополитические  идеалы, а на необходимость освоения восточного и северного экономического пространства собственной страны, опоры на собственные неисчерпаемые ресурсы и, как следствие, возрождения национальной идеологии, явные признаки чего мы наблюдаем с середины 1930-х годов. Однако послевоенные реалии требовали непосредственного участия СССР в экономической и политической жизни Европы, а значит – выходом из двух десятилетий изоляционизма. Возрожденная империя во всей красе была готова выйти на сцену истории.

Наряду с возрождением строя атрибутики в армии или классической системы образования, одним из приоритетов Сталина являлась ликвидация территориальных потерь, которые понесла бывшая Российская империя. Восстановление географических границ Империи лучше слов символизировало возрождение страны. Любопытна в этой связи история книги «Порт-Артур» А. Степанова, одна из моих любимых книг, которой я зачитывался в детстве. Этот роман рассказывал о героической обороне крепости Порт-Артур русскими войсками во время русско-японской войны 1904 — 1905 года, в результате которой, как известно, Российская империя потерпела поражение и была вынуждена отдать как упомянутую крепость, так и Курильские острова с половиной Сахалина. Роман  вышел в начале сороковых годов, а премирован лишь в 1946, после того, как Япония была разбита советскими войсками. Здесь явно угадывается желание вождя напомнить обществу о своих заслугах в собирании земель, разбазаренных последним Романовым[19]. Результаты территориальной экспансии были более чем впечатляющими, однако приобретенная огромная зона ответственности легла тяжелым бременем на полуразрушенную советскую экономику.

В те годы, когда расширение советской империи до невероятных размеров еще считалось позитивным фактором, существовали иллюзии, будто вчерашних немецких сателлитов, вроде венгров, или исторических недругов, вроде поляков, можно перевоспитать, втянуть в социализм. Как следствие – народы, попавшие в сферу влияния СССР, нужно было  неустанно контролировать, а значит – готовить их профессиональные кадры, обучать специалистов для новоявленных коммунистических царьков. В СССР появились студенты «из стран народной демократии». Страна все глубже втягивалась в роль мирового лидера, а значит – вынуждена все больше изучать, проникаться опытом Запада и его духом, что противоречило изоляционистской концепции 1930-х годов. Развилось острое противоречие между условно «евразийским» и «западным» векторами внешней политики метрополии, что, в конечном итоге, разорвало мировой социалистический лагерь на лоскутки.

Запад манил и дразнил, но оставался недоступен. «Холодная война» началась по-настоящему в 1946 — 1947 годах, когда исчезли иллюзии насчет советского послевоенного сотрудничества с Западом. Союзнические отношения во время войны с Англией и Америкой обернулись всемирной конфронтацией. Советы интенсивно укрепляли свои политические позиции в странах Восточной Европы, возрастала также напряженность в Италии и Франции, где коммунисты вели ожесточенную политическую борьбу за власть, все более интенсивной становилась Гражданская война в Китае. Одновременно с наступлением «холодной войны» надежды Москвы на получение европейских и американских капиталов для восстановления разрушенной вражеским нашествием экономики развеялись, как дым. Подробней и об этом.

Ранее Сталин рассчитывал получить от Запада до 10 миллиардов долларов на возрождение отечественной промышленности и в качестве предмета для торга предлагал создание еврейской автономии в Крыму на базе существовавших там до войны трех национальных еврейских районов. По его мысли, влиятельные еврейские круги Запада  могли поддержать сей проект и финансово  обеспечить не только непосредственно связанные с ним траты, но и взять на себя часть расходов по восстановлению экономики европейской части СССР. П. Судоплатов: «С этой целью Михоэлсу и Феферу, нашему проверенному агенту, было поручено прозондировать реакцию влиятельных зарубежных сионистских организаций на создание еврейской республики в Крыму. Эта задача специального разведывательного зондажа – установление под руководством нашей резидентуры в США контактов с американским сионистским движением в 1943 — 1944 годах – была успешно выполнена. По предложению Молотова руководство ЕАК подготовило письмо, адресованное Сталину, с предложением создать в Крыму еврейскую республику…»  (56).

Жена Молотова Жемчужина (Карповская) была весьма близка к популярнейшему еврейскому актеру С. Михоэлсу, который нежно называл её «хорошей еврейской дочерью» и сравнивал с библейской Эсфирью. Надо перечитать «Книгу Эсфири», чтобы оценить значительность такого сопоставления. Поговаривали, что Михоэлсу может быть предложен пост председателя Верховного Совета в еврейской республике. Все эти проекты еще аукнутся Молотову, когда гениальный вождь и учитель обмишурился с приручением Израиля и начнет искать крайних. Из речи Сталина на пленуме ЦК КПСС 16 октября 1952: «Чего стоит предложение Молотова передать Крым евреям? Это грубая политическая ошибка товарища Молотова… На каком основании товарищ Молотов высказал такое предположение? У нас есть еврейская автономия. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть  адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым… Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известно товарищу Жемчужиной… Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо» (57). Таким образом, тугой узел кремлевских интриг, где сплелись воедино борьба между вождями, необходимость изыскания финансов для скорейшего восстановления экономики, острое соперничество между сверхдержавами, обернулось вдобавок всплеском антисемитских настроений в обществе.

Это было особенно печально, ибо именно И. Сталин выступил в качестве «крестного отца» государства Израиль. Сталин считал (и небезосновательно), что именно Советский Союз спас более двух миллионов евреев от неминуемой гибели в годы войны. По свидетельству генерала госбезопасности П. Судоплатова, использование офицеров советской разведки в боевых и диверсионных операциях против британцев в Израиле было начато уже в1946 году. Постоянный представитель СССР при ООН А. Громыко активно пропагандировал идею о «праве еврейского народа на создание собственного государства».  Советский Союз 18 мая 1948 года первым признал еврейское государство де-юре. Тогда, по случаю приезда советских дипломатов, около двух тысяч человек собралось в здании одного из самых больших кинотеатров Тель-Авива «Эстер», на улице стояло еще около пяти тысяч человек, которые слушали трансляцию всех выступлений. Над столом президиума повесили большой портрет Сталина и лозунг «Да здравствует дружба между Государством Израиль и СССР!». Хор рабочей молодежи исполнил еврейский гимн, затем гимн Советского Союза. «Интернационал» пел уже весь зал. Затем хор исполнил «Марш артиллеристов», «Песнь о Буденном», «Вставай, страна огромная». Очень распространенная израильская фамилия Пелед означает в переводе с иврита «Сталин».

Более того, во время войны с арабами по личному распоряжению Сталина в конце 1947 года в Палестину начали поступать первые партии стрелкового оружия. Оружие палестинские евреи получали главным образом через Чехословакию. Четверть века спустя, в 1973 году, премьер-министр Израиля Голда Меир писала: «Как бы радикально ни изменилось советское отношение к нам за последующие двадцать пять лет, я не могу забыть картину, которая представлялась мне тогда. Кто знает, устояли бы мы, если бы не оружие и боеприпасы, которые мы смогли закупить в Чехословакии»? (58) В Румынии и Болгарии советские специалисты готовили офицерские кадры для Армии обороны Израиля. Во всяком случае, основным языком «межнационального общения» в израильской армии был русский. Он же занимал второе (после польского) место во всей Палестине. Казалось, евреи должны быть благодарны Сталину и не ставить ему палки в колеса, не вести линию вразрез политике Москвы.

Политические акценты резко сменились после того, как стало ясно, что израильское руководство радикально переориентировало политику своей страны на тесное сотрудничество с Соединенными Штатами. Почему? Руководство молодого государства во главе с Бен-Гурионом, имея пред глазами пример Восточной Европы, с момента провозглашения Израиля опасалось коммунистического переворота. Действительно, такие попытки были, и они жестоко пресекались израильскими властями. Это и расстрел на рейде Тель-Авива десантного судна «Алталена», названного позже «израильским крейсером «Аврора», и восстание моряков в Хайфе, которые считали себя последователями дела матросов броненосца «Потемкин», и некоторые другие инциденты, участники которых не скрывали своих целей – установление по сталинскому образцу Советской власти в Израиле. Буржуазное руководство Израиля отвернулось от СССР и сделало выбор в пользу богатой, насыщенной еврейскими капиталами Америки.

Сталин почувствовал себя обманутым. По сути, так оно и было. Бешенство диктатора нашло выход в переформатировании уже начавшейся кампании против «космополитов»[20] в преимущественно антиеврейское русло. Но главная проблема так и не была решена – денег на восстановление экономики СССР катастрофически не хватало.

 

VIII.

 

В сентябре 1944 года «Чикаго геральд трибюн» писала: «Еще президент Тафт предсказал, что «дипломатия канонерок» уходит в прошлое, открывая дорогу «дипломатии доллара»…  Сейчас, когда крушение Германии и Японии является уже вопросом ближайшего времени, когда огромная Россия лежит в крови и руинах, мы можем с уверенностью заявить: «Час доллара настал!» (59).

Казалось, еще недавно Сталин весьма серьезно рассматривал вопрос принятия иностранной помощи от США, известный в истории под названием «план Маршалла», план значительного инвестирования в экономику разрушенных стран. Но советский политический курс резко изменился после того, как разведорганы получили важную информацию от агента Дональда Маклина. Будучи первым секретарем британского посольства в Вашингтоне и исполняя обязанности начальника канцелярии посольства, Маклин имел доступ к важной секретной переписке. В донесении утверждалось: цель «плана Маршалла» заключается в установлении американского экономического господства в Европе. Новая международная экономическая организация по восстановлению европейской промышленности будет полностью находиться под контролем американского капитала. Источником этой информации был не кто иной, как министр иностранных дел Великобритании Э. Бевин.

Будучи вскоре реализованным, «план Маршалла» предопределил разницу в экономическом развитии стран Восточной и Западной Европы. США были заинтересованы в ослаблении СССР и в том, чтобы Москва не согласилась на воплощение в жизнь былых экономических договоренностей, а потому нарочито выставляла заранее невыполнимые условия.  Итак, по «плану Маршалла» реализация всех проектов зарубежной экономической помощи должна была находиться под международным, фактически американским контролем. Теоретически план этот мог быть приемлемым, если бы являлся дополнением к регулярному поступлению репараций из Германии и Финляндии. Однако в сообщении Маклина говорилось, что «план Маршалла» предусматривает прекращение выплаты Германией репараций. Это сразу же насторожило советское руководство, поскольку в то время репарации являлись, по существу, единственным реальным источником внешних средств для восстановления разрушенного войной народного хозяйства.

Стало ясно, что британское и американское правительства хотели с помощью «плана Маршалла» приостановить репарации Советскому Союзу и предоставить международную помощь, основанную не на двусторонних соглашениях, а на международном контроле. Подобная ситуация была абсолютно неприемлема: она препятствовала бы советскому доминированию в Восточной Европой после победоносной войны; кроме того, коммунистические партии, уже утвердившиеся в Румынии, Болгарии, Польше, Чехословакии и Венгрии, Були бы лишены экономических рычагов власти[21].

Знаменательно, что через полгода после того, как «план Маршалла» был в СССР отвергнут, многопартийная система в Восточной Европе была ликвидирована при активном участии Москвы.   «В политическом отношении русские во многом вели себя в Восточной Европе так же, как американцы  и англичане на западе… Они отстраняли от власти антикоммунистов, но англичане и американцы предпринимали во Франции и Италии такие же меры против коммунистов», – справедливо указывает В. Кожинов (60).

В СССР также располагали надежными данными, что президент США Г. Трумэн рассматривает возможность применения атомного оружия, чтобы не допустить победы коммунистов в Китае. Тогда Сталин сознательно пошел на обострение обстановки в Германии и в 1948 году возник т. н. «Берлинский кризис». В западной печати появились сообщения, что президент Трумэн и премьер-министр Англии Эттли готовы даже применить атомное оружие, чтобы воспрепятствовать переходу Западного Берлина под советский контроль. Однако в Москве знали, что у американцев не имелось в наличии нужного количества атомных бомб, чтобы противостоять Советскому Союзу одновременно в Германии и на Дальнем Востоке, где решалась судьба гражданской войны в Китае. Судоплатов: «Для Сталина победа коммунистов в Китае означала громадную поддержку его линии в противоборстве с США. Я хорошо помню, что стратегия Сталина сводилась к созданию опорной «оси» СССР-Китай в противостоянии западному миру» (61). И Китай удалось коммунизировать. Собственно, коммунистический Китай до сих пор во многом определяет мировую политику, постепенно становясь ее решающим фактором, что говорит о прозорливости Сталина, рассмотревшим этот потенциал.

Каждый новый план войны, рождавшийся в недрах Пентагона, предусматривал все более массированные атомные бомбардировки СССР. Так, план «Чариотир» 1948 года исходил из необходимости сбросить 133 атомные бомбы на 70 советских городов, в том числе и на Харьков, в первые 30 дней войны, и еще 200 атомных бомб в последующие два года. Атомный шантаж сопровождался мощной пропагандистской кампанией. В 1948 году Совет национальной безопасности США рекомендовал предпринять «огромные пропагандистские усилия» против СССР. Планированием зарубежной пропаганды стал заниматься специальный орган – «Аппарат по связям с общественностью за рубежом». Из  государственного бюджета ему было выделено в 1949 году 31,2 миллионов долларов, в 1950-м – 47,3 миллиона. Деньги по тем временам огромнейшие. Надежды на скорую и вполне реальную Третью Мировую войну поддерживали, кроме того, и яростный дух вооруженного сопротивления на западе СССР. К примеру, в партизанских частях «Литовского фронта активистов» вера в помощь Запада существенно возросла, когда новость об атомной бомбе достигла Литвы (62).

После того, как Черчилль в Фултоне, в 1946 году, произнес свою знаменитую речь и «холодная война» была публично провозглашена, последовало и стремительное похолодание во всех аспектах советской интеллектуальной жизни, начались так называемые «научные дискуссии» в биологии, литературной критике, лингвистике, философии, политэкономии. Обе кремлевские группировки использовали эти кампании, пытаясь найти идеологические огрехи у своих противников. Но, в глазах Сталина, определяющим фактором для назначения победителя придворных интриг стала  внешняя угроза стране. Именно атомная угроза решила исход поединка между Берией-Маленковым, с одной стороны,  и «ленинградской группой», с другой. Решение Сталина поддержать  первых становится более понятными, если учитывать сферу экономической деятельности двух основных партийных кланов. Вспомним, чем занимались «ленинградцы» Жданов, Вознесенский, Косыгин: пропагандой и агитацией, культурой, государственным планированием, металлургией, легкой и текстильной промышленностью, разрабатывали новую программу партии и т. д. Совершенно разные направления работы и дела, зачастую очень далекие друг от друга… Вместе с тем, имеется обстоятельство, сводящее всё выше перечисленное к одному общему знаменателю – это сугубо гражданская деятельность, связанная исключительно с мирной жизнью советского общества.

Но именно развитие военно-промышленного комплекса, как главного условия победы в «холодной войне», становится для планов «вождя всех времен и народов» всё более важной жизненной задачей. И его правой рукой в этом деле являлся Л. Берия. Именно он курировал комитеты № 1, № 2, № 3 (по созданию атомной бомбы, реактивных ракет, радиолокационных систем), на базе которых затем будут сформированы основные министерства отечественного ВПК. За Берией в эти годы стояли главные действующие организаторы, вроде И. Курчатова, и руководители «оборонки». Это был не каприз вождя, а необходимость, вытекавшая из внешнеполитической ситуации.

Создание отечественной атомной бомбы стало вопросом выживания страны и населяющего его народа, умиротворения внутри и вне границ государства. Ради решения поставленной сверхзадачи были задействованы все имеющиеся возможности от экономических до разведывательных. В последних активное участие принимала и отечественная интеллигенция, которой была не чужда судьба родины. Так, жена всемирно известного скульптора С. Коненкова, действовавшая под руководством советской разведчицы Л. Зарубиной, сблизилась с крупнейшими физиками Оппенгеймером и Эйнштейном и смогла получить ценную информацию. Это шпионаж или патриотизм?

Одновременно и в Вашингтоне верх одержала точка зрения, которую наиболее ярко олицетворял Пол Нитце, в то время руководитель Совета по планированию политики государственного департамента США. Она приобрела характер внешнеполитической доктрины в директиве Совета национальной безопасности США 68 (СНБ 68), утвержденной президентом Трумэном в 1950 году. Именно этот документ, остававшийся совершенно секретным до 1975 года, во многом обусловил более конфронтационный характер американо-советских отношений, нежели это было вызвано объективной необходимостью.

Основной концептуальный порок документа СНБ 68 заключался в том, что его авторы поставили знак равенства между декларировавшейся советским руководством уверенностью в победе коммунизма во всем мире и приписываемым Советскому Союзу как государству стремлением «установить свою абсолютную власть над остальным миром». Тезис о стремлении СССР к мировому господству многократно повторяется в документе, как нечто само собой разумеющееся, без малейшей попытки обосновать его теоретически или фактологически. Между тем присущие советскому руководству со времен В. Ленина две линии в политике, которые он называл «коминтерновской» (идеологическая) и «наркоминделовской» (государственная), хотя временами и могли быть трудно различимыми, на деле никогда не сливались воедино. Так и мы не должны сливать воедино декларируемую политику США и ее истинные стратегические цели – распространение демократии в первом случае и борьба за ресурсы планеты во втором.

За нуждами новой, пусть и необъявленной, войны И. Сталин следил лично, пристально и пристрастно. Интеллигенция снова оказалась в окопах идеологической войны, а значит, как и положено во время войны, подчиненной  своему генералиссимусу. Казалось бы, мало ли у вождя других хлопот, но язык политики и дипломатии очень важен в полутонах, особенно, когда речь идет о словах или, скажем, графическом послании в одной из главных газет страны. Карикатурист Б. Ефимов вспоминает о поразительном  случае, когда соавтором его политической карикатуры стал сам Иосиф Грозный:

– Это товарищ Ефимов? Ждите у телефона. С вами будет говорить товарищ Сталин.

Я встал (ноги сами меня подняли). После довольно продолжительной паузы и легкого покашливания в трубке послышался глуховатый голос, который я слышал не раз:

– С вами вчера говорил товарищ Жданов об одной сатире. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, товарищ Сталин…

Далее автор мемуаров пересказывает сюжет карикатуры и получает от вождя конкретные пожелания. После – результаты госприемки:

– Ну, вот, – сказал Жданов. – Рассмотрели и обсудили. Есть некоторые поправки. Все они сделаны рукой товарища Сталина.

Произнеся эти слова, он многозначительно на меня взглянул. Я, как и следовало, почтительно склонил голову и развел руками. Потом, внимательно взглянув на рисунок, сказал:

– Андрей Александрович. Мне кажется, что поправки – главным образом, по тексту. А по рисунку, как будто…

– Да, да. По рисунку все в порядке. Правда, некоторые члены Политбюро говорили, что у Эйзенхауэра слишком акцентирован зад, но товарищ Сталин не придал этому значения. Нет, против рисунка нет возражений. Но товарищ Сталин, вы видите, внес в рисунок уточнения, написал – «Северный полюс», «Аляска», «Канада», чтобы было ясно, что речь идет именно об Арктике.

Я снова склонил голову, преклоняясь перед мудростью Вождя (64).

Казалось бы, Ефимов приводит пример мелочности вождя, а на самом деле, это характерное для Сталина внимание к важным мелочам. Именно в мелочах таится дьявол. Способ трансляции содержания не менее важен, чем само содержание. Зрительный образ действует на эмоции сильнее, чем словесный. Карикатура – жанр, привносящий в прессу элемент народного театра, лубка, адресован массовому Ребенку своей и чужой аудитории – с диаметрально различными эффектами. Лубочное послание в главном печатном органе страны, рассчитанное на международный резонанс, дело не шуточное.

После успешного испытания атомной бомбы в СССР риторика холодной войны скорее исполняла функции дымовой завесы, за которой развернулось долгосрочное экономическое состязание двух систем – состязание на истощение одной из сторон. Эренбург цитирует одного из американских политиков, который в доверительной беседе сказал ему: «Трумэн отнюдь не думает о войне. Он считает, что коммунизм угрожает некоторым странам Западной Европы и может восторжествовать, если Советский Союз экономически встанет на ноги, шагнет вперед. Непримиримая политика Соединенных Штатов, испытания атомных бомб заставит Россию тратить все силы и все средства на модернизацию вооружения. Сторонники «твердого» курса говорят об угрозе советских танков, а в действительности они объявили войну советским кастрюлям» (65). Таким образом, кастрюли советских домохозяек оказались на линии фронта. И не только мирные кастрюли. В противостояние оказались вовлечены все, даже те, кто по идее, вообще ничего не должен смыслить в мировой политике.

В криминальной мифологии 1950-х годов, истолковывавшей действительность по принципу «враг моего врага — мой друг», с какого-то времени важное место заняла некая далекая и враждебная советскому начальству абстрактная «Америка», с ее замечательным президентом «Трумэном», который однажды начнет войну против СССР, а потом освободит всех уголовников из тюрем. Этот полуфольклорный персонаж – «Трумэн-освободитель», потом «Эйзенхауэр-освободитель» – пользовался в среде осужденных и блатных исключительной популярностью.  Некий четырежды судимый Т. 20 октября1957 г. выкинул из окна камеры две листовки: «Долой власть большевиков. Советам пора выбросить кусок ленинского тухлого мяса из мавзолея, чтоб не разлагался. Да здравствует и процветает Эйзенхауэр, Даллес и Соединенные Штаты капиталистических стран»; вторая листовка гласила: «Долой власть Советов. Да здравствует Эйзенхауэр с Даллесом и Соединенные Штаты Америки. Долой социализм и коммунизм. Да здравствует капитализм» (66). Это широко распространенное за колючей проволокой представление освобождавшиеся зеки брали «на волю», вносили в свою подпольную культуру и экономику. Такие вот неожиданные союзники, не считая прозападной интеллигенции и национал-сепаратистов, имелись поначалу у Соединенных Штатов. Но «война с кастрюлями» только начиналась.

В планах антисоветской войны также большое значение придавалось поощрению раскола не только внутри СССР, но как среди социалистических стран. Директива СНБ-58, утвержденная президентом США Г. Трумэном 14 сентября 1949 года, точно указывала адресат получателя: «Для нас практически осуществимый курс – содействовать еретическому процессу отделения сателлитов… Мы должны всемерно увеличивать всю возможную помощь и поддержку прозападным лидерам и группам в этих странах. Начало или усиление психологической, экономической и подпольной войны сильно увеличит шансы на быстрое и успешное завершение войны, ибо поможет преодолеть волю врага в борьбе, поддержит моральный дух дружественных групп на вражеской территории» (67).

«Дружеские группы на вражеской территории» – это, например, бандеровские повстанцы, которых, когда за дело взялись основательно, раздавили без особого труда. А вот «процесс отделения сателлитов» процесс значительно более опасный для мировой системы социализма, поскольку мог привести к развалу лагеря еще до его полного заполнения. Вот почему с такой яростью сталинское руководство обрушилось на пошедшую своим особым путем  Югославию под руководством  маршала Иосипа Броз Тито («Брозтитутка»,  как его называли в  советских газетах).

Порох передовиц привычно воспламенил советскую интеллигенцию – коварную «брозтитутку» клеймили на  собраниях и в письмах ученые и не очень ученые, художники и писатели. Кое-кто из  них даже пострадал материально. Так поэт Н. Тихонов, который должен был получить Сталинскую премию за книгу «Югославская тетрадь», по личному указанию вождя оказался без награды:

– Товарищ Тихонов тут ни при чем, – заботливо пояснял окружающим Иосиф Виссарионович, – у нас нет претензий к нему за его стихи, но мы не можем дать ему за них премию, потому что в последнее время Тито себя плохо ведет… Я бы сказал, враждебно себя ведет. Товарища Тихонова мы не обидим и не забудем, дадим ему премию в следующем году за его новое произведение (68).

Еще один пример внимания к мелочам.

Сталин отчетливо понимал, что значит разброд и шатание в лагере единомышленников перед лицом неприятеля – опыт приведения несогласных «к единому знаменателю»  у него имелся преизрядный. Но не нужно думать, что и югославский маршал был великий демократ, раз его «особый путь» одобрили западные страны, своевременно поддержавшие Югославию огромными денежными кредитами. Скорее, он был ближе к ультрареволюционной фразе Л. Троцкого. Во всяком случае, последовавший разрыв Югославии с СССР осознавался тогда в Белграде как итог конфликта между настоящей «революционностью» югославских коммунистов и «реакционностью» Сталина и его окружения. Внутри Югославии борьба за социализм сталинского толка шла нешуточная, и «демократ» Тито подавлял сталинистов все теми же проверенными методами – расстрелами и концлагерями. «Били, мучили многих заключенных. Джурича (начальник гвардии Момо Джурич К. К.) истязали. Главного редактора военной газеты затоптали ногами. Люди умирали с именем Сталина. В титовском концлагере на стене заключенные нарисовали трехметровый портрет Сталина. Сталин во весь рост в шинели спускался по ступенькам… Охранники старательно пытались уничтожить портрет, но им удалось стереть только сапоги» (69).

Как бы то ни было, титовская Югославия стала своеобразным мостиком между социалистической Восточной Европой и Западным миром. Причем этот пример социалистической модели государства оказался настолько удачен, что потребовалась спровоцированная жуткая гражданская война на Балканах в 1990-х годах, чтобы соблазн социалистического ренессанса и альтернативного пути социального развития навсегда исчез из сознания западных интеллектуалов. Прослеживается также и связь с Румынией эпохи диктатора Н. Чаушеску. То он диссидент и фрондер внутри социалистического блока, не согласен с Л. Брежневым по вопросу Чехословакии, дружит с Израилем – и Запад его любит, английская королева даже титул барона ему присвоила…  После советской перестройки нужда в Чаушеску исчезла –  и пристрелили его, как собаку.

Второй, после Югославии, пример развитого социалистического общества, более удачного, нежели в СССР – Восточная Германия, уровень жизни в которой считался, по нашим меркам, весьма высоким. Однако витрина «Западного мира» в виде ФРГ и Западного Берлина, непосредственно соприкасавшихся с зоной оккупации СССР, выглядела куда соблазнительней и красочней социалистических будней Восточной Германии. Состязание с миром частного бизнеса в области поддержания необходимого уровня жизни оказалось для СССР и его союзников непосильной задачей.  И восточные немцы массово потянулись на Запад, голосуя ногами против социализма. Процесс принял такой размах, что восточногерманский режим мог вскоре остаться вообще без подданных.

Оптимальным способом для защиты социалистического лагеря и явилось осуществленное в ночь с 12 на 13 августа 1961 года закрытие границы между Восточным и Западным Берлином – сначала путем установления проволочных заграждений, а затем возведения бетонной стены. Так была решена в практическом плане наиболее острая проблема – остановить поток беженцев из ГДР. Статус же Западного Берлина остался прежним, как и свобода коммуникаций между ним и ФРГ. Известно, что, давая руководителю ГДР В. Ульбрихту 5 августа санкцию на закрытие границы, Н. Хрущев строго предостерег его против каких-либо акций, затрагивавших территорию непосредственно Западного Берлина, сказав ему: «Ни одного миллиметра дальше». С течением времени берлинская стена стала восприниматься как нечто отвратительное, бесчеловечное, стала символом «холодной войны». Но с учетом конкретных исторических обстоятельств, ее возведение предотвратило возможность гораздо более опасного развития событий – вплоть до прямого столкновения с применением ядерного оружия. Поэтому вовсе не удивительно, что консервативный западногерманский политик Ф.-Й. Штраус, рассказывая о варианте применения ядерного оружия в случае блокады Западного Берлина, сказал: «К счастью, эта идея в воскресный день 13 августа 1961 года превратилась в макулатуру. Берлин разделила стена» (70).

Когда возникла проклинаемая ныне стена, в Вашингтоне также раздался «вздох облегчения» (хотя вслух одобрение, конечно, не выражалось, скорее наоборот). По словам О’Доннела, президент «фактически рассматривал стену как поворотный пункт, который приведет к концу берлинского кризиса». «Это не очень приятное решение, – сказал Кеннеди, – но стена чертовски намного лучше, чем война» (71). За все годы существования Берлинской стены при попытках ее преодолеть погибло около 100 человек, оплакиваемых всеми «демократами», какие только есть в мире. На границе США и Мексики только за 1998 — 2004 годов погибли – при попытке ее пересечения – 1954 нелегальных мигранта. В 20 раз больше! Но об этом факте мало кому известно. А построенная сегодня «стена смерти» между Израилем и Палестиной? куда смотрит «демократическая» общественность?

А по поводу своей Берлинской стены немцы могли вообще не переживать, а спокойно дожидаться назначенного срока: еще летом 1978 года было опубликовано пророчество Нострадамуса на 1991 год. Согласно ему в 1991 году «Германия падет и варварская дружина будет совсем изгнана», – что не преминул отметить в своих записных книжках В. Ерофеев (72). Вот коммунистическая ГДР к назначенной Нострадамусом дате и развалилась, а «варварская дружина», спешно распродав военное  имущество Западной группы советских войск в Германии, вернулась восвояси – кормить таежный гнус.

IX.

 

Свобода передвижения – вопрос весьма относительный. Нигде в чистом виде ее нет, и, как только подняли пресловутый «железный занавес», Европа высокомерно отгородилась от нас визами, справками и шенгенами. А США всегда были отделены не только океаном, но и психологическим барьером – ну, очень они далеко. Да и литературные произведения наших классиков значительно подробней описывали старушку-Европу, нежели Новый свет, который остается далекой голливудской сказкой.

Значит, вы были в Штатах? Это очень и очень чрезвычайно! недоверчиво расспрашивают пассажиры электрички вслух фантазирующего Венечку.

Негров там нет и никогда не было, это я допускаю… Я вам верю, как родному… Но скажите: свободы там тоже не было и нет?.. Свобода так и остается призраком на этом континенте скорби?

Замечательный вопрос, который интересует каждого советского интеллигента. Если нет свободы у нас, есть ли она еще где-нибудь, может ли она вообще существовать в природе?

Да свобода так и остается призраком на этом континенте скорби, и они к этому так привыкли, что почти не замечают.

Свободы нет нигде, во всяком случае, в русском понимании «воли», и уж меньше всего в США. Вспомним, что ко времени написания «Москва-Петушки», самая передовая демократия (как она считает) пережила дикий разгул маккратизма и едва отменила расовую сегрегацию. Еще совсем недавно даже попытка показать, что цвет кожи не имеет для нормального человека значения, считалась в США политической манифестацией и вызовом традиционным американским ценностям: «Перед посадкой нам раздали листочки, которые нужно было заполнить. Помимо привычных вопросов, имелся вопрос о расе… Вместо ответа на вопрос о расе я поставил черточку. Мой антирасизм заставил нас лишний час проторчать в домике, где помещался паспортный контроль. Один из сотрудников посольства рассказывал, что полицейский звонил начальству: «Красные не хотят ответить, белые они или цветные…» (И. Эренбург) (73). Да и цензура за  океаном имелась. В 1960-е гг. П. Савицкий (евразиец) сообщал Гумилеву в апреле 1961 года: «Две новейших ваши статьи… сверхвнимательно изучает американская цензура, как они того и заслуживают» (74). Сегодняшние узники Гуантанамо, расстрелы полицейскими заподозренных граждан без суда и следствия, военные преступления в Афганистане, Ираке… Учить демократии они нас  будут…

А тогда еще учили мы. Широкое антиколониальное движение разваливало одну империю за другой, и происходило это при непосредственной поддержке, в том числе и экономической, Советского Союза: «…пусть подлец-африканец строит свою ассуанскую плотину, пусть строит, подлец, все равно ее ветром сдует», – вдохновенно пророчит Венечка. Кто забыл, подскажу:  громадная Асуанская плотина на Ниле с 1960 года строилась в Египте при финансовом и техническом содействии СССР. «Растет Асуанский богатырь» («Правда», 2.01.1967), «Символ советско-арабской дружбы» («Правда», 10.01.1968), «Асуанские будни» («Правда», 8.01.1968) – вот популярные заголовки тех лет. А Египет, в свою очередь, стал при президенте Гамале А. Насере одним из влиятельнейших государств так называемого «третьего мира», молодых стран, вышедших из-под колониального контроля старых европейских метрополий.

В этих государствах, занимавших едва ли не половину земного шара, развернулось острое соперничество между сверхдержавами. Причем, методы порой использовались самые нечистоплотные. Так, зодчий независимого Египта, будущий Герой Советского Союза президент Насер не побрезговал взять себе в подручные множество беглых нацистов. Дело в том, что тесные связи с исламистами и арабскими националистами дали сотням нацистов возможность в послевоенные годы перебраться на Ближний Восток. Заранее созданный «Арабо-германский центр эмиграции после Второй Мировой войны перебросил в арабские страны региона почти полторы тысячи гитлеровских офицеров (к концу 1950-х годов эта цифра выросла до 8000)[22]. Характерная деталь. В 1953 году в западной печати появились сообщения о том, что А. Гитлер все еще жив. В этой связи египетский еженедельник «Аль Муссавар» обратился к ряду египетских политических деятелей, в том числе к Анвару Садату, будущему президенту Египта, а в то время члену Революционного трибунала, с вопросом: «Если бы вы захотели направить Гитлеру личное письмо, что бы вы написали ему?» И затем еженедельник опубликовал текст письма Садата, в котором он сердечно поздравлял Гитлера с «воскрешением», выражал уверенность, что Германия тоже возродится «и вновь станет такой же, какой она была прежде», и что Гитлер вернется туда или там появится новый Гитлер (75). Наивно думать, что советские спецслужбы не знали, с кем имеют дело. Знали, но работали.

В 1951 году, когда эсэсовское засилье в Египте достигло своего пика, в Каирский университет поступил племянник иерусалимского муфтия аль-Хусейни. Этого студента звали Рахман Абдул Рауф аль-Кудуа аль-Хусейни, но в деканате он записался как Ясир Арафат. Мы сейчас не будем касаться  деятельности Арафата, многие аспекты которой являются откровенно террористическими. Нас больше интересует его дядя-муфтий, получивший от самого Гитлера почетное звание «фюрера арабского народа». В январе 1944 года после личного благословения иерусалимского муфтия аль-Хусейни состоялось формирование Мусульманской дивизии СС «Нойе-Туркестан». И вот племянник «фюрера арабского народа» ходит в лучших «друзьях»  народа советского, а пригревший сотни нацистов Насер получает от Хрущева звание «Героя Советского Союза». Как же дошли мы  до жизни такой?

Персонажа «Золотого теленка» заграничного сиониста Бурмана в СССР больше всего интересовал еврейский вопрос. И  он страшно удивлен, узнав о его отсутствии:

– Как же может не быть  еврейского  вопроса?  –  удивился Хирам.

– Нету, не существует.

Однако, невзирая на оптимизм соавторов, вопрос был. Огромное еврейское влияние в революционные и послереволюционные годы отражалось на всех сферах жизни Советского Союза. А значит, и  вопросы накопились.

В 1920-е и 1930-е годы в СССР действовало Еврейское Телеграфное Агентство (ЕТА), независимо от официального ТАСС распространявшее по всему миру свою информацию о Советском Союзе. Этому ЕТА в1931 годуИ. Сталин даже дал интервью по неизменно-животрепещущему вопросу об «антисемитизме». Он дословно сказал: «Национальный и расовый шовинизм есть пережиток человеконенавистнических нравов, свойственных периоду каннибализма. Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма… В СССР строжайше преследуются законом антисемитизм как явление глубоко враждебное Советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью» (76).

Но где-то к середине 1940-х годов положение стало меняться. Зверства НКВД, значительная часть кадровых сотрудников которого были евреями, сталинские репрессии, антисемитская пропаганда нацистов, проблемы эвакуации и возвращения из нее – все это заложило мощный фундамент под начавшуюся в конце сталинского правления кампанию, которая до сих пор считается ярким проявлением государственного антисемитизма. Возможно, народное создание так и восприняло «борьбу с космополитизмом», смешав ее с реальными целями Сталина, из которого сегодня  старательно лепят заклятого антисемита «а-ля Гитлер».

На самом деле, основные усилия Сталина после войны были направлены на усмирение нарождавшейся фронды внутри государства и на распространение имперского влияния Советского Союза – сначала на страны Восточной Европы, находившиеся у наших границ, а затем везде, где Советскому Союзу составляли конкуренцию атлантические союзники. Важным пунктом в его стратегии было и создание просоветского еврейского государства в Палестине. Сталин говорил соратникам: «Давайте согласимся с образованием Израиля. Это будет как шило в заднице для арабских государств и заставит их повернуться спиной к Британии. В конечном счете, британское влияние будет полностью подорвано в Египте, Сирии, Турции и Ираке» (77).

Создание Государства Израиль было прокламировано Советом Безопасности ООН, где СССР не только не воспользовался «правом вето», но и активно поддерживал это решение. На заседании Совета Безопасности советский представитель Громыко сказал: «Тяжелые жертвы, которые еврейский народ понес в результате произвола гитлеровцев в Европе, еще более подчеркивает необходимость для евреев иметь свое собственное государство и справедливость требований о создании самостоятельного еврейского государства в Палестине» (78).  Другое дело,  что «неблагодарное» государство в короткий срок  превратилось вместо союзника  СССР в  сателлита США, а это в планы «кремлевского горца» уж никак не входило.

Взаимное раздражение власти и еврейства косвенно усиливалось фактом грандиозных потерь во время войны еврейского народа в многовековых местах его расселения – здесь также ощущается горечь и обида уцелевших евреев на советское руководство за его фатальные просчеты в начале войны. Все еврейские местечки на западе СССР были уничтожены на корню, а интеллектуальная элита значительно прорежена репрессиями тридцатых годов. Возрождение «малой родины», которая так много значит для любой культуры, стало чисто физически и  психологически невозможно. Произошел радикальный разрыв с прошлым, с тем, что подпитывает национальную  культуру (в т. ч. и язык идиш), прервалась связь поколений. Полностью исчезло понятие «малой родины», которой, с определенной натяжкой, можно было назвать места многовекового проживания евреев в черте оседлости.

Внимание целого народа переключилось на свежеиспеченное государство Израиль. Эти психологические нюансы имели значение и для рядовых евреев, и  для  кремлевских небожителей. О жене Ворошилова – Голде Горбман – ее родственница рассказывает: «Когда возникло государство Израиль, я услышала от Екатерины Давыдовны фразу: «Вот теперь у нас тоже есть родина. Я вытаращила глаза: это говорит ортодоксальная коммунистка-интернационалистка!» (И значит, Советский Союз, как тогда говорилось, «родина трудящихся всего мира» для нее родиной не был!?) (79). Сталин не учел, что для народа, лишенного своего ареала расселения, появление в святом для каждого еврея месте собственного национального государства станет фактором сакральной важности.

Тесная связь между еврейской эмиграцией (включая дореволюционную) и советской  элитой несомненна. Здесь и родственные связи, и общие социалистические убеждения (палестинский кибуц, как пример «социалистического хозяйства»), и взращенное воспитанием понимание ценности Иерусалима как мирового религиозного центра. Появилась реальная альтернатива сталинскому социализму. Взамен утраченных еврейских местечек – перспектива новой жизни возрожденного народа на исторической родине. И то, что этой перспективе мешает – проарабская внешняя политика СССР. Тоска по утраченной родине плюс концентрированная  ненависть элиты за разгром 1937 года да плюс реальная сложность быта в СССР и общее разочарование в советском проекте – вот те факторы, которые сплотили еврейскую интеллигенцию, превратили ее из сообщницы советского строя в его коллективного противника.

Западной пропагандой по ходу «холодной войны» настойчиво подчёркивалось положение евреев в СССР, как гонимых, преследуемых коммунистической властью людей. Это, во-первых, мобилизовало как их, так и Запад на защиту их попранных прав; а, во-вторых, ставило крест над деликатной проблемой роли евреев в Революции и в управлении страной в течение следующих за революцией 25 лет, включая коллективизацию и репрессии. С помощью пропаганды неоднозначное прошлое с лихвой  перекрывалось  в общественном  сознании нелепой кампанией против «безродных космополитов» и слухах о якобы готовящихся депортациях еврейского народа  в восточные области СССР.

Причем, если о кампании и ее истинных целях мы уже рассказывали, то о депортации говорить даже не приходится – ни одного авторитетного свидетеля подготовки такой масштабной  акции заполучить историкам не удалось. Однако миф продолжает свое существование. Правдоподобнее всего, что эта история была сознательно запущена на Запад наследниками Сталина после прихода к власти «коллективного руководства». Смысл её очевиден: она должна была доказать, что новое руководство не только не питает дурных намерений по отношению к евреям, но и рисковало своей жизнью для того, чтобы спасти их от преследований. В намеченном  диалоге с Западом это было не лишним.

Израильская проблема на долгие десятилетия стала весьма важной во внешней политике СССР, что определялось как стратегическим положением государства, так и многочисленным еврейским населением самого Советского Союза. Проблемы  Израиля  со своими собутыльниками обсуждает даже В. Ерофеев: «Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: особенно, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге: в восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Абба Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, и один у другого спрашивает: «Ну как? Нинка из 13-ой комнаты даян эбан?», а тот отвечает с самодовольною усмешкою: «Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян!»

Реальность, правда,  была не так весела – все-таки война есть война, а уж израильские вояки уж меньше всего проявляли склонность к гуманизму. Вот что говорил один из лидеров Израиля М. Бегин в 1958 году, обращаясь к офицерам свой армии: «Вы, израэлиты, не должны быть сердобольными, когда убиваете своего врага. Вы не должны сочувствовать ему до тех пор, пока мы не уничтожим так называемую арабскую культуру, на развалинах которой мы построим свою собственную цивилизацию» (80). Почему-то мало эти слова цитируются сегодня  еврейскими интеллигентами, а ведь они многое объясняют в природе того (и не только того) конфликта.

И еще одна характерная особенность еврейства в СССР. В закрытом для внешнего мира  государстве евреи стали едва ли не единственным «способом передвижения», дабы выбраться из страны.  Что-то на манер чартерного перелета беса из Диканьки в  Петербург. Причем эта странная традиция зародилась буквально с первых лет Советской власти. Там, где другим бунтарям  грозила тюрьма или даже расстрел, провинившихся евреев Советы просто высылали в Палестину.   Например, в марте 1924 году студент С. Гурвич как член нелегальной сионистской группировки был выслан на три года на Урал. Но… За этим решением следовала важная оговорка: «В случае его ходатайства разрешить выезд в Палестину через один из южных портов» (81). В июне 1926 года тринадцать человек высланы из Москвы «как сионисты» в Палестину вместо Сибири и Казахстана. Подобные примеры можно множить. И, если внимательно посмотреть документальный фильм Дзиги Вертова (Кауфмана) «Человек с киноаппаратом», можно увидеть кадр расписания  движения  пароходов  по регулярному маршруту Одесса-Яффа.

В конце концов, процесс выезда евреев из СССР, усилившийся после появления государства Израиль, превратился в откровенный торг: едет сионистский лидер Бронфман в СССР – надо выпустить две-три еврейские семьи, едет академик Арбатов в США – надо выпустить еще кого-то[23]. Торговля (или бартер) людьми симпатий к Советскому строю тоже не добавляли. Не говоря уже о прямой отсылке к библейскому «Отпусти народ мой». Во всеми дальнейшими  неприятными последствиями для фараона.

 

Х.

 

Хотя новая имперская модель государства вызывала у большинства населения приятное чувство победителей, как и признание того факта, что их жертвенные труды не напрасны, но молодежь все же хотела внятного ответа – и по репрессиям, и «кто виноват», и «что делать»? Система предложила отговорку – виноват Сталин, которая рождала новые вопросы, например, почему Сталин единолично оказался у власти? Диктатура ли это? А может и мы сами империалисты?

Сотни тысяч советских военных находились за пределами СССР, объективно обеспечивая безопасность страны от вполне реальной угрозы Третьей Мировой войны. И от народных восстаний в ГДР, Венгрии, Чехословакии. «Почему призывники 35 года полегли тысячами в Венгрии? За что в наших ребят-призывников бросают камни в освобожденных странах? Разве мы,  молодежь, виновата?» – вопрошал В. Ерофеев в «Записках психопата». А потому и бросали, что страны были не только освобожденные, но и оккупированные. И мы силой подавляли попытки оккупированных стран освободиться от оккупации. Так было и в 1953 году в Восточной Германии, и в 1956 году на территории недавней союзницы Гитлера Венгрии, откуда пошла первая серьезная угроза развала соцлагеря.

Сегодня, рассуждая о «демократическом» венгерском восстании, почему-то забывают о сотнях жертв среди местных коммунистов. Скажем, после захвата Будапештского городского комитета партии свыше 20 коммунистов были повешены толпой. Демократия в стиле «арабской весны». Фотографии повешенных коммунистов со следами пыток, с лицами, обезображенными кислотой, обошли весь мир. Других пойманных партийных руководителей огромными гвоздями прибивали к полам, вложив в их руки портреты Ленина, и даже кастрировали. Были зафиксированы случаи убийств советских военнослужащих в увольнении и часовых в различных городах Венгрии.

Напомню также, что всего десятилетием ранее описываемых событий венгры были верными союзниками Гитлера, и были оккупированы поделом. Как-то забылось, что тогдашний лидер Венгрии Имре Надь денонсировал Варшавский договор, чем поставил под непосредственную угрозу безопасность нашей страны[24]. И мне, откровенно говоря, наплевать, что после событий в Венгрии в советское посольство в Париже на официальный прием в честь 7 ноября, в знак протеста демонстративно не пришел никто из представителей тамошней левой интеллигенции. В то время Франция сама увязла вместе с Англией в египетской авантюре, пытаясь не допустить национализации Суэцкого канала. Нам тоже нужно напоминать людям, что вытворяли «борцы за демократию» – вместе с их доблестными парашютистами и военными моряками.

Другое дело, что бездарная советская пропаганда, вместо того, чтобы говорить своим людям правду, несла откровенную ахинею на манер некого  Съедина, главного редактора журнала «Новое время», который заявил на комсомольском собрании в МГУ: «На улицы Будапешта вышли поклонники Пикассо и прочая фашистская сволочь» (82). Убедили ли подобные нелепые объяснения продвинутую столичную молодежь, будущих «шестидесятников»? Нет, но навсегда посеяли ненависть к лживым словесам доморощенных геббельсов, то бишь, съединых.

Маленькая ложь рождает большое недоверие. Неопределенность давала возможность подстраивать реальность под свои фантазии. Либо представлять венгерские события как нечто революционное и праведное, в глазах либеральной интеллигенции, либо разгульно-анархическое, «вольное» в понимании русского народа. Недаром в криминальной и полукриминальной среде вместе с другими распространенными «антисоветскими» клише часто звучало обещание устроить власти «вторую Венгрию», «второй Будапешт».

После упомянутых венгерских событий вопрос исправления международного имиджа СССР был возложен на фестиваль молодежи и студентов в Москве, который состоялся в 1957 году. Следует сказать, что с началом «холодной войны» советское руководство публично развязало открытую и непримиримую  борьбу за  мир. Ее  вели как представители отечественной  интеллигенции – такие как широко известный на Западе И. Эренбург, так и все сочувствующие  делу мира некие  «люди доброй воли». Это к ним взывает лирический герой В. Ерофеева: «Я обращаюсь ко всем родным и близким, ко всем людям доброй воли, я обращаюсь ко всем, чье сердце открыто для поэзии и сострадания…»

Несколько странное словосочетание «люди доброй воли» прочно вошло в речевой обиход советских людей с 19 марта1950 года, когда в Стокгольме 3-я сессия Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира опубликовала свое знаменитое  антивоенное воззвание, где, в частности говорилось, «Мы призываем всех  людей доброй воли подписать это воззвание» («Правда», 1.04.1950) . Словосочетание восходит к словам известной католической молитвы «Мир людям доброй воли» – Pax hominibus bonae voluntatis.

И там же, в «Москва-Петушки», отсылка к Фестивалю молодежи и студентов, с его Гимном демократической молодежи: «Эту песню запевает молодежь, эту песню не задушишь, не убьешь…» Вот и Венечка берет мажорную ноту: «Это уже даже не аромат, а гимн. Гимн демократической молодежи. Именно так, потому что в выпившем этот коктейль вызревает вульгарность и темные силы. Я сколько раз наблюдал!..»

Действо, когда улицы доселе закрытой Москвы заполнили тысячи иностранцев, которые в подавляющем большинстве оказались довольно милыми и веселыми молодыми людьми, произвело сильнейшее впечатление на советское общество:  «Мне кажется, именно Фестиваль 1957 года стал началом краха советской системы. Процесс разложения коммунистического общества сделался после него необратимым», – пишет А. Козлов – «Фестиваль породил целое поколение диссидентов разной степени отчаяния и скрытности» (83). Оказалось, что иностранцы  существуют на самом деле, с ними можно разговаривать, что они представляют другой, почти недоступный советскому молодому человеку мир. У известного диссидента А. Альмарика читаем: «Со студенческих времен я стремился иметь знакомых и друзей среди иностранцев… нам хотели внушать, что советский мир – это замкнутая сфера, это вселенная, мы же, проделывая в этой сфере дырки, могли дышать иным воздухом… Слову «иностранец» придавался и придается в России мистический смысл – и дело не только в сооружаемых властью барьерах, но и в вековой привычке к изоляции и комплексе неполноценности, которым советский режим придал форму идеологической исключительности» (84).

Во-вторых, на фоне раскованности заезжей молодежи, западного поколения рок-н-ролла, особенно заметной стала наша заскорузлость, провинциальность, незнание языков и неумение общаться с миром. А это тоже комплексы, и новые судорожные попытки прикрыть провинциальность казенными шаблонами. В любой живой порыв вносить комсомольский суконный лозунг – это наше, этого не отнять, вплоть до сегодняшних дней. Л. Гурченко вспоминает о работе над фильмом  «Девушка с гитарой», который снимался  накануне  фестиваля  молодежи и студентов – летом 1957 года: «…в  самый разгар съемочного периода пришло пожелание-директива: в канву фильма вплести мотив фестиваля. Пусть самодеятельный  коллектив музыкального магазина адресует номера своего концерта этому важному событию. В сценарий, в диалоги немедленно были внесены изменения. И на всем протяжении съемок в  картине то и дело что-то исправляли, добавляли, переписывали. Финальный концерт  самодеятельности был снят совместно с иностранными коллективами почти документально. Их привозили к нам на съемку буквально на несколько часов» (85). Но, несмотря на все потуги, фильм провалился. Так далек оказался комсомольский фальшивый апофеоз самодеятельной песни от реальной жизни – общения разнонациональной молодежи, с ее любовью и выпивкой. Однако главное было сделано – в потоке новостей, быстро увлекающего современного человека, наказанная Венгрия оказалась основательно забыта, заслонена другими событиями.

Но вернемся к «войне за мир» в аллюзиях Венедикта Васильевича. В «Москва-Петушки» автор не мог отказать себе в удовольствии напомнить еще один штамп эпохи «холодной войны» и описал алкогольный коктейль «Дух Женевы». Речь идет о встрече на высшем уровне глав правительств четырех великих держав: Н. Булганина, Д. Эйзенхауэра, А. Идена и Э. Фора – в июле 1955 года в Женеве. «Хороший», «мирный» «дух Женевы» иронически контрастирует в восприятии читателя поэмы с невыносимой вонью, которую должен распространять сочиненный Ерофеевым коктейль.

Истинный «Дух Женевы» может быть охарактеризован, во-первых, как дух новизны: 18 июля, 1955 года, в первый день Женевского совещания четырех великих держав, Эйзенхауэр предложил «вдохнуть новый дух в нашу дипломатию». Во-вторых, это дух взаимопонимания и сотрудничества. Так, в заявлении Н. Булганина от 23 июля говорилось о «духе сотрудничества, который был проявлен в Женеве». Н. Хрущев: «И хотя мы ни о чем не договорились, но поняли, что можем разговаривать за столом переговоров. Впервые за послевоенное время встретились главы четырех великих держав. Тогда возник так называемый “дух Женевы” народы вздохнули свободнее, все почувствовали, что война, на пороге которой мы стояли, отодвинулась»[25] (86).  Однако настойчивые попытки США и их союзников пересмотреть послевоенное устройство в Европе, изменить советскую западную границу и социалистический строй в Восточной Европе исключали возможность добиться быстрого поворота к нормализации отношений между Востоком и Западом. Именно поэтому «дух Женевы» оказался столь эфемерным.

Но после первой встречи стали возможны последующие рандеву, в частности поездка Хрущева по США, которая вылилось в грандиозную  пиар-акцию. Его популярность в Америке оказалась намного выше, чем на родине, а рейтинг превысил рейтинг Кеннеди. Нечто подобное мы могли наблюдать во время зарубежных вояжей М. Горбачева. Простота, с которой вел себя советский лидер, ошеломила американцев. На фоне лощеных политических деятелей толстяк Хрущев в мешковатом костюме, с манерами провинциального фермера и грубоватым юмором выглядел «человеком из народа», а это импонирует большинству людей. А его неожиданные поступки постоянно вызывали неподдельный интерес местной прессы. Например, в Нью-Йорке во время сессии Ассамблеи ООН в сентябре 1960 года он демонстративно заехал в гости к пребывавшему в США Фиделю Кастро, остановившемуся в гостинице в скромном негритянском районе.

Но, как обычно, в нашей памяти – не без помощи СМИ – остаются другие кадры: Хрущев на трибуне ООН грозит кузькиной матерью, стучит кулаками во время заседания… Из воспоминаний Н. Хрущева: «При обсуждении какого-то вопроса выступил представитель Филиппин… Филиппинец выступал с речью, направленной в поддержку политики США, выставляя себя эдаким прихвостнем американского империализма. Я резко выступил против него с позиции социалистических стран. Не помню аргументации, которой я пользовался, но помню, что употребил выражение: «Мы еще вам покажем кузькину мать!» Имелся в виду «показ кузькиной матери» в вопросах экономики, культуры, демократического и социально-политического развития наших стран. Тот опешил. А спустя какое-то время снова взял слово: “Выступая здесь, господин Хрущев употребил выражение, которое мне перевели. Я перелистал много словарей, но так и не смог разобраться, что это значит, какое значение имеет его выражение?”. Наша делегация засмеялась». «Обсуждались все вопросы очень бурно. Представители тех или других государств поддерживали те предложения, которые им импонировали. Если это был представитель социалистической страны, то мы, конечно, стояли за него и вообще поддерживали все предложения, выгодные социалистическим или неприсоединившимся странам. То были не просто выступления, а сплошной азарт, ажиотаж с большим накалом страстей. Представители буржуазных стран шумели, стучали о свои пюпитры, подавали реплики, устраивали обструкцию ораторам в том месте их речей, которое считали неприемлемым. Мы стали платить им той же монетой. Я впервые в жизни побывал на таком заседании, но быстро перенял форму протеста и стал участвовать в этом, поднимая шум, стуча ногами и пр.» (87).

Но и эти скандальные выходки опять-таки способствовали славе Хрущева в СМИ, а значит – и среди  простых американцев. Его популярности за океаном также послужило и то, что Нина Петровна Хрущева (жена) неплохо владела английским языком, и еще лучше в этом преуспела Рада (дочь). Раду и ее мужа Алексея Аджубея в Риме принимает сам папа Павел IV и, что примечательно,  в завершении состоявшейся беседы святейший отец произносит: «Да благословит Господь вас и всех, кто вам близок», чем, по мнению опытных комментаторов, благословил также атеиста, материалиста, коммуниста Никиту  Хрущева.

А западные интеллектуалы в начале 1960-х благословляли даже не отдельного лидера компартии, а весь социалистический строй. Они признали демократию практически недостижимой в развивающихся странах. А поскольку, по их мнению, СССР был развивающейся страной, он попадал под эту оценку. Превозносимый прежде «свободный рынок» (колыбель демократии и т. п.) стал считаться левыми интеллектуалами империалистическим инструментом гарантированного удержания незападных стран в состоянии отсталости. Соответственно, социализм (даже советского типа) получил право называться орудием прогресса, достигаемого в борьбе с западными ценностями. Запад погрузился в пучину самокритики. Разумеется, Запад знал и Маркса, и Шпенглера, но никогда еще критическое умонастроение до сих пор не становилось в обществе практически господствующим. Не рыночный механизм, а социализм стал считаться дорогой в будущее. Не слишком справедливая парадигма Ле Бона («Уровень современного положения народов на ступенях цивилизации определяется степенью сопротивления их социализму») оказалась забыта. Наконец  сбылось то, о чем мечтали с 1920-х годов: Советская Россия первый и единственный раз стала для Запада безусловным примером развития.

Частично это можно объяснить конкретными событиями эпохи: Советы первыми стали использовать энергию атома в мирных целях, первыми вышли в космос, создали суда на воздушной подушке, синхрофазотрон и т. п. Индивидуализм и жадность Запада перестали видеться тамошней интеллигенции несравненным источником материального прогресса и морального совершенствования. СССР приобрел ауру едва ли не «земли будущего» для очень влиятельной части западных интеллектуалов. Запад впервые в своей истории одновременно стал ироничен по отношению к самому себе и терпимо-восторженно внимателен по отношению к России как единственному на тот период полновесному ответу на западный модернизационный вызов. Не говоря уже о том, что марксизм на Западе приобрел черты ленинизма. Один из ведущих западных идеологов того периода – И. Уоллерстайн – поставил все точки над «i»: «Мы живем в переходный период, двигаясь в направлении социалистического способа производства» (88).

Все это были обнадеживающие сигналы о том, что сосуществование возможно, но история со сбитым американским летчиком-шпионом Пауэрсом положила конец намечавшейся разрядке.  Вкратце, суть истории в том, что советская ПВО сбили американский самолет-разведчик, осуществлявший полет над территорией СССР, а его пилот Ф. Пауэрс был захвачен в плен. Н. Хрущев: «Нам было выгодно, чтобы президент отмежевался от происшедшего, что позволило бы в дальнейшем проводить политику укрепления и упрочения связей, возникших после моей поездки в США и встречи с Эйзенхауэром. К сожалению, американцы решили действовать иначе. В том же мае мы узнали о заявлении президента Эйзенхауэра, в котором сообщалось, что он знал о полетах и одобрял их. Эйзенхауэр объяснял это тем, что Советский Союз является закрытой страной и США вынуждены были, заботясь о своей безопасности, вести разведку. Поэтому президент как главнокомандующий считал полеты необходимыми. Говорил, что и в дальнейшем США будут так поступать, поскольку обладают правом обеспечивать безопасность страны, даже не считаясь с суверенитетом других государств. Явно неразумное выступление, если не сказать больше. Глупое выступление» (89).

Конфронтационный курс, от которого никак не удавалось избавиться политическим элитам, волей-неволей обязывал СССР поддерживать старых союзников и заводить новых, невзирая на тяжесть такого положения вещей для государственной машины, и без того обремененной социальной политикой. Машина не справлялась с возраставшими нагрузками и народ роптал. Старый Митрич в «Москва-Петушки» сетует: «Они там кушают, а мы почти уже и не кушаем… Весь рис увозим в Китай, весь сахар увозим на Кубу… А сами что будем кушать?..» Однако и заморским оппонентам приходилось нелегко в глобальном состязании. Военно-полицейская машина Запада уже во второй половине ХХ столетия оставила после себя десятки миллионов людей невинно убитыми в Северной Африке, Индокитае, Ближнем Востоке и других регионов мира во время борьбы этих народов за экономическое и социальное освобождение, но и сама теряла убитыми десятки тысяч солдат и миллиарды долларов.

Крайности американской внешней политики, принявшей глобальный размах в 1940-х годах, стали вызывать раздражение в Западной Европе, которая не пошла за Соединенными Штатами ни в Корее, ни во Вьетнаме. Карибский кризис 1962 года оказал на Старый Свет глубокое психологическое воздействие и показал, с какой легкостью США идут на самоубийственный конфликт. В этих трех исторических эпизодах западноевропейские страны столкнулись с опасностью возникновения ядерной войны и осознали, что в любом из военных кризисов первой жертвой будет Европа. «Многие из имевших касательство к Карибскому кризису, а также его исследователей вполне резонно, по-моему, с ужасом задавались вопросом, какой оборот принял бы этот кризис и во что бы он вылился, будь на месте Кеннеди, например, такой деятель, как Рейган, а на месте Макнамары – Уайнбергер» (90). В Западной Европе более отчетливо осознали, что Третья Мировая война – если ее развяжут – будет для этого континента последней.

Ядерная война была действительно возможна и, что самое страшное, мы несколько раз балансировали на грани глобального самоубийства. Например, человечество могло погибнуть по злой воле одного психопата, агента ЦРУ О. Пеньковского, которого сегодня выставляют едва ли не идейным борцом с коммунизмом. О. Пеньковский, накануне провала, 23 октября 1962 года (то есть в самом начале Карибского кризиса), послал по условным каналам в ЦРУ сообщение «грядет война», означавший, что СССР изготовился к нанесению первого удара. К великому счастью, сотрудники американской разведки, к которым поступил этот сигнал, заподозрив неладное и понимая тяжесть ответственности, которую бы они взяли на себя, доведя такой сигнал до сведения высшего руководства, доложили лишь об аресте Пеньковского.

Авантюристическая политика привела Америку к трагической  вьетнамской войне, хотя ее влияние на внутреннюю жизнь США может и не стоит преувеличивать. Для наглядности можно привести такие цифры: за годы Второй Мировой войны, корейской и вьетнамской войн США в общей сложности потеряли 500 тысяч человек, а за эти же годы на дорогах США в результате автокатастроф погибли 815 тысяч человек. Другими словами, похоронки с театров военных действий приходили в дома американцев гораздо реже, чем известия о гибели их близких в автокатастрофах. Но международный престиж «колыбели демократии» очень сильно страдал. СССР строил своим союзникам Асуаны, а США поливали их земли напалмом. Почувствуйте разницу –  и народы земли её чувствовали.

Были, однако, признаки того, что у нового президента США Д. Кеннеди появились сомнения в правильности американской внешнеполитической линии во вьетнамских делах. Во всяком случае, позже стало известно, что за несколько дней до своей фатальной поездки в Техас президент поручил аппарату Совета национальной безопасности проработать все возможные варианты дальнейших действий США во Вьетнаме, «включая тот, как выбраться оттуда». Совещание для обсуждения этой проблемы было назначено им на 24 ноября, сразу после планировавшегося возвращения из Техаса. А в разговорах с близкими ему лицами Кеннеди прямо говорил о своих планах вывода американских войск из Вьетнама после переизбрания его президентом в 1964 году. Не в этом ли «предательстве идеалов демократии» кроется загадки убийства 35-го президента США?

 

XI.

 

Неудачи во Вьетнаме, всемирно признанные успехи СССР в космической гонке, развал колониальных империй, нараставшая борьба за гражданские права темнокожих внутри США… Ситуация для правящих кругов Америки была не лучшей. Но тут на помощь американцам приходят неожиданные союзники – отечественная интеллигенция, те самые «шестидесятники», шумно требующие либеральных свобод любой ценой и немедленно. Подрыв строя изнутри, если нельзя взять крепость штурмом – это ли не шанс? Задача – разъединить интеллект страны и государство.

Вопрос не в том, понимали ли наши культуртрегеры, что их используют, многие понимали. Джазмен А. Козлов: «Сотрудники посольства США, занимавшиеся вопросами культуры, зорко следили за всеми неформальными проявлениями во всех областях советского искусства… Уже тогда мы поняли, что «холодная война» ведется не только Советским Союзом, что на ней греют руки и западные журналисты, принося иногда колоссальный вред нашим попыткам обогатить отечественную культуру…» (91). Вопрос в том, что каждый интеллигент считал себя умнее государства и видел его интересы со своей колокольни – то, что выгодно и нужно «лично мне», нужно государству. И никак иначе. Со своей стороны, государство – неповоротливое, мыслящее категориями достатка простых людей и созданное для удовлетворения их простейших нужд – никак не могло понять, чего от него хотят вдруг заколосившиеся индивидуальности.  В эту брешь и ринулись опытные западные пропагандисты.

Сегодня реклама большинства PR-компаний (обыкновенно действующих на международном уровне) не оставляет сомнений относительно их целей и задач: «Роль коммуникации заключается в управлении восприятием, мотивирующем поведение, благоприятное с точки зрения бизнеса» (92). Соответствующим образом натасканные специалисты помогают своим заказчикам управлять ситуацией с помощью комбинированного воздействия на общественные взгляды, общественные восприятия, общественное поведение и общественную политику, и поэтому являются надежным союзниками корпоративной власти от демократических сил, специалистами, действующим через рекламу и связи с общественностью. Такие  профессионалы совершенно официально были наняты западными правительствами для работы с населением государств-конкурентов. Только в США изучением СССР были заняты 170 университетов и исследовательских центров.

Обычно корпорации тратят миллионы долларов на найм PR-компаний, чтобы обрабатывать прессу и тонко контролировать мнение, манипулировать политикой и взглядами в своих интересах, вводить общественность в заблуждение. Сектор «паблик рилейшнз» применяет утонченные медийные техники, организует мнение «экспертов» и «объективные позиции» для трансляции своих посланий через «источники, заслуживающие доверия». Аналогично работала пропагандистская машина западных государств во времена «холодной войны». Отточенные в бизнес-битвах технологии обработки массового сознания, плюс огромный опыт проведения разнообразных предвыборных кампаний да вкупе с накопленным за время мировых войн  арсеналом психологической войны активно использовались в борьбе против СССР. Отечественная интеллигенция охотно присоединилась к тем, кому за работу по созданию позитивного имиджа капитализма в стране победившего социализма платили деньги. Причем присоединилась совершенно искренне, полагая,  что делает народу «добро» и исполняет свой «гражданский  долг». Бесконечно взывая к Западу, думает об этом и сейчас, хотя уже и с меньшей уверенностью.

Спотыкающаяся о внутренние экономические трудности и догматизм партийных чиновников советская идеологическая система могла ответить только тем, что «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Жалобные стенания лекторов о том, что у нас низкие коммунальные платежи или бесплатное образование мало трогали черствые сердца жаждущих модного ширпотреба сограждан. Мы хотели следовать мировым тенденциям – в моде, в государственном устройстве, в музыке, во всем. Запад казался нам, рептильным[26], более продвинутым в  тот самый  момент, когда западные философы усматривали будущее человечества в социализме.

Нигилистически настроенная отечественная интеллигенция во всех посланиях власти видела: а) попытку советской пропаганды охаять Запад,  что часто соответствовало истине. б) если Родина Запад ругает, значит «оно» у них однозначно лучше[27]. Примитивизм приемов убеждения плюс сознательное нежелание их воспринимать, даже если они разумны, обращали потуги коммунистических профессиональных идеологов в прах. Который, в конце концов, общество отряхнуло со своих  ног.

По всеобщему мнению, переломным моментом в психологической войне идеалов стали события в Чехословакии 1968 года, которые либеральная интеллигенция восприняла как чудовищную акцию по уничтожению «социализма с человеческим  лицом». Но все ли здесь правда? О социализме ли шла речь в Чехословакии? Начнем с того, что двигателями «Пражской весны» были общественные «неправительственные организации», столь модные сегодня и у нас. Спонтанно (вдруг!) возникли многочисленные клубы, партии, кружки, объединения, движения под самыми разными названиями. Наиболее активные и многочисленные из них: «Клуб-231», «Клуб беспартийных активистов», «Кружок независимых писателей», «Клуб критически мыслящих личностей», «Организация в защиту прав человека», «Подготовительный ЦК социал-демократии» и т. д. «Клуб-231» самый, как теперь говорят, «крутой» из всех… Генеральный секретарь клуба – Я. Бродский, человек откровенный: «Самый лучший коммунист – это мертвый коммунист, а если он еще жив, то ему следует выдернуть ноги» (94). Где уж тут «социализм с человеческим лицом»?

Более дипломатично выражались лидеры «Клуба критически мыслящих личностей»: «Коммунизм как идея изжил себя. Его оплотом может быть только примитивный народ» (95).  Правительство «примитивного народа», то есть СССР, серьезно обеспокоилось – выход Чехословакии из Варшавского договора разваливал всю систему обороны Советского Союза. Дневниковые записи Л. Брежнева, 1968: «Дубчек даже не бьется за КПЧ (Коммунистическую Партию Чехословакии – К. К.). Это можно проследить по его выступлениям. Дело идет к нехорошему. Сейчас говорят, что контрреволюции не было, другие говорят – она будет. Она уже есть» (96).

Напомню, что шел 1968 год – год «студенческой революции» во Франции, которая раскачала  режим Де Голля, важного партнера СССР в Западной  Европе. Сделанная по подобию нынешней «оранжевой революции», под бессмысленными, хотя и красивыми лозунгами, вроде «Власть молодым» или «Будьте реалистами – требуйте невозможного!», «студенческая  революция» нанесла серьезный ущерб стратегическим планам СССР. Де Голль, конечно, не сахар, и свои представления о мире имел вне зависимости от Советов или Америки, например, будучи с визитом в СССР, он не постеснялся возложить венок на могилу Сталина и отдать честь мертвому генералиссимусу. Но для США Де Голль, с его решением вывести Францию из военной организации НАТО, был значительно неприятней. Советские спецслужбы небезосновательно видели за протестом французских студентов направляющую руку заокеанского гиганта, а «Пражская весна» с ее похожими настроениями просто не имела другого варианта прочтения.  Сказки о «социализме с человеческим лицом» давайте оставим пропагандистам, тем более, что последовавшая в Чехословакии спустя 20 лет «бархатная революция» (во многом с теми же участниками) всё расставила по своим местам – кто и какой строй хотел строить и в какие блоки вступил.

Существует байка, что главный идеолог СССР М. Суслов, дескать, сказал: «В Чехословакии отвинтили гайки и пришлось вводить войска, а кто будет вводить войска к нам?»  Легенда легендой, но в ней затронут самый больной для советского руководства вопрос безопасности государства, которой, в случае утраты Чехословакии, был бы нанесен грандиозный ущерб. На это ни один советский лидер пойти бы не смог. В том числе и те, кто считался наиболее «прогрессивными». Например, одним из самых горячих сторонников вторжения в Чехословакию был первый секретарь ЦК КПУ П. Шелест, который сегодня числится одним из «самых-самых» почитаемых «украинофилов».

Стало ли введение войск Варшавского договора на территорию Чехословакии катастрофой международного масштаба? Не уверен. Ну, отменили неформальную встречу президента США Джонсона с Косыгиным, запланированную в Ленинграде[28], ну, вышли писатели Мориак и Сартр из Общества франко-советской дружбы, ну, пошумела западная пресса… А вот с местными либералами власть разошлась очень надолго. Самые рьяные из них принялись воевать со строем открыто – выходили на площадь, писали письма протеста, помогали материально заявившим о себе диссидентам. В. Новодворская (кстати, мемуары этой дамы я рекомендую прочесть всем, кто хочет понять психологию диссидентсвующей публики) сочно описывала происходящее: «1968  год грянул как труба Страшного суда. Когда я увидела реакцию окружающих интеллигентов, только тогда я поняла, насколько растоптана моя  страна. Они радовались чужой свободе, взлету Чехословакии как чему-то для них навсегда недостижимому (с оттенком чувства “пусть хоть кто-то поживет…”). В этой радости было столько усталой покорности судьбе, что становилось жутко.  С каким ужасом я читала все “последние предупреждения”Дубчеку! Вторжение было селекцией. Все вокруг разделились на два лагеря: одобряющих и негодующих. Первые становились навеки  чужими, вторые были свои» (97).

«Свои» это, наверное, Е. Евтушенко, написавший протестную телеграмму, Л. Богораз протестовавшая с друзьями на Красной площади против ввода войск, Б. Окуджава, на выступлении в Кишиневе резко высказавшийся против оккупации Чехословакии… А может, и приятель многих диссидентов В. Ерофеев, отправитель пылких посланий о революции в Петушинском уезде самому А. Дубчеку: «Пусть, мол, порадуются ребята, может они нас, губошлепы, признают за это субъектами международного права…»  Впрочем, Дубчек к тому времени стал уже обычным егерем в Словакии.

Свои выводы сделала и власть: «Пражские события 1968-го расставили многое по своим местам, власть откровенно помрачнела. Комсомольский деятель пошел совсем иной – прагматичный, абсолютно циничный, вежливый и скользкий» (А. Козлов) (98). Этот комсомольский деятель образца конца 1960-х — начала 1970-х еще скажет свое решающее слово в судьбе Советского Союза и в ренессансе «Пражской весны». Давно уже высказано предположение, что отчасти причины поведения М. Горбачева – в его зависимости от мнения друзей студенческих лет, среди которых числился и один из идеологов чехословацких событий1968 годаЗ. Млынарж, с которым «Горби» жил в одной комнате студенческого общежития.

И уж совсем мало тех, кто видел в унижении Чехословакии высшую справедливость и высший суд. В эпоху перестройки, в очередную годовщину входа советских танков в Чехословакию, когда били себя в грудь и посыпали голову пеплом представители, так называемой, «демократической» интеллигенции, Л. Гумилев резко заметил: «А что же чехи хотели за предательство в Гражданскую войну?»[29] (99). И когда в Прагу вошли танки наследников «комиссаров в пыльных шлемах», победивших «беляков» с помощью чехов, кого проклинать? И в этом тоже есть своя логика. Логики нет в том, что шестидесятники, воспевавшие «комиссаров в  пыльных шлемах» у себя на кухнях, противились переносу их  буденовского опыта соседям.

 

XII.

 

В конце шестидесятых годов, кроме событий в Чехословакии, важным поворотным пунктом эпохи стало начало массовой эмиграции в Израиль. Впервые за всю историю Советского государства власть согласилась на массовый добровольный исход своих подданных, причем в  далеко не дружественное государство. Во всем этом просматривалось желание избавиться от докучливой группы людей, оказывавших огромное влияние на всю интеллигенцию СССР, и при этом настроенной весьма критически. Как тогда говорили: такое-то учреждение в Москве держит перовое место по «отъезжанту» и второе – по «подписанту». Впрочем, эти понятия были взаимосвязаны – пописывали письма протеста те, кого система жизни в СССР не устраивала. Девиз эпохи – вновь ставшая актуальной фраза Бендера: «Я хочу отсюда уехать. У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу». То, что в тридцатые годы звучало иронично, стало смыслом жизни в шестидесятых (семидесятых, восьмидесятых) для миллионов людей. А для некоторых – реальной возможностью.

Однако приоткрывшаяся перед некоторыми дверь для бегства из страны особо высветила проблему свободы передвижения для остальных. В Советском Союзе мы все жили хоть и под домашним, но все же арестом. А тут появились люди, которые пусть с потерями, скандалами, унижениями, но все же могут уехать в другой мир. Туда утекал поток избранных, а назад  шли посылки и фото из-за рубежа, которые мы получали, изумленно рассматривали и мучительно завидовали. Это было особенно унизительно для принудительно остающихся, безо всякой надежды изменить существующий порядок дел.

Вопрос выезда или невыезда советского гражданина за рубеж всегда был вопросом политическим. За громкой болтовней о великом счастье считаться советским гражданином государство прятало свою ошибочную, но твердую уверенность в том, что, если разрешить свободный выезд из Советского Союза, страна быстро опустеет. «Граница на замке» рождала в обществе ненависть и к границе, и замкам, и хранителям ключей от этих замков. Что охотно признают даже бывшие «хранители». Ф. Бобков: «Наши работники, перестраховываясь, часто отказывали в визе дельным, ничем не запятнанным людям, хотя их поездки за рубеж могли принести большую пользу стране. Эта система, которую невозможно было сломать, даже обладая некоторой властью, этот чиновничий произвол, калечащий судьбы людей, порождали неприязнь в обществе ко всем без разбора работником госбезопасности» (100). В. Катанян в своих мемуарах  приводит фрагмент частного письма Майи Плисецкой: «Видимо, я не поеду в Лондон. Очень много обстоятельств против меня. Все мои враги сделали все, чтоб я не поехала. Восстановили против меня всех, от кого это зависит… Так жить тошно, что хоть бросай все», – и дальше Катанян продолжает от себя: «Что бы ни было потом, никакие триумфы и награды никогда не смогут заставить ее забыть нанесенные ей оскорбления, как не смогут заставить примириться с гибелью отца» (101). Чувствуете накал страстей: отказ в поездке автором косвенно приравнивается к трагической смерти близкого человека![30]

Другой пример, дневники одного из наиболее успешных и «выездных» советских писателей Ю. Нагибина: «Я, пропичканный всеми лекарствами, несчастный и всё же грубый, бедный душой от бесконечного пьянства, сижу и пишу эти строки. Так я отпраздновал свою «великую» беду – неотъезд в Японию. Я давно начал этот праздник, ибо со свойственной мне зверьевой, сверхчеловеческой чуткостью уже месяца полтора назад угадал, что не поеду. И тогда уже я перестал писать, утратив все слова, кроме самых злобных» (102). Все слова утрачены, и злость ослепляет, но писательская наблюдательность берет свое: «20 марта1974 г. А может, всё дело в неком бюрократическом раскладе? Просто в КГБевской картотеке я принадлежу к категории, скажем, «Г». Почему к этой, а не к другой – вопрос второстепенный. Скажем, по количеству написанных на меня доносов я и поставлен так низко. Эта группа является выездной, пока не происходит «ситуация Б». Ухудшение отношений с заграницей, усиление вражеской радиоактивности, или некие чрезвычайные обстоятельства, как чей-то отъезд, враждебная кампания прессы и т. п. И сразу, без эмоций, без намека на недоброжелательство я попадаю в разряд невыездных. Потом ситуация меняется, и я вновь еду, куда хочу. По-моему, я нащупал что-то очень похожее на правду. Иначе надо предположить, что только мною и занимаются все стукачи и все органы» (103).

Нагибин угадал. Горячее желание советского интеллигента увидеть мир стало одним из самых эффективных рычагов для управления им. «Границы мне мешают. Мне неловко/ Не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка», – восклицал молодой шестидесятник Е. Евтушенко. Неловкости ему систематически помогали избегать: «Идеологическое управление КГБ заинтересовалось опытом работы моей мамы Эммы Судоплатовой с творческой интеллигенцией в 30-е годы, – вспоминает сын известных советских разведчиков А. Судоплатов. – Бывшие слушатели школы НКВД, которых она обучала основам привлечения агентуры, и подполковник Рябов проконсультировались с ней, как использовать популярность, связи и знакомства Евгения Евтушенко в оперативных целях и во внешнеполитической пропаганде. Мама предложила установить с ним дружеские конфиденциальные контакты, ни в коем случае не вербовать его в качестве осведомителя, а направить в сопровождении Рябова на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Финляндию. После поездки Евтушенко стал активным сторонником «новых коммунистических идей», которые проводил в жизнь Хрущев»[31] (104).  Р. Медведев: «Андропов помогал поэту Евтушенко в организации его многочисленных поездок за рубеж. Поэт получил от шефа КГБ прямой телефон и разрешение звонить в необходимых случаях. Еще в 1968 году Евтушенко сделал резкое заявление с протестом против ввода советских войск в Чехословакию…  В 1974 году такая же ситуация повторилась, когда Евтушенко публично высказался против высылки из СССР А. И. Солженицына… Евтушенко признавался, что в обоих случаях он звонил сначала Андропову». То есть «дерзкие» протесты Е. Евтушенко в действительности представляли собой санкционированные КГБ акции, призванные внушить миру, что в СССР есть «свобода слова».  Вот, мол: Евтушенко протестует, а никакие репрессии в отношении его не применяются, и он по-прежнему путешествует по всем странам! (105). И поэт не просто путешествовал, но и получал гонорары, делал публичные заявления, давал интервью, в том числе, в 1972 году, и пресловутому журналу «Плейбой».

Об этой видимой и невидимой жизни поэтов, «символов эпохи», ядовито написал в своей последней повести «Тайная страсть» В. Аксенов: «Вспомнилась обложка «Огонька» трехгодичной давности. На ней среди белоснежных сугробов стояли четыре лидера поэзии: Ян, Антон, Кукуш и Роберт[32]. Мороз явно зашкаливал за тридцать, и все четверо были в огромных меховых шапках и туго закрученных ярких шарфах. Внутри журнала была напечатана направляющая пылкая статья Тушинского (Евтушенко К .К.). Ваксон (Василий Аксенов) прочел ее в университетской столовой, и его малость затошнило. Со своей фирменной велеречивостью автор гвоздил тех писателей и художников, кто бросил родину, кто прельщен был «джинсами и долларами». Они выбрали Радио Свобода в то время, когда мы дрались на баррикадах за настоящую свободу для нашей родины. Каждый из нас сражался до конца, потому что слышал, как рядом стучит поэтический автомат его товарища. И мы одерживали победы. Одну за другой. Это, верно, подумал тогда Ваксон, одну за другой: то государственную премию, то орден к советскому празднику»[33].

А Вознесенского выпускали за границу даже не по звонку, а по пригласительным телеграммам: «Когда меня куда-то не пускали, Дж. Кеннеди слал телеграмму, и вопрос решался» (107). В 1972 году А. Вознесенский оказался первым советским поэтом, которого избрала своим почетным членом Американская академия искусств и литературы. «Моя по-настоящему первая книга «Треугольная груша» была спровоцирована Америкой, – говорил поэт. – И вся моя жизнь сложилась потом в зависимости от этого. И это было окно свободы» (108). Каков вывод? Тот, который и необходим отправителям телеграмм: «Я считаю, что интеллектуальная столица мира – это все-таки Нью-Йорк», – в конце концов, заявляет А.Вознесенский (109). «И лишь на Западе заря…»

Власть не только выпускала своих «критиков» за границу, но даже оберегала полноту эстетических ощущений западных читателей. Так, нашумевшая повесть Ф. Искандера «Сандро из  Чегема» в США вышла с главой о Сталине, которую в советском издании цензура зарезала.  Демократия для избранных.

Для сравнения: в те же годы на Олимпиаде в Мюнхене для советских спортсменов партийцы разработали специальные «Правила», согласно которым они не имели права давать интервью без присутствия тренера, кроме того, должен обязательно присутствовать «ответственный по интервью». Что позволено Юпитеру-Евтушенко – не позволено быку в тренировочных штанах. С аналогичными правилами сталкивались и музыканты: «…нас предупредили, что за границей мы должны  ходить только по двое, запрещалось играть в азартные игры, посещать казино и секс-шопы. Мы подписывали бумагу, что с правилами поведения за рубежом ознакомлены» (110). Речь идет о музыкантах сверхпопулярного в советское время ансамбля Песняры. В Сопоте после опроса английской прессы именно «Песняры», к удивлению музыкального мира, по популярности среди эстрадных ансамблей заняли второе после «АББА» место. И когда на ансамбль посыпались, как из рога изобилия, зарубежные приглашения – Европа, США, Африка, Азия, Латинская Америка – все они застревали у чиновников. «Кого пустить за рубеж, а  кого «зажать», решала дочь Леонида Ильича Брежнева – Галина, подруга Фурцевой. У министра культуры была еще одна подруга – Людмила Зыкина. Вот это спаянное трио и вершило наши судьбы. Хочешь отправиться с концертами за рубеж – неси подарки или денежки…, – рассказывает солист ансамбля  Борткевич. –  За каждую поездку нужно было платить… Владимира Мулявина после Канн вызвали в Госконцерт и сообщили, что на «Песняров» есть заявки в несколько стран, но нужно заплатить. Володя обиделся:

– Это ведь нас пригласили, какие еще деньги? За свое искусство я еще и платить должен?

– Не хотите – не надо.

– И поехали другие, те, кто платил (111).

Но это еще не все. Кроме денег и кучи документов, нужно было еще выдержать экзамен на политическую грамотность: «Комиссия состояла из пяти человек, преимущественно ветеранов войны. Нас вызывали по отдельности и задавали разные вопросы. К примеру: сколько раз вы были женаты; как вы живете в семье; какие работы Маркса и Ленина вы читали и знаете; кто такой Гэс Холл (напомню, это был генеральный секретарь Коммунистической партии США); кто является секретарем коммунистической партии Белоруссии, в других советских  республиках?» (113). Вопрос – проходили ли такую комиссию Евтушенко, Вознесенский, Нагибин?

Ну и, по устоявшейся традиции, вернувшиеся из зарубежных поездок одаривали начальство солидными подарками. Возникала круговая порука: начальство точно знало, кого следует посылать за рубеж, а кого нет.

Платили вышестоящим не только советские граждане. Свою лепту вносили и иностранцы,  поскольку за это могли беспрепятственно составлять контракты, максимально выгодные для себя и крайне невыгодные для Советского Союза. Для удобства контрабанды вельможные партийцы   даже снабжали «друзей СССР» специальными лицензиями «Об ослабленном пограничном  досмотре», которые полагались только для грузов, отправляемых и получаемых ЦК КПСС  (пограничники и таможенники не имели права даже прикасаться к этим  контейнерам). Оказалось,  что подобные лицензии возможно приобрести за валюту у работников аппарата ЦК: одна  лицензия – 1000 долларов. Иногда, правда, партийную лавочку трясли. При обыске у одного из чиновников – некоего Павлова – был обнаружен миллион рублей и полмиллиона долларов, а также пачки драгоценных лицензий. У другого – Смелякова – «всего» 300 тысяч долларов. Обоих  расстреляли для острастки остальных (114).

При такой – прямо скажем, омерзительной системе – ненависть к ней скоро оборачивалась любовью к врагу системы, в первую очередь, США. Манифест, провозглашенный стилягами, спустя полтора десятка лет стал достоянием каждого «свободомыслящего» – в сером «совке» жизни нет. Идеалом советского интеллигента 1970-х годов стала жизнь его американского или европейского коллеги: свободного, хорошо оплачиваемого специалиста, который вынужден, конечно, работать значительно напряженней, чем работает интеллигент здесь, в СССР, но зато имеет собственный автомобиль, коттедж, семью из четырех детей, неработающую жену и может путешествовать по всему миру. «Мы» и «они», вот «у них», а «вот у нас» – постоянная тема  бесед, и сравнения далеко не в «нашу» пользу. Конечно, в эти пресловутые «они» входили и открытость границ – мечта каждого советского интеллигента. Сейчас-то границы открыты.  Только денег нет)))

А. Козлов: «Помню, как я впервые увидел из окна территорию Соединенных Штатов Америки, двор посольства за высокой стеной, фирменные машины невиданной красоты, детей, играющих в непонятные игры и говорящих на своем языке. Зрелище это вызвало у меня чувство какой-то щемящей тоски о несбыточной мечте, о другой планете…» И далее известный джазмен делает неожиданный вывод: «Жизнь за рубежом, особенно в Соединенных Штатах Америки, казалась мне просто раем. Позднее, уже в конце 80-х годов, жизнь внесла некоторую ясность в мое сознание по этому вопросу» (115). Увы, сознание наше прояснилось окончательно тогда, когда мы столкнулись с прелестями дикого капитализма 1990-х, а большая тюрьма СССР сменилась еще более тесными тюрьмами национальных республик.

Видя нормальность лишь в чужих краях, игнорируя реалии, интеллигенция сумела сделать удивительное – потерять нить исторического развития собственной страны, утратить инстинкт государственности. Требуя немедленного скачка уровня жизни до западноевропейского, либералы местного разлива полностью игнорировали, какими нечеловеческими усилиями было куплено даже их относительное благополучие. Правомочно спросить ревнителей европейской «нормальности», не была ли нормальной жизнь большинства их соотечественников, если в течение жизни всего лишь одного поколения две трети страны стали жить отдельно от скотины, пользоваться проточной водой, вакцинацией избегать эпидемий? Но эти шаги к нормальности еще вовсе не гарантировали нам уровня Запада. Невозможно преодолеть отставание одним сталинским ударом или хрущевским рывком. Прямое сравнение с Западом было некорректно, но сама советская пропаганда, настойчиво подчеркивая историческое состязание двух систем, обрекала людей на сравнение бытовых удобств, предоставляемых каждой из экономических моделей рядовому гражданину. И сравнение это оказалось не в пользу  социализма.

Итак, десятки миллионов советских людей продолжали обитать за «железным занавесом», безо всякой надежды на цивилизованное бегство. И отчаяние толкало людей на самые страшные поступки. 28 марта 1979 года 29-летний моряк Юрий Власенко взорвал себя на территории посольства США в Москве. Ему удалось проскочить мимо охраны американского посольства  и  попросить у дипломатов  убежища. Ему отказали. После 30-минутных уговоров Власенко отказался вернуться в объятия сотрудников КГБ, поджидавших его у  посольства, и подорвал себя.  Следует вспомнить и захваты самолетов, митинги отказников, бегство мастеров культуры во время зарубежных гастролей.

Проблема затрагивала вопрос легитимности самого строя, который удерживал своих сограждан в темнице. Даже Хрущев под конец жизни начал осознавать важность вопроса свободы передвижения сограждан: «…теперь, спустя 50 лет (после революции – К. К.), мы тем более должны создать такие общественные отношения, чтобы не видеть в каждом человеке невозвращенца. Стоять на другой позиции – значит позорить наши идеи, наше учение, наш строй» (116). Но позорить продолжали. Не только унижением, но и насильственной депортацией многих деятелей культуры за рубеж. Вспомним, как выталкивали за рубеж А. Солженицына, М. Растроповича, Г. Вишневскую, Ю. Любимова, А. Тарковского, В. Войновича. Или, скажем, скульптора Э. Неизвестного. Это не сопляк, вроде излюбленных поэтов-шестидесятников. Эрнст Неизвестный – фронтовик. В конце ВОВ он был тяжело ранен в Австрии, признан погибшим и за проявленный героизм «посмертно» награжден орденом Красной Звезды. Накануне отъезда он пояснял причины Б.  Ефимову причины, вынуждающие его покинуть Родину:

– …ни одна моя работа не принимается. Что бы я ни сделал, отвергается. У меня отобрали мастерскую, все работы, бывшие там, вышвырнули во двор, в снег, а некоторые изуродовали. Вот, посмотрите на этот фотоснимок… Мое искусство стало неприемлемым и нежелательным. Что прикажете делать?

…Мы помолчали.

– Эрнст Иосифович, – сказал я, – вы человек популярный. Ваш отъезд из нашей страны будет, несомненно, замечен и у нас и за рубежом. Там на вас набросятся репортеры. Как вы им объясните свою эмиграцию?

– Я скажу, что уехал из СССР не по политическим, а по творческим причинам.

– Мне кажется, их в данном случае трудно разделить… Ну, что ж. Счастливого пути. Успеха вам. Но… Позвольте вам сказать. У англичан есть поговорка: «Права или не права, но это моя страна», и я надеюсь…

– Я хорошо вас понял, – прервал меня Неизвестный, – можете не сомневаться, что ни единого враждебного слова против Советской страны я не произнесу (117).

Но так поступали  единицы. Большинство, оказавшись на Западе, вразнос критиковали свою страну, становились ярыми помощниками оппонентов СССР в «холодной  войне». Сначала изредка, а потом все чаще и чаще, волны противостояния сторонников народного сталинизма и либеральной интеллигенции стали выплескиваться на Запад и получать мировой резонанс. Пройдет некоторое время, прежде чем будет осознано значение, которое сыграл А. Солженицын и его «Архипелаг ГУЛАГ» в изменении мирового общественного мнения по отношению к Советскому Союзу, но и сейчас можно утверждать, что это значение огромно[34].

Во многом, именно свидетельства бывших советских граждан о жизни в СССР способствовали разрушению модного европейского мифа о социализме как «будущем человечества». На Западе левый радикализм 1960-х — начала 1970-х годов ушел в историческую тень. Процесс разрядки международной напряженности стал оцениваться сугубо критически, поведение СССР в третьем мире снова рассматривалось как реальная угроза Западу.

Интеллектуальный флирт с социализмом был окончен по многим причинам. Одной из них было то, что СССР отнюдь не приобрел «интеллектуальной свежести» в конформистской обстановке правления Л. Брежнева. В качестве альтернативы социализму и классовой доктрине либералы подхватили учение об общечеловеческих ценностях. То есть ценностях, присущих всему человеческому роду, иначе говоря, записанных в биологических стpуктуpах. Таким образом, некоторым продуктам культуры придается характер чего-то абсолютного, вне времени и пространства страны. Хотя для объективного наблюдателя – это пропагандистская чушь, ибо все элементы культуры исторически обусловлены. Нет «единой» культуры, присущей человеку как биологическому виду. Даже в одном месте, в Западной Европе, человек сегодня имеет совершенно иную шкалу ценностей, нежели в Средние века или даже в середине ХХ века.

Почему же принятие тезиса об общечеловеческих ценностях имело разрушительные последствия для культуры, и не только отечественной? Потому, что из этой концепции следует (хотя вслух и не говорится), что те группы или народности, которые некоторыми ценностями не обладают, не вполне принадлежат к «цивилизованному» человечеству. Из чего, разумеется, следуют логические выводы. Классик американской политологии Дж. Бургес в «Основах политической науки», впервые изданной в 1917 году и с тех пор многократно переизданной, прямо говорил: «Греки и славяне продемонстрировали низкий уровень политической способности», и поэтому «совершено необходимо, чтобы политическая организация, на самом высоком уровне, греческой и славянской наций была бы взята на себя иноземной политической силой» (118). То есть мы, и это признается нашей «передовой» интеллигенцией, не вполне «общечеловеки», нам нужно еще много учиться – под иностранным руководством.

Риторика об «универсальных» человеческих ценностях вполне могла трогать доброе сердце академика А. Сахарова, который наряду с поддержкой доморощенных диссидентов, подписывал и обращение к президенту США Никсону с просьбой «сохранить жизнь Анджелы Дэвис и дать ей возможность продолжать научную работу». Но болтовня отечественных интеллектуалов абсолютно не смущала рядовых солдат «холодной войны», спокойно убивавших тех, кто разделял антизападные убеждения – будь-то миллионы вьетнамцев или «всего» девять сотен членов просоветской секты Джима Джонса, уничтоженных в 1978 году в Гвиане некими злоумышленниками.[35] Даже потоки крови не могли отрезвить отечественных либералов, которые  видели за трагедией реальных людей всего лишь происки советской пропаганды и упорно культивировать мысль, что те, кто в своей жизни, убеждениях, искусстве ориентируется на Запад  – исключительно позитивные деятели.

«Железный занавес» стал для советской интеллигенции «красной тряпкой», одним из самых ненавистных символов режима, наглядным примером убожества, от которого хочется бежать, куда глядят глаза.  «Жить бы мне в такой стране, / Чтобы ей гордиться./ Только мне в большом говне/ Довелось родиться…» – стихотворит Э. Рязанов (120). Весьма патриотично.

Мечта о свободе передвижения по миру, о путешествиях, о «Париже» становится идей фикс. Мы насильно отделены, «они» – не мы, «они» – томительная загадка свободы. Герой  Ерофеева рассуждает о свободе передвижения: «…какие еще границы?! Граница нужна для того, чтобы не перепутать нации… Хочешь ты, например, остановиться в Эболи — пожалуйста, останавливайся в Эболи. Хочешь идти в Каноссу — никто тебе не мешает, иди в Каноссу. Хочешь перейти Рубикон — переходи». Несбыточная мечта писателя просыпается солью на раны читателя. Человек, побывавший «там», автоматически приобретал особый лоск и значение. «Когда мы вернулись в Москву, по телевизору как раз показывали Порто, и я увидела то место, где я стояла. И знала больше, чем мои знакомые. Чувство очень приятное…», – вспоминает актриса Л. Смирнова. А чувство значимости много определяет в поведении человека и ради его удовлетворения он многим готов пожертвовать.

Самовластье идиотов решало не только вопросы творческих командировок или туристических поездок, но даже вопросы жизни и смерти, например, срочных медицинских операций. Возможно, волюнтаризму мелких партийных сошек мы обязаны и безвременной смертью В. Ерофеева. Во всяком случае, лично он был именно такого мнения: «Меня пригласили из Парижского университета на филологический факультет, и одновременно с этим было приглашения от главного хирурга-онколога Сорбонны… И вот тут стали почему-то заниматься моей трудовой  книжкой. Ну, зачем им моя трудовая книжка, когда нужно отпустить человека по делу? А тем более, когда зовет главный хирург Сорбонны – он ведь зовет вовсе не в шутку, кажется, можно было понять. И они копались, копались – май, июнь, июль, август 1986 года – и наконец, объявили, что в 63 году у меня был четырехмесячный перерыв в работе, поэтому выпустить во Францию не имеют никакой возможности. Я обалдел. Шла бы речь о какой-нибудь туристической поездке – но ссылаться на перерыв в работе двадцатитрехлетней давности, когда человек нуждается в онкологической помощи…  Умру, но никогда не пойму этих скотов» (122). И умер. Это подонское отношение к гражданам собственной страны до сих пор не может простить режиму интеллигенция, и я, в числе прочих.

XIII.

Открытость миру  важна, необходимы поездки и путешествия, но важно и чувство Родины, ощущение ее уникальности. «Это чувство наиболее остро проявляется за границей, – писала Л. Гурченко в книге «Аплодисменты». – И  если в тебе нет этого чувства, нет этой силы, которая дает тебе опору, то тогда ты – один, беззащитен,  раним, проваливаешься и спотыкаешься, становишься похож на дом без фундамента…» (123)

Дом без фундамента обречен на разрушение, что произошло и в нашем случае. Ослепленная интеллигенция и сгнившая номенклатура, ради эгоистических представлений о счастье пожертвовала собственным народом и экономикой. События последних двух-трех десятилетий наглядно доказали, что наивная перестроечная надежда, дескать, во всем мире нас окружают друзья, а закрытость советского строя была вызвана только сталинской паранойей, плановым хозяйством и общей безмозглость, оказалась развеяна. Крах страны, окружение ее военными базами, стремительное вытеснение её с традиционных рынков, в том числе и внутренних, постоянная враждебная кампания в мировой прессе – вот цена доверия и наивности. Оказалось, буржуазный мир построен на жесткой конкуренции, где всякие способы доминировать хороши.

Практика функционирования альтернативной экономической системы нуждалась в компрометации: от публичного показа зверств сталинизма до якобы факта развязывания Советским Союзом ужасной Мировой войны, от отрицания очевидных успехов социализма до утверждения, что СССР государство исключительно рабовладельческое. Во всех утверждениях, доведенных западной пропагандой до уровня идеологических клише, имелась доля правды, но не было истины. Но со всем этим пропагандистским спамом, безусловно, соглашалась интеллигенция внутри страны.

Однако сегодня, в условиях ограниченности мировых ресурсов, конкуренция – это вопрос даже не доминирования, а выживания, чего упорно не хотят понять некоторые наивные гуманитарии. Легкодоступные запасы нефти, угля, газа, металлов, минералов и редкоземельных элементов, даже воды и еды, исчезают со скоростью весеннего снега, заставляя правительства и корпорации вступать в сумасбродную гонку за тем, что осталось. Речь идет даже не о каких-нибудь палладиевых штуцерах высокого напора, а о хлебе насущном (да и питьевой воде). Ведь производство продуктов питания требует огромного количества энергии, удобрений, пестицидов и гербицидов, которые являются производными нефти и природного газа, а вода нужна для орошения полей. Ресурсы становятся все более и более редкими и дорогими, и неясно, сможет ли мир предоставлять все больше продовольствия людям. Уже сегодня Китай, Индия, Южная Корея и производители нефти, например, Саудовская Аравия и ОАЭ, находятся среди стран, которые покупают крупные участки земли для фермерства в Африке, и не для того, чтобы накормить африканское население, а для производства для собственных нужд. И можно ли разрешить эти проблемы в условиях высококонкурентного капиталистического общества – большой вопрос. И существовавшая ранее социалистическая альтернатива исчезла.

Финальная стадия соперничества двух систем началась после ввода советских войск в Афганистан и событий в Анголе, чему, к слову сказать, сегодня вообще не придается значения, а напрасно. Два слова и об этом. Оставляя в стороне вопрос о том, по чьей вине началась гражданская война в Анголе, можно утверждать, что вовлеченность в нее США и СССР явилась одной из главных причин угасания разрядки в середине 1970-х годов. Стратегическое расположение Анголы, огромные богатства ее недр имели важнейшее значение для геополитического соперничества сверхдержав в Африке. Дело дошло до введения в Анголу дружественных нам кубинских войск – люди старшего поколения это помнят. Причем, кубинская инициатива стала неожиданностью даже для патронировавшего «Остров Свободы» СССР.  Первый заместитель министра иностранных дел СССР Г. Корниенко: «Однажды мое внимание привлекла телеграмма советского посла в Гвинее, в которой среди прочего упоминалось, что, по словам его кубинского коллеги, там, на следующий день, начнут делать технические посадки самолеты с кубинскими войсками, направляющимися в Анголу. Я тут же пошел с этой телеграммой к Громыко, для которого новость тоже явилась полной неожиданностью. Он при мне позвонил Гречко и Андропову – тем ничего не было известно. Все трое сошлись во мнении, что посылка кубинских войск в Анголу будет опрометчивым шагом как с точки зрения осложнения общей международной обстановки, так и с точки зрения нового обострения ситуации вокруг Кубы, поскольку такой шаг неизбежно вызовет резко отрицательную реакцию со стороны США. Срочно была подготовлена записка в ЦК КПСС с предложением обратиться к Фиделю Кастро с рекомендацией воздержаться от такой рискованной акции. Текст соответствующей телеграммы Кастро был одобрен Политбюро, но к тому моменту, когда она поступила в Гавану, самолеты с кубинскими войсками уже пересекали Атлантический океан» (124). Как и в случае с Испанией в тридцатые годы, Советский Союз снова стал заложником своей собственной «национально-освободительной» доктрины, которую революционеры-радикалы использовали, чтобы принудить консервативный советский режим все же выступить на их стороне.

Резко возросшие поставки в Анголу советского оружия и военной техники после прибытия туда кубинских войск однозначно расценивались на Западе (да и многими у нас в стране), как бесспорное доказательство того, что кубинские войска были направлены туда по наущению Москвы. Разумеется, США не собирались сидеть, сложа руки. В качестве главного практического средства достижения военного превосходства США над СССР администрация Рейгана решила, уповая на американские технологические преимущества, вырваться с оружием в космос. «Если нам удастся создать систему, которая сделает советские вооружения неэффективными, мы сможем вернуться к ситуации, когда США были единственной страной, обладающей ядерным оружием», – так с присущей ему прямолинейностью определил министр обороны США К. Уайнбергер цель американской космической программы, названной для камуфляжа «Стратегической оборонной инициативой», т. н. СОИ (125).

Отдельно была использована афганская авантюра советского руководства, позволившего втянуть себя в затяжной и бесперспективный конфликт. Позже З. Бжезинский в одном из интервью ставил себе в особую заслугу то, что с помощью интриг и дезинформации ему и его соратникам удалось вынудить Политбюро КПСС принять решение о вводе войск в Афганистан.  После смерти Андропова директор ЦРУ У. Кейси в разговоре с президентом Пакистана Зия уль Хаком, по свидетельству очевидца, сказал: «Опасностью для Советов является этническая напряженность. И, в конце концов, многоэтнические народы бросят свой вызов… Северный Афганистан – это трамплин для наступления на советскую Среднюю Азию. Мы должны переправлять туда литературу, дабы посеять раздоры. А потом мы должны послать туда оружие, чтобы подтолкнуть локальные восстания» (126).

Это целиком согласовывалось с общей стратегией, предложенной З. Бжезинским американскому госдепартаменту в начале 1980-х годов, которая называлась «План игры. Геостратегическая структура ведения борьбы между США и СССР». «Децентрализовать империю (советскую) значит вызвать ее распад, – писал З. Бжезинский. – Любая значительная  децентрализация – даже исключительно в экономической сфере – усилит потенциальные сепаратистские настроения среди граждан Советского Союза нерусской национальности. Экономическая децентрализация будет неизбежно означать политическую децентрализацию» (127).

Причем этот сепаратизм на местах умело и последовательно поддерживался внутри СССР  –  из Центральных Комитетов республиканских компартий. Причина была архипростой. Республиканская номенклатура более не желала платить дань в Москве, мечтая о полной самостоятельности  и  безотчетности перед кем бы то ни было.  Создание  15 государств вместо одного повышает шанс оказаться в высшем эшелоне власти в 15 раз. Местная элита объективно выступала союзником тех, кто мечтал о крушении советской империи. Подготовленные самим ходом перерождения отечественной элиты из коммунистических функционеров в респектабельных буржуазных рантье, сотни тысяч влиятельных номенклатурщиков готовили государственный переворот.

15 августа 1989 года влиятельная американская газета «Крисчен Сайенс Монитор» писала: «Великове долларовое наступление на Советский Союз успешно развивается. 30 тысяч ядерных боеголовок и оснащенная по последнему слову техники самая большая армия в мире оказалась не в состоянии прикрыть территорию своей страны от всепроникающего доллара, который уже наполовину уничтожил русскую промышленность, добил коммунистическую идеологию и разъел советское общество. СССР уже не в состоянии сопротивляться, и его крушение специалисты предсказывают в течении ближайших двух-трех лет… Нам же следует отдать должное тому великому плану, который вчерне разработал еще президент Тафт, отшлифовал президент Рузвельт и последовательно выполняли все американские президенты» (128). Можно ли после подобных откровений утверждать, будто развал СССР был следствием лишь внутренних проблем нашей страны? Притом, что у оппонентов внутри страны были надежные союзники.

Сохранение психологической власти одной нации над другой, а в случае глобальной империи (единственной супердержавы) – над всеми, достигается дифференцированным, изобретательным и эффективным, то есть наименее затратным контролем. Это умелая пропаганда и смена культурного кода элиты. Известный канадский социолог Метта Спенсер утверждала, что решающую роль в демонтаже СССР сыграли не «звездные войны», истощившие советский бюджет, а диалог американских и советских ученых. «Считается, – писала она, – что иностранное влияние обычно осуществляется через правительственную бюрократию. Но это не совсем точно: даже, когда важные идеи передаются в рамках уполномоченных государственных институтов, реальное влияние реализуется посредством личных отношений в социальных сетях (в оригинале – «by personal relationships in social networks»). Кроме того, встречи глаза в глаза, язык тела и другие невербальные средства переводят письменный материал в более точный когнитивный контекст»[36].  Цитируемая статья была написана в 1995 году, когда социальных сетей в их нынешнем воплощении еще не было, но был итог многолетней и систематической практики игры на индивидуальных, сословных и массовых слабостях.

Анализ внешней политики СССР в период перестройки, когда Запад смог пожать обильный и вполне заслуженный урожай своих настойчивых усилий, не является темой данной книги. Можно лишь отметить, что М. Горбачев привлек внимание Запада еще до того, как пришел к власти. В 1984 году в Лондоне Горбачев очень понравился одному из ведущих политиков мира М. Тэтчер, когда отказался от посещения могилы Карла Маркса, что было запланировано программой визита. Последнее вызвало приятное удивление местной прессы[37].

В годы перестройки Горбачев старательно уходил от восприятия СССР как некоего «зазеркалья». В какой-то момент, кажется, он и сам уверовал, что на Западе верят его словам и отказались от восприятия СССР как «империи зла». Увы – непростительная наивность! А его наследник Б. Ельцин просто стал отчитываться о своих деяниях в  парламентах  чужих государств. Апофеозом стало его знаменитое выступление в Конгрессе США. «Коммунистический идол сокрушен и никогда больше не поднимется!» – провозглашает президент страны, мощь которой и международное влияние сотворены как раз этим «коммунистическим идолом». Бурные аплодисменты американских конгрессменов, переходящие в овацию. Все встают. Разве что «Интернационал» не запели. А могли бы,  ведь в какой-то степени коммунистический гимн – это песня братства и свободы всех народов. Того, чего так не хватало образованному классу нашей страны.

Советская интеллигенция выросла в атмосфере отчуждения от внешнего мира и представляла свою вынужденную изоляцию одним из самых больших зол действующего режима. Открытость общества понималась ею, в первую очередь, как свобода передвижения. Казалось, и в остальном идеалы либеральной интеллигенции победили: тоталитаризм повержен, установлена некая демократия, появилась видимость буржуазных свобод. Но ради этой видимости пришлось пожертвовать и государством, и народом. Во имя какой высокой цели – в нашей следующей главе.


[1] На Западе к тому же всячески выпендривались – отказывались принимать советские золотые червонцы с изображением сеятеля. В СССР стали чеканить царские червонцы  с портретом Николая II, именно поэтому большинство таких монет, продаваемых ныне в ювелирных комиссионных магазинах,  новоделы 1920-х годов.

[2]  «Золотой Теленок»: «…и  польская газета “Курьер Пораны”, близкая к министерству иностранных  дел, уже требовала  расширения Польши до границы 1772 года».

[3] Жесткое требование английского правительства к Стране Советов об освобождении английских рыболовных траулеров (арестованных по утверждению Москвы, за ловлю рыбы в советских территориальных водах), прекращению подрывной деятельности Советов в Иране и Афганистане, прекращению преследований верующих в СССР.

 

[4] К слову сказать, первые концлагеря изобрели именно цивилизованные англичане в ходе этой захватнической войны.

[5] М. Светлов вспоминает о популярной песне в стихотворении «Гренада»: « Мы ехали шагом, мы мчались в боях/ И «Яблочко» песню держали в зубах…»

[6] И там же интересные наблюдения о разности  уровня  бытовой культуры: « Заграница…  с ужасной вежливостью посматривала на ударников  в сапогах  и  на  советских журналистов,  которые по-домашнему явились в ночных  туфлях  и  с одними  запонками вместо галстуков». Это эпоха вынужденного демократизма облика советского человека – вспомним булгаковского  Ивана Бездомного разгуливающего по столице в тапочках.

[7] А не визит ли А. Жида, написавшего по следам поездки резко антисоветскую книгу, укоротил жизнь М. Кольцова?

 

[8] А журналисты, к слову сказать, попадались самые разные: «Одно время у нас в Москве корреспондентом американского еженедельника «Тайм» был журналист русского происхождения Амфитеатров, который с гордостью сказал о том, что его деда часто упоминал в своих работах Ленин. Я потом полюбопытствовал, просмотрев в Собрании сочинений страницы, где упоминался предок американского журналиста. Оказалось, что Ленин называл его не иначе как «проститутка Амфитеатров» (24).

[9] А приплюсуйте сюда еще и проект новой,  почти «буржуазной»  конституции внутри страны.

 

[10] Позже испанское правительство Франко неоднократно поднимало вопрос о возмещении этих ценностей, и в 1960-х годах золотой запас Испании СССР компенсировал поставками нефти по клиринговым ценам.

[11] «Неприязнь Сталина к интеллигенции не случайна. В силу универсальности своих знаний и своей психологии интеллигенция оставалась тем нервом, который, несмотря на все предыдущие ампутации и чистки, продолжал связывать мыслящую Россию с мыслящей Европой», – разглагольствует перестроечный публицист Вячеслав Костиков в «Огоньке» (№7, 1989). Высокопарно, но в целом верно. Другое дело, что не всегда этот слой бывает мыслящим.

[12] Н. Хрущев, «Время. Люди. Власть»: «При первой же встрече мне задали вопрос: “Господин Хрущев, как вы смотрите на то, что матрос с вашего корабля попросил убежища в Соединенных Штатах?”. Отвечаю: “Мне докладывали об этом. Сожалею о происшедшем. Он человек неопытный, не имеет особой трудовой квалификации, и я сочувствую ему. Очень тяжело ему будет приспосабливаться к американским условиям жизни, ничего ведь нет у него за душой. Глупо он поступил, необдуманно. Если бы он мне сказал, что хочет остаться, я бы оказал ему какую-то помощь на первых порах”».

.

[13]  Гробовых дел мастер Безенчук приехал в Москву подзаработать на эпидемии гриппа. В 1929 году в Москве свирепствовал страшный грипп, от которого умирали люди. («Гриб» из «12 стульев») Газеты писали, что от этого гриппа в Испании каждый день умирали по сто человек. Грипп так и называли – «испанка». Анекдот: муж телеграфирует жене: «Я жив. Лежу с испанкой».

[14] А. Микоян, «Так было»: «Однажды по женскому лагерю пронесся слух, что привезли настоящую  японскую шпионку.  Все сбежались смотреть на нее, стали спрашивать: “Ты действительно шпионка?” Она зло сказала: “Да! И я, по крайней мере, знаю, почему я здесь. А вы, коммунистки проклятые, подыхаете здесь ни за что. Но мне вас не жалко!”» (45)

[15] Бандера, в отличие от Маркса и Ленина, написал немного. Все его полное собрание сочинений тянет на довольно тощую книжицу. Видное место в ней занимает работа 1940 года «Ідея і чин. Вишкіл українського націоналіста», что в переводе с галицкого диалекта означает: «Идея и предназначение. Воспитание украинского националиста». Автор «Вишколу українського націоналіста» писал о целях и задачах своего движения: «Ці нові націоналістичні рухи носять різну назву в різних краях. В Італії – фашизм. В Німеччині – гітлеризм. Фашизм і націонал-соціалізм й український націоналізм мають багато спільних елементів… Замість толерувати чужу думку націоналізм стремить до повного її знищення (хоч би й фізично) і заступлення своєю».

 

[16] Важно, что в послевоенной Польше государство согласилось предоставить церкви право вести преподавание религии в школах, именно в обмен на признание легитимности социалистического  государства и поддержку его социальной  политики.

 

[17] Кстати, в процессе инфильтрации было решено активизировать заброску разведчиков. В частности, в это время показного миролюбия за границу отправляют Вильяма Фишера, позже ставшего известным как Рудольф Абель.

 

[18] Что не мешало вождю еще 19 июня 1941 года дать негласное указание Агитпропу запретить употреблять слово «фашист» в ругательном смысле. Тянул время.

 

[19] Что касательно западных границ собственно Советского Союза (вспомним «обиженную» Польшу), то, по мнению британского классика исторической науки А. Тойнби, в 1945 году Россия лишь возвратила себе те огромные территории, которые западные державы отобрали у нее в ХIII и ХVI веках. См. его «Постижение истории».

 

[20] Уже в 1943 году советские пропагандисты во главе с А. Фадеевым начали употреблять термит «космополит», который обозначал советских граждан, попавших под влияние Запада.

[21] Особый интерес имелся к Болгарии. «Во время проведения Ялтинской конференции, – вспоминал П. Судоплатов, – мы уже готовились тайно вывозить урановую руду, добывавшуюся в Родопских горах Болгарии». Уран был нужен для нашей атомной программы  (63). 

 

[22] В целях маскировки тысячи нацистов переходили в ислам и брали себе арабские имена. Бывший офицер войск СС Тифенбахер занялся подготовкой каирской полиции. Диверсантов против Израиля для египетской армии готовил Оскар Дирлевангер. Начальник гестапо Рура Иоган Демлинг провел реорганизацию службы безопасности Египта в 1953 году. Главой этой спецслужбы стал полковник Аль-Нахер – бывший шеф гестапо в Варшаве Леопольд Глейм. Отделом пропаганды египетской охранки руководил Хусса Налисман – бывший обергруппенфюрер СС Мозер. Тайную государственную полицию Египта возглавил Хамид Сулейман – бывший шеф гестапо в Ульме группенфюрер СС Генрих Зельман. Главой политотдела полиции стал полковник Салам – оберштурмбанфюрер СС Бернгард Бендер. Координатором всей египетской пропаганды против Израиля стал бывший сподвижник Геббельса Иоганн фон Леерс – редактор нацистского журнала и автор книги «Евреи среди нас». Ближайшим коллегой Леерса был секретарь Исламского конгресса Салаб Гафа – бывший член НСДАП Ганс Апплер.

[23] Торговались с Западом и по другим поводам. Скажем, Л. Брежнев по просьбе Луи Арагона выпустил из тюрьмы заключенного С. Параджанова, хотя фамилию армянского кинорежиссера никогда не слышал и вообще не был в курсе дела. Так, 30 декабря 1977 года Параджанова освободили на год раньше срока.

 

[24] Нынешний герой венгерского народа Имре Надь во время Гражданской войны работал в ЧК в Сибири – тот еще фрукт. 

[25] В. Ерофеев, ранняя проза, «Записки психопата»: «Единственное, что вызывало сочувствие у жителей «Птичьего острова», так это внешняя политика пингвина. Вероятно  потому, что она была очень проста и заключалась в ежедневном выпускании голубей. Если иногда даже и проходилось вместо голубей пускать «утку» или даже «ястребки», воробушки не меняли своего отношения к внешней политике, ибо считали и то, и другое причудливой разновидностью голубей». Так вкратце описывается внешнеполитическая доктрина Н. Хрущева.

[26] Человеческая склонность к имитации стилей одежды и манер поведения берет начало в палеосфере мозга рептилии. Имитация есть присущий рептилиям принцип мимикрии, т. е. подражания, соревнования или воспроизведения поведения, жестов или свойств, включая импульсивные склонности , например, желание хлопать вместе со всеми, когда аплодирует зал.

 

[27] К. Чуковский: «Школьникам внушают, что американцы послали на Луну людей из-за черствости и бесчеловечия; мы, мол, посылаем аппараты, механизмы, а подлые американцы – живых людей! Словом, бедные сектанты даже не желают чувствовать себя частью человечества. Причем забыли, что сами же похвалялись быть первыми людьми на луне. «Только при коммунизме возможны полеты человека в космос» – такова была пластинка нашей пропаганды» (93).

[28] Президент США Джонсон хотел посетить Советский Союз, чтобы на высшем уровне положить начало переговорам по стратегическим вооружениям. В советском руководстве не было единства по поводу того, чтобы в условиях агрессии США во Вьетнаме принимать американского президента с официальным визитом в Москве. В итоге был найден компромисс: провести рабочую встречу Джонсона и Косыгина 30 сентября 1968 года в Ленинграде. А 20 августа, как известно, советские войска вошли в Чехословакию и встреча не состоялась.

[29] Лев Николаевич  подразумевал то, что в 1920 году чехи выдали белого адмирала А. Колчака большевикам и через Владивосток отбыли из России, прихватив ее золотой запас, который Колчак возил с собой. На это золото они основали в Чехословакии «Банк легионеров».

[30]Были и реальные трагедии. Так, мать великого пианиста С. Рихтера, бывшая дворянка и по матери этническая немка, во время войны ушла из Одессы с отступающими немцами и жила в Западном Берлине. Встретиться с матерью стоило Святославу Теофиловичу, бывшего долгое время «невыездным», больших усилий.

 

[31] За что ему порой за границей доставалось по мордасам: «…Внезапно я увидел, что к рингу бегут молодые люди – человек десять…  Резкий толчок в спину швырнул меня вниз, прямо под ноги подоспевшим «поздравителям». Все было сработано синхронно. Меня, лежачего, начали молниеносно и  четко бить ногами… Опомнившиеся зрители бросились на нападающих, и, схваченные, поднятые их руками, те судорожно продолжали колотить ногами по воздуху, как будто старались меня добить. Задержанные оказались родившимися в США и Канаде детьми бандеровцев, сотрудничавших с Гитлером, как будто фашизма, не дотянувшись во время войны до станции Зима, пытался достать меня в Америке…» (106).  Ну, нравы украинских националистов, врагов русского слова, не слишком изменились за прошедшее время…

 

[32] Под этими псевдонимами в повести  выведены Евтушенко, Вознесенский, Окуджава и Рождественский.

 

[33] Оставшиеся в СССР в долгу не остаются. Э. Рязанов: «Наконец-то изгнанники получили возможность приезжать на Родину!..  Что порой отравляло радость встреч? Иногда я видел в глазах приехавших насмешку и презрение к нам, в речах высокомерие и порой злорадство, иронию над нашей бедностью и отсутствием товаров… У некоторых из приезжих начал появляться мессианский тон; они стали снисходительно поучать, давать советы» (112).

 

[34] Еще раньше публикация в «Новом мире» «Одного дня Ивана Денисовича» обрушила на редакции и издательства поток лагерных текстов и беллетристики. К. Симонов отвечает одному из таких авторов С. Маргулису: «Наша литература журналы, издательства – не могут отдать львиную долю внимания этому прошлому, потому что есть еще и настоящее и будущее. Нужно продолжать строить наше общество, делать это в очень трудной обстановке борьбы двух мировых систем, а не в безвоздушном пространстве» (119). Мысль очень важная для человека, мыслящего государственными категориями, по сути  – предсказание.

 

[35] Сектанты собирались перебраться в  СССР.  Каждое утро над лагерем сектантов играл гимн СССР и поднимался Советский флаг.

[36] www.odnako.org/magazine/material/show_25139/‎

 

[37] И позже его визиты  вызывали изумление, а порой и шок. Горбачев впервые отказался пользоваться автомобилями принимающей стороны в международных визитах. В результате каждая загранпоездка требовала доставки в страну визита до 20 автомашин марки «ЗИЛ-115». Под них было необходимо семь транспортных самолетов Ил-76. Нетрудно представить, во что обходилась эта переброска автомашин. Плюс сопровождающие лица, охрана связи т. д. – числом 400 — 500 чел, для которых требовалось не менее 5 — 6 самолетов (212).

 

на сайте супер гдз 7 класс решебник русский 4 скачать гдз по немецкому решебник рус 8 класс решение задач интернет решебник по математике бесплатное решебник татар теле 2 класс английский решебник карпюк алла несвит 5 класс решебник гдз пименова решение задач по математике зубарева учебник по русскому гдз гдз тут класс 7 афанасьева решебник задачи гдз тут гдз по химии класс рудзитис решебник по алгебра 7 класс решебник 2011 гдз голицынский решебник по обж 11 класс здесь здесь sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap
ссылка sitemap