К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 9

9. Догнать и перегнать

 

I.

 

Автор относит себя к категории тех, кто считает, что в корне почти каждой политической проблемы находятся экономические причины. Однако советская экономическая система явление рассудочное, где указания экономике часто давались, исходя из идеологических приоритетов. А потому только сейчас плотно мы переходим к вопросам практической экономики – настолько они часто были продиктованы далекими от  экономики соображениями.

Одной из основных причин недовольства положением дел в стране до революции была ее как бы «отсталость» от передовых стран Запада, причем предполагалась, что отставание хроническое, многовековое. Обе революции 1917 года нужны были для того, чтобы ликвидировать эту «отсталость». И лишения индустриализации, и хрущевские попытки «догнать Америку», и резкое сворачивание советского проекта – всё это формы состязания с Западом, которые инициировались теми, кто считал, что мы опаздываем и это опоздание фатально для страны. То есть попытка «догнать» («и перегнать», по возможности) являются некой формой настоящего патриотизма, желания сделать благо народу, чтобы было «как у других». А может, и еще лучше.

Ab ovo: уж такой ли дремучей была дореволюционная Россия? «По объему промышленного производства дореволюционная Россия уступала всего лишь трем странам мира – США, Великобритании и Германии, в которых действовала мощная энергия “протестантского духа капитализма”. Еще одна тогдашняя “соперница” России – католическая Франция – если и “обгоняла” ее по объему промышленного производства, то весьма незначительно. И нельзя не признать, что резкое недовольство и даже негодование многих русских людей такой “отсталостью” (их страна делит с Францией 4-ое место в мире, а не, скажем, 1-ое с США!), – являло собой именно экстремизм. Впрочем, в этом плане наша страна явно “неизлечима”. Ибо спустя семь десятилетий после Революции, в 1980-х годах, массой людей вновь овладел подобного рода экстремизм, – хотя теперь дело шло об отставании не столько экономики вообще, сколько уровня жизни» (1). В. Кожинов, из работы которого «Россия. Век двадцатый» взята данная цитата, лукавит. Можно сколько угодно выплавлять чугуна, вопрос, насколько это отражается на жизни конкретного рядового гражданина. Не была царская (или советская) Россия пряником и причины для недовольства огромных масс людей имелись.

Огромные пространства Российской империи в принципе слабо поддавались обустройству из-за расстояния и климата. Образованные жители крупных городов ежедневно ощущали, что уровень комфорта их окружал явно не европейский. В начале ХХ века в том же Харькове –  крупном университетском, промышленном и финансовом центре Империи – в центре города стояли дома без выгребных ям, нечистоты из которых стекали прямо в соседние дворы. Те самые отхожие места, которые планировал обустраивать Чекистов из есенинской «Страны негодяев». Великолепно рассуждение, что «театр начинается с вешалки», но признак бытовой культуры все же не вешалка. Отхожих мест не было даже при театрах, вследствие чего на прилегающих улицах, мягко выражаясь, дурно пахло. Чистый хороший воздух весной и летом составлял роскошь, доступную только для тех, кто имел дачи. Антисанитария приводила  к  чудовищной  смертности, в том числе и детской: в Харькове в середине ХIХ века  умирало до половины рождавшихся детей.

Примеров можно приводить десятки и сотни. Они обычно парируются тем, что царская Россия жила сытно и кормила хлебом всю Европу. Нужно, однако, понимать, что хлеб этот не был лишним и в самой России. Голод не раз разражался в различных регионах Империи. Собственно аграрная реформа П. Столыпина – это бегство от голода. Голод был продиктован, кроме низкой производительности сельского хозяйства, и тем, что после освобождения крестьян народонаселение значительно увеличилось, а наделы на каждого едока уменьшились.   Исключение составляли только помещичьи хозяйства и кулаки, которые и продавали произведенное-сэкономленное за рубеж.

Качество сервиса, с которым каждодневно сталкивались жители Империи, чудовищное: повсеместно клопы, мухи, тараканы… Но есть вещи, от которых зависит наша элементарная безопасность. Возьмем основной вид междугороднего транспорта в России. Газета «Южный край» 23 февраля 1906 года о железнодорожных вагонах: «Вагоны грязны, забрызганы, заплеваны – и совсем не потому, что они давно сравнительно не были в ремонте, а просто потому, что нет за ними надзора. Уборные даже в первом классе таковы, что становится дурно, когда входишь в них. Все испорчено, воды нет, и аммиак ест глаза и захватывает дыхание». Это уже человеческий фактор. В 1893-1902 годах в среднем по России происходило 3000 (!) крушений в год. Это тоже не  природные катаклизмы, а низкий уровень производственной дисциплины.

Состоятельные россияне старались жить за пределами государства – в Европе, где обосновалось несколько миллионов подданных империи. Имелись среди них и политические эмигранты, но основная масса проживающих преследовала совершенно не политические цели – в Европе жить было значительно комфортней. Отсюда извечный комплекс неполноценности среднего  интеллигента, когда он взирал  на родину своими европейскими глазенками: «Вообще очень серо в этой Евразии: серо, если посмот­реть глазами востока – это не восток, а Татарстан; и серо тоже, если взглянуть европейцу: это не англичане, а немцы и притом без немецкой чистоты и трудоспособности, а толь­ко в схемах. Евразия – это мировая провинция» (М. Пришвин) (2).

Преодоление провинциализма, изменение заскорузлого сознания людей стало задачей посложнее, нежели просто «индустриализация». Здесь и комплекс неполноценности образованных классов, и консервативность народного мышления. К тому же в дореволюционной  России было относительно мало квалифицированных рабочих, основная масса трудовых ресурсов страны находилась в сельском хозяйстве – консервативном и патриархальном. Преображение крестьянского мышления  жителей подавляющей части страны в интеллект индустриальной эпохи  секунд и микронов – вот вызов времени, с которым должны были справиться большевики.

Страна, итак запущенная при царизме, досталась большевикам в полной разрухе после революции и Гражданской войны. Казалось бы, какие там аэропланы, сверкающие города или заводы-гиганты. Крупные города центральной России в те годы много месяцев в году были  разделены океанами грязи. Увязшие машины вытаскивают волами и лошадьми. В городской луже  Волоколамска утонул иностранец. «Горбатая, покрытая вулканической грязью или засыпанная пылью, ядовитой, словно порошок от клопов, протянулась отечественная дорога мимо деревень,  городков, фабрик и колхозов, протянулась тысячеверстной западней. По ее сторонам, в  желтеющих, оскверненных травах, валяются скелеты телег и замученные, издыхающие автомобили…» Это Ильф и Петров дают наглядную картинку транспортных сообщений в современной им России: «Быть может, эмигранту, обезумевшему от продажи газет среди асфальтовых полей  Парижа, вспоминается российский проселок очаровательной  подробностью  родного пейзажа: в лужице сидит месяц, громко молятся сверчки и позванивает пустое ведро, подвязанное к мужицкой телеге. Но месячному свету дано уже другое назначение. Месяц сможет отлично сиять на гудронных шоссе».

Слов нет, гудронных шоссе стало больше, но изменился ли народ? Полюбил ли он скорость, точность, исполнительность – то, что считается основой европейской деловой этики. Петр Первый тоже делал рывок к Европе, но переворот Петра, усилив русское государство и подтолкнув Россию на путь просвещения, лишь увеличил пропасть между простым народом и культурным правящим слоем. Главным вопросом большевистской модернизации стал вопрос ее проникновения в саму гущу народной жизни. Большевистская революция путем страшных насилий освободила народные силы, призвала их к исторической активности, в этом ее значение. «Большевизм – за сильное централизованное государство. Произошло соединение воли к социальной правде с волей к государственному могуществу и вторая воля оказалась сильнее» (Н. Бердяев) (3).

Локомотивом преобразований стал процесс модернизации промышленности. «С огромным разбегом и напором, собрав крепкие мускулы, сжав зубы, сосредоточив физические и моральные силы, наша страна, такая отсталая раньше, рванулась вперед и держит курс на первое место в мире, на первое место во всех отраслях – в производстве, потреблении, в благосостоянии и здоровье людей, в культуре, в науке, в искусстве, в спорте… Но, хотя исход соревнования предрешен, само оно, соревнование, не шуточное. Борьба трудна, усилий нужно много, снисхождения, поблажек нам не окажут никаких – да и к чертям поблажки. Пусть спор решат факты, как они решали до сих пор», – зовет соотечественников на трудовой подвиг М. Кольцов (4).

Потом (по мере роста городов и индустриализации) на каждого крестьянина стало приходиться значительно больше «окультуренных» горожан, что, правда, начало приводить к продовольственным проблемам, поскольку на каждого кормильца приходилось несколько «нахлебников». Однако, благодаря форсированной механизации сельского хозяйства, эту проблему поначалу удавалось держать под контролем. Но это уже вопрос централизованного перераспределения ресурсов – со всеми его достоинствами и недостатками. Из города – доступные тракторы для крестьянских хозяйств, из деревни – недорогие продукты для горожан. Естественно, не только тракторы и, разумеется, не только продукты, но суть процесса понятна – перераспределение.

Выходя за этот примитивный круг, большевики оказались на минном поле. Современная цивилизация – это больше, чем просто механическое распределение. Здесь и культурное разнообразие, и экономическая конкуренция, и новые технологии и их энергичное внедрение… Статус-кво сохранять бесконечно невозможно, начинается застой, а воли к модернизации системы в критические 1970-е проявлено не было. Вечно так продолжаться не могло, ибо образованный класс СССР уже имел перед глазами иные, более привлекательные образы современной цивилизации. Экономист А. Паршев: «Справедливо это или нет, но мы считаем национальную цивилизацию тем более современной, чем больше она похожа на среднезападную, которая, в свою очередь, должна быть похожей на американскую… Вспомните, что было выставлено на витрину Запада, когда мы с ним находились в конфронтации? Автомобили, автострады, самолеты, коттеджи и изобилие продуктов (благодаря развитому сельскому хозяйству). Именно этим американцы и победили русскую интеллигенцию, после чего посыпалось и все остальное» (5).

 

II.

В двадцатые годы приручать народ к «европейскости» большевики начали с самого, как им казалось, простого – с массового заселения вчерашних и сегодняшних крестьян в цивилизованное жилище. «Бытие определяет сознание», – совершенно логично считали они, не предполагая, что дремучее крестьянское сознание быстро превратит жалкие островки дореволюционного европейского быта в  привычную лачугу. Теснота, отношение граждан к захваченному жилью как  к чужому, низкая культура людей, привычка жить в плохих условиях – все это уродовало и захламляло город. Во многих домах даже парадные подъезды были забиты вещами, мебелью и всяким хламом. «В Москве любят запирать двери. Тысячи парадных подъездов заколочены изнутри досками, и сотни тысяч граждан пробираются в свои квартиры черным ходом» («12 стульев»). Забивали их не только для того, чтобы использовать как склад, но и еще, чтобы в дома не просочились люди с улицы, не обжились в них.[1]

В «Золотом теленке» то, что раньше вызывало снисходительную  усмешку  соавторов,  уже нещадно бичуется как наследие «проклятого прошлого», но проблема остается все той же: «Парадный ход “Вороньей слободки” был давно заколочен по той причине, что жильцы никак не могли решить, кто первый должен мыть лестницу. По этой же причине была наглухо заперта и ванная комната…» В статье об И. Ильфе исследователь его творчества по ходу повествования обмолвился о загадках повсеместно заколоченных  подъездов: «Мне понадобилось жениться и стать отцом, чтобы кое-что сообразить. Парадное нельзя отпереть, ибо на другой день там будет пахнуть мочой и водкой. Или нужно нанять швейцара» (6). Эпопея с отхожими местами продолжалась.

Помню, как меня поразил туалет в Амстердаме, некий  уголок прямо на улице, где можно, повернувшись к обществу  спиной, справить малую нужду прямо в живописные амстердамские каналы. Оказывается, в 1920-е годы в Москве тоже существовали открытые уличные туалеты, но даже упрощение не помогало – все равно мочой пахло на лестничных клетках, в подъездах и дворах. Застенчив наш мочеиспускающийся гражданин. Проблема  приняла такой размах, что ей озаботился сам товарищ Сталин: «Он мне говорит: “Товарищ Хрущев, до меня дошли слухи, что у вас в Москве неблагополучно дело обстоит с туалетами. Даже “по-маленькому” люди бегают и не знают, где бы найти такое место, чтобы освободиться. Создается нехорошее, неловкое положение. Вы подумайте с Булганиным о том, чтобы создать в городе подходящие условия”. Казалось бы, такая мелочь. Но это меня еще больше подкупило: вот, даже о таких вопросах Сталин заботится и советует нам. Мы, конечно, развили бешеную деятельность с Булганиным и другими ответственными лицами, поручили обследовать все дома и дворы, хотя это касалось в основном дворов, поставили на ноги милицию. Потом Сталин уточнил задачу: надо создать культурные платные туалеты. И это тоже было сделано. Были построены отдельные туалеты. И все это придумал тоже Сталин» (7). Сами, без указания  вождя, партайгеноссы додуматься о том не могли. Воистину, разруха начинается в головах.

Разумеется, коммунальный быт становился излюбленным объектом описания для  советских сатириков, тем более, что с ним они стакивались непосредственно. Так, «общежитие им. монаха Бертольда Шварца» списано соавторами с общежития  газеты «Гудок», в котором одно время жил Ильф. И описанные в «12 стульях» сомнительные прелести совместного проживания отнюдь не являлись веселым исключением. Вот условия проживания приехавших в Подмосковье на уборку урожая сезонных рабочих: «Кругом дома набросаны всякого рода отбросы, распространяющие большое зловоние, и около стен, крыльца проходит оправка рабочих. Внутри помещения очень грязно. Около печи сушатся грязные портянки, полы грязные, шкафов нет, а поэтому пища храниться под подушками и на кроватях» (8). Будущая звезда советского кино Л. Смирнова рассказывает о комнате, в которой они проживали с мужем в 1920-е годы: «Это был особняк, в котором – мраморные огромные подоконники, облицовки, колонны, и потрясающий рисунчатый паркетный пол… Большая комната перегорожена досками. Слышимость – невероятная…  У нас в комнате было четыре окна. Два мы заделали, чтобы не было так холодно, а когда топили печку – задыхались» (9).

Так жили миллионы строителей нового общества и, конечно, мечтали изменить условия своего быта. В ход шло все – интриги, скандалы, расследования. Попадающий под психологический прессинг пронюхавших о свободной комнате жильцов домоуправ Никанор Босой отнюдь не выдумка автора.  Вспомните классика: «…с семи  часов утра четверга к Босому начали звонить  по телефону, а затем и лично являться с заявлениями, в которых содержались  претензии на жилплощадь покойного. И в течение двух часов Никанор Иванович принял таких заявлений тридцать две штуки. В них заключались мольбы, угрозы, кляузы, доносы, обещания  произвести ремонт на свой счет, указания на несносную тесноту и невозможность жить в одной квартире с бандитами… Никанора Ивановича вызывали  в переднюю его квартиры,  брали  за рукав, что-то шептали, подмигивали и обещали не остаться в долгу». Это реальная жизнь. М. Булгаков очень долго после приезда в Москву маялся жилищным вопросом, как и прочие миллионы новых москвичей, а потому знал о чем писал.

Хотя, на мой взгляд, знаменитое воландовское «квартирный вопрос только испортил их…» значительно глубже по своей интонации, нежели вопрос борьбы за жилплощадь. Речь идет вообще о том, появился ли на свет новый, советский человек, которого настойчиво воспитывала коммунистическая пропаганда – честный, деловой, пронизанный новой идеологией. Воланд такого человека не видит: «…люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…» Новый «советский человек» не состоялся – так  считали многие интеллектуалы. Однако энтузиазм 1920-х, обратившийся огромными свершениями индустриализации, или массовый героизм военного времени ставит под вопрос сам скептицизм Воланда (не говорю Булгакова). Роман дошел-то до читающей публики уже в то время, когда пассионарный порыв нового общества почти угас, и общество погружалось в цинизм  брежневской эпохи, а потому Сатана-Воланд был ошибочно воспринят как пророк и даже мессия. Но мог ли  человек из верующей семьи, каковым был Булгаков, изначально направить  массовому читателю такое богохульственное  послание?

Однако вернемся к нашим жильцам и сопутствующей борьбе за культуру быта. Несмотря на предпринимаемые меры, ситуацию не удалось улучшить до самой войны. К 1940 году жилплощадь на одного горожанина составляла всего 4,5 кв. м.  (в 1928 – 5,8 кв. м.) – последствия индустриализации и массового переселения в города. Потом война, которая продолжила разорение жилого фонда. Естественно, читатель шестидесятых годов, читая сочные описания  коммуналок, понимая, что они описаны еще в  тридцатые годы, то есть треть века назад (и за это время Советская власть мало что изменила), теряет веру в светлое будущее. Москва и Питер, законодатели мод советской интеллигенции, переполнены коммуналками, в них живут миллионы  людей, которые с содроганием вчитываются в булгаковские строки: «Свет надо тушить за  собой в уборной, вот что я вам  скажу, Пелагея Петровна, а то мы на выселение на вас подадим!» И понимают: коммунальный ад был в СССР всегда и, скорее всего, всегда будет. Или культовые «12 стульев»: «Три тысячи человек  должны за десять минут войти в цирк через одни-единственные, открытые только в одной своей половине двери. Остальные десять дверей, специально приспособленных для пропуска больших толп народа, закрыты. Кто знает, почему они закрыты?..» Интеллигенция знает – виноват «совок», система коллективной безответственности.  И подспудно чувствует, что любимые писатели на ее стороне. Один из кумиров интеллигенции народный артист Советского Союза О. Басилашвили в интервью как-то заметил: «Мастер и Маргарита» – не религиозный, а антисоветский роман, поэтому он очень мне нравится» (10). Бог ты мой, СССР уже нет давно, роль Воланда им блистательно сыграна, а заряд ненависти к  «совку» остался. Это какой же мощности заряд был? И когда он заложен?

 

III.

 

Мало что так возбуждало враждебность в народной, а особенно в крестьянской среде, к политике Советской власти, как стиль «управления» и образ жизни местной бюрократической элиты. Мы уже говорили о ее оторванности от народа, нарочитом подчеркивании своего  привилегированного положения и энергичном захвате богатств, оставшихся от прежних хозяев страны. Это Корейко был подпольным миллионером, но и советские вожди бессребрениками не были: селились во дворцах  и счета немалые, как бы для нужд международного рабочего движения контролировали. Множество раз описано, как после смерти Свердлова вскрывали его сейф с бриллиантами, спрятанными «на всякий случай». Вдова Свердлова К. Новгородцева набила бриллиантами ящики комода и сундук. Супруга Калинина присвоила себе соболью шубу убитой императрицы, а супруга Молотова взяла венчальную корону Екатерины II для подарка жене американского посла.

Начиная с Гражданской войны, операции на теневом рынке осуществлялись и многими рядовыми совслужащими, распродававшими, например, больничное имущество и продукты. Начиная с круп и кончая самым ценным в юной Республике – марлей, которой только в 1919 — 1920 годах было перепродано спекулянтам 2000 аршин (11). В стране вечного дефицита старые слова быстро приобретали новый смысл. Товары, например, стали не продавать, а «отпускать», а  пророку Самуилу, как мы помним, задавали одни и те же вопросы: «Почему в продаже нет животного масла?». Приобретение их стало не покупкой, а «отовариванием». Объяснялось это дефицитом и карточками. Характерная деталь, Бендер, отпарывая обивку очередного стула, старается не повредить английский ситец в цветочек. «Такого материала теперь нет, надо его   сохранить», – приговаривает Остап, и добавляет: «Товарный голод, ничего не поделаешь». Дефицит порождал панические ожидания, что исчезнет еще что-нибудь, и  какой-нибудь слесарь-интеллигент Полесов в три дня вполне мог затолкать Старгород в продовольственный  и товарный кризис, когда напуганные граждане раскупали все подряд  из местных лавок. В выигрыше всегда те, кто распределяет. Распределяла власть и ее клевреты.

Ситуация мало изменилась с началом политики Большого Скачка. Скорее наоборот, на фоне проблем снабжения, действия карточно-распределительной системы и голода во многих регионах, стиль жизни местной советской элиты рождал еще более негативные эмоции: «Все партийцы на госдолжостях кушают в особой столовой при закрытых дверях с милиционером. На них рабочие возмущены до крайней степени…», – сигнализировал в 1931 году В. Молотову анонимный автор из Украины (12). В 1930 году даже обычный сахар прекратил свое существование как продовольственный товар; он стал роскошью, отпускаемой лишь привилегированным иностранцам и иногда рабочим, но лишь в строго рационированном порядке.  Отголоски карточной системы проскакивают и на страницах «Золотого теленка». Мы впервые видим Васисуалия Лоханкина, когда его жена оставляет ему на столе хлебную карточку. «Лоханкин живо вскочил с дивана, подбежал к столу и  с криком: “ Спасите! “ порвал  карточку. Варвара испугалась. Ей представился муж, иссохший от голода, с затихшими пульсами и холодными конечностями». Между прочим, так могло и быть: утрата хлебной карточки являлась чудовищной потерей. Это хлеб насущный, тонкости распределения которого между народом и элитой власти не афишировали.

Окинем глазом и внешний облик послереволюционного гражданина. Встречают таки по одежке: люди продолжали существовать своими человеческими радостями, хотели любить, нравиться друг другу. Хорошая одежда всегда являлась признаком социального положения. В середине 1920-х годов среди жен высокопоставленных советских чиновников особым шиком считалось иметь в своем гардеробе туалет от модельера Надежды Ламановой. Эта художница и  дизайнер модной одежды в 1925 годубыла удостоена «Гран-при» Всемирной выставки в Париже за модель дамского туалета, в котором сочетались новейшие тенденции с русской традицией. Но в целом, стремление граждан выглядеть модно и привлекательно подвергалось огромным испытаниям. В стране, где купить обыкновенные брюки стало проблемой. Казус «Штанов нет» описан не только в «12 стульях»[2], но и в прочих печатных источниках – юмористический журнал 1920-х «Смехач» острил, что раньше, мол, было «Облаков штанах»[3], а теперь, «Штаны в облаках», в смысле их недоступности. Один из самых знаменитых поэтов эпохи О. Мандельштам: «Лишняя пара брюк никогда не заживалась у О. М. (Осипа Мандельштама – К. К.) Всегда находился кто-нибудь, у кого нет и одной. Шкловский тогда тоже принадлежал к однобрючным людям, а его сын Никита уже готовился к такой же судьбе. Однажды мать спросила его, чего бы он пожелал, если б крестная фея, как в сказке, взялась выполнить его желание. Никита ответил без малейшего раздумья: «Чтоб у всех моих товарищей были брюки»… (13)

Большой доброжелатель Советского Союза Л. Фейхтвангер отмечает: «Если кто-либо, женщина или  мужчина, хочет быть хорошо и со вкусом одет, он должен затратить на это много  труда, и все же своей цели он никогда вполне не достигнет. Однажды  у меня собралось несколько  человек, среди них была одна очень хорошо одетая актриса. Хвалили ее  платье. “Это я одолжила  в театре”, – призналась она» (14). Случались и курьезы. Во время пребывания за границей некоторые актрисы одного известного театра по наивности купили длинные нарядные ночные рубашки и надели их, считая, что это – вечерние платья.

Нечто заграничное и модное в таких условиях приобретало характер сакральный – как стеклянные бусы для дикаря, и подобное отношение сохранилось на бытовом уровне до самых последних лет режима, немало содействуя его коррозии. «У меня там двоюродная сестра замужем. Недавно прислала мне шелковый платок в заказном письме…», – вдохновенно заливает Бендер о загранице своим легковерным слушателям. В конце романа триумфатором он появляется в Москве одетым в импорт франтом: «Под расстегнутым легким макинтошем виднелся костюм  в мельчайшую калейдоскопическую клетку. Брюки спускались водопадом на лаковые туфли.  Заграничный вид пассажира дополняла мягкая шляпа, чуть скошенная на лоб». «Заграничный вид» – предмет мечтаний модника на десятилетия вперед и способы преодоления «железного», то есть «шмоточного» занавеса, отделявшего советских людей от прочих европеоидов, придумывались самые фантастические. Так, муж советского министра культуры Е. Фурцевой, будучи послом в Югославии, заказал специальный гипсовый манекен, полностью повторяющий фигуру жены, и заказывал для нее платья (15).

Вещи, присылаемые из-за границы, – предмет гордости. Причем получение посылок  обставлялось формальностями, иногда непосильными и заставлявшими отказываться от желанного подарка; невыкупленные предметы распродавались, наряду с конфискованной контрабандой, на таможенных аукционах. Вот почему так неотразимо действует на женщин на воландовском представлении в Варьете уговоры Геллы, которая «сладко  запела, картавя,  что-то малопонятное, но, судя по женским лицам в партере, очень соблазнительное:

Герлэн, шанель номер пять, мицуко, нарсис нуар, вечерние  платья, платья коктейль…» Но это слабость Советская власть вообще считала никчемной. Что ей до страданий глупышки Эллочки Щукиной в ее титанической борьбе с Вандербильдихой. И граждане (особенно гражданки) выкручивались, как могли. Не всю контрабанду делали в Одессе, на Малой Арнаутской. Вот и в Ленинграде «Вечерняя красная газета» от 23 декабря 1924 года сообщает: «Органами дознания обнаружена тайная лаборатория по выделке парфюмерии: заграничной пудры «Симон», духов «Сиу» и проч. В д. 27, кв. 57 по улице Пестеля найдены препараты, штампы, этикетки и проч. принадлежности фабрики» (16). Так что хрестоматийное средство для окраски волос «Титаник»  имело вполне реальные исторические  прототипы.

Даже непонятно, как в таких условиях все-таки продолжала теплиться некая светская жизнь – в основном на приемах в посольствах иностранных держав, куда, к слову сказать, была вхожа и чета Булгаковых. 22 марта 1938 года Елена Сергеевна записывает в своем дневнике: «Приглашение от американского посла на бал 26-го. Было бы интересно пойти. Но не в чем, у М. А. брюки лоснятся в черном костюме. У меня нет вечернего платья. Повеселили сами себя разговорами, и все» (17). Но все же бывали Булгаковы на великосветских раутах, может не в тот раз, а раньше – неоднократно. Собственно, бал у Воланда написан по мотивам приема у американского посла.

На «великом балу» кот Бегемот рассуждает также о другой особенности повседневного быта советских граждан – о московских трамваях,  о том, что нет ничего хуже, нежели работать служить кондуктором в трамвае. Еще одна проблема стремительно урбанизирующегося общества. Речь о транспортном коллапсе, наступившем как в столице, так и в прочих крупных городах. Трамвай являлся главным средством передвижения по большому городу, основным общественным транспортом, постоянно переполненным и скандальным, почти самостоятельным персонажем многих художественных произведений – вспомним эпопею старгородского трамвая или причину смерти Берлиоза. И часто – смотровой площадкой для наблюдения за непростой жизнью соотечественников. К. Чуковский: «Вчера ездил в «Лит. Газ.» за деньгами трамваем «А». И смотрел из окна на Москву. И на протяжении всех тех километров, к-рые сделал трамвай, я видел одно: 95 проц. всех проходящих женщин нагружены какою-ниб. тяжестью: жестянками от керосина, корзинами, кошелками, мешками. И чем старше женщина, тем тяжелей ее груз. Только молодые попадаются порою с пустыми руками. Но их мало. Так плохо организована добыча провизии, что каждая «хозяйка» превратилась в верблюдицу. В трамваях эти мешки и кульки – истинное народное бедствие. Мне всю спину моего пальто измазали вонючею рыбою, а вчера я видел, как в трамвае у женщины из размокшей бумаги посыпались на пол соленые огурцы и когда она стала спасать их, из другого кулька вылетели струею бисквиты, тотчас же затоптанные ногами остервенелых пассажиров. Это явление обычное, т. к. оберточная бумага слабей паутины» (18). Даже обычная бумага, как видим, для самого передового и читающего общества тоже была проблемой, словно брюки, жилье или транспорт.

– Почему не выходят «Наши достижения»? – имея ввиду популярный журнал, спросил как-то  у Кольцова все тот же неугомонный Чуковский.

– Нет бумаги! – ответил тот.

– Вот тебе и  достижения (19).

Но вернемся к транспорту. Хотя автомобили постепенно и отвоевывали улицу, и извозчики были вынуждены одевать своих питомцев в соломенные шляпки, для того, чтобы они не видели автомобилей и не шарахались от испуга, это время значительного количества гужевого транспорта. Сотни тысяч лошадей тоже нуждались в прокорме. И. Эренбург писал о дореволюционных извозчиках: «В речах извозчиков одно слово проступало – «овес». Да, разумеется, они говорили об овсе, надрываясь от горя, они пришепетывали: «Прибавить бы гривенник – овес вздорожал». Они жаловались, вздыхали, сквернословили, но из всех слов… только одно доходило до ушей седока… – «овес» (20). Но после революции ситуация только ухудшилась: «овес нынче дорог», как говорил Бендер, и это являлось сущей правдой. В недоедавшей стране содержать племя прожорливых скакунов становилось непозволительной роскошью. И разговоры о дороговизне овса постепенно сменились разговорами о дороговизне бензина. Но смена вожжей на баранку автомобиля разве повысило культуру передвижения по городу? Еще в 1934 году М. Кольцов, описывая в очередном репортаже нравы московских таксистов, отмечал: «Штрафовать, конечно, приходится. Без этого московские шоферы, и без того довольно беззаботные, развинтились бы совсем. Беда в том, что некоторые постовые превращают штрафование в свою единственную обязанность по отношению к автотранспорту» (21).  Воистину, ничто не ново под луной, особенно, что касается привычек народа, а потому и вынуждены мы углубляться в историю, ища причины сегодняшних катаклизмов.

Естественно, в ситуации товарного дефицита, нехватки продовольствия и человеческой разболтанности говорить о рывке, о стремлении опередить индустриальный Запад мог только сумасшедший. Так, во всяком случае, казалось сторонним наблюдателям. И, тем не менее, гонка началась по всем направлениям – и в экономике, и политике, и в науке, и культуре. Это было величайшее за тысячу лет социальное восстание против Запада. Большевики, в сущности, пообещали создать в России строй и государство не ниже, а выше западного уровня. Впервые не Запад, а социалистическая Россия была представлена миру как его будущее. «Нет сомнения, что внутри России Ленин победил во многом благодаря этому неслыханному подходу к будущему, – и лестному, и завораживающему» (22).

Но для успеха в этой гонке одних трудовых ресурсов и энтузиазма было мало. Нужны деньги на закупку современного промышленного оборудования. Либо золото, либо валюта. И то и другое выбивалось самыми немыслимыми способами – от элементарных пыток бывших состоятельных граждан и нэпманов до распродажи художественных ценностей и открытия всяческих «Торгсинов».  С конца 1920-х годов государственная антикварная торговля все больше ориентируется на иностранцев с их валютой, и русские культурные ценности широким потоком устремляются за границу. «В художественных музеях Москвы и Ленинграда свирепствовал «Антиквариат», снизивший мировое значение Эрмитажа по меньшей мере вдвое и изъявший из Музея нового западного искусства несколько чудесных картин – «Ночное кафе» Ван Гога, «Зеленую певицу» Дега, «Портрет жены в теплице» Сезанна, «Служанку от Дюваля» Ренуара…», – свидетельствует искусствовед А. Чегодаев (23).

При крупных столичных отелях возникают комиссионные магазины. Что странно для иностранцев в Москве – духи, продающиеся в комиссионном магазине. Но это уже рассчитано не на них, а на местных нуворишей, вроде Бендера, когда он стал тайным миллионером: «костюм,  туфли и шляпа  –  были куплены в комиссионном магазине и при всей своей превосходной доброте имели изъян – это были вещи не свои, не родные, с чужого плеча…» Пополняли ассортимент антикварных лавок и комиссионок многие «бывшие» дворяне, интеллигенция, купцы, которых Советская власть поставила на грань выживания, объявив «лишенцами»[4] и заставив за кусок хлеба нести и семейные ценности, и даже домашнюю обстановку на продажу. Е. Шварц: «Мебель ничего не стоила. Комиссионные магазины были забиты. Разных профессий деляги из Москвы и их жены, как воронье, слетались на эту ярмарку, покупали рояли по двести и екатерининские буфеты по полтораста рублей», – речь идет о том, как доброжелатели пытались обставить во время отсутствия композитора Д. Шостаковича его новую квартиру хорошей мебелью: «Вернувшись, Шостакович увидел купленную для него мебель. И, узнав, сколько за нее заплачено, ушел немедленно из дому. Он собрал деньги всюду, где мог, и заплатил владельцам настоящую цену. Надо добавить, что он далеко не расточителен» (24). Но, то великий Шостакович, а вот что касательно покупателей из числа партийной элиты, то об их порядочности сведений почему-то не сохранилось.

Собранные правдой и неправдой деньги шли на ускоренную модернизацию народного хозяйства. Вот «список отдельных видов оборудования, подлежащих поставке германскими фирмами» согласно документам Госплана: «Токарные станки для обточки колесных полускатов. Специальные машины для железных дорог. Тяжелые карусельные станки диаметром от2500 мм. Токарные станки с высотою центров455 мми выше, строгальные станки шириной строгания в2000 мми выше, кромкострогальные станки, расточные станки с диаметром сверления свыше100 мм, шлифовальные станки весом свыше 10 тыс. кг, расточные станки с диаметром шпинделя от155 мм, токарно-лобовые станки с диаметром планшайбы от1500 мм, протяжные станки весом от5000 кг, долбежные станки с ходом от300 мм, станки глубокого сверления с диаметром сверления свыше100 мм, большие радиально-сверлильные станки с диаметром шпинделя свыше80 мм. Прутковые автоматы с диаметром прутка свыше60 мм. Полуавтоматы. Многорезцовые станки. Многошпиндельные автоматы с диаметром прутка свыше60 мм. Зуборезные станки для шестерен диаметром свыше1500 мм. Большие гидравлические прессы, фрикционные прессы, кривошипные прессы, разрывные машины, окантовочные прессы, ковочные молоты свыше 5 т. Машинное оборудование: вальцы, ножницы, гибочные машины, машины для плетения проволоки, отрезные станки и др. (167,0)» (25). И т. д., и т. п. Звучит не слишком поэтично для уха эстета. Потому и не было бытовых товаров, что все ресурсы шли на модернизацию. Сейчас, разумеется, ярмарки для миллионеров на постсоветском пространстве проходят с большим успехом, а вот с промышленным оборудованием, во многом оставшемся с тех приснопамятных  времен, проблемы. И что более для истории ценно – штаны насущные или экономическая независимость? Лучше, разумеется, и то, и другое. А если выбор категоричен – или-или?

По всему СССР строились промышленные предприятия, возникали целые города либо реконструировались старые. И. Эренбург: «Заштатный Новониколаевск превратился в шумный Новосибирск. Дома напоминали выставочные павильоны. В ресторане при гостинице люди ночь напролет хлестали водку. Вокруг города пришельцы строили лачуги, рыли землянки; они торопились – впереди была суровая сибирская зима. Новые поселки называли «Нахаловками». Жители острили; «В Америке небоскребы, а у нас землескребы» – это было задолго до высотных зданий» (26). Либо восславленный в стихотворении Маяковского «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» («Здесь будет город-сад»):

«….Здесь взрывы закудахтают

В разгон медвежьих банд,

И взроет недра шахтою

стоугольный “Гигант”.

Здесь встанут стройки стенами.

Гудками, пар, сипи.

Мы в сотню солнц мартенами

Воспламеним Сибирь…»

«В Кузнецке работали двести двадцать тысяч строителей, – вспоминает далее Илья Эренбург. – В Кузнецк привезли изумительные машины. А строили завод-гигант чуть ли не руками. Были мощные экскаваторы, но я видел, как люди таскали землю на себе. Не хватало кранов, и один молодой рабочий сконструировал деревянный кран. Незадолго до моего приезда рухнули леса, люди упали в ветошку и задохлись. Их хоронили с воинскими почестями… Иностранные специалисты, работавшие в Кузнецке, говорили, что так строить нельзя, нужно было, прежде всего, провести дороги, построить дома для строителей; да и состав текучий, люди не умеют обращаться с машинами; вся затея обречена на провал. Они судили по учебникам, по своему опыту, по психологии людей, живущих в спокойных странах, и никак не могли понять чужой им страны, ее душевного климата, ее возможностей… Города еще не было, но город разрастался. В бараках показывали фильмы. Открылись распределители, столовые для иностранных специалистов. Начали приезжать из Москвы актеры… Несмотря на трудности, казалось бы непреодолимые, цехи заводов быстро подымались. Среди котлованов пооткрывались кинотеатры; устроили школы, клубы» (27). И таких строек по стране кипели сотни. Как совершенно справедливо замечает мой коллега Г. Сысоев: «При советской власти с помощью лопаты, тачки и такой-то матери Госпром (Дом Государственной промышленности в Харькове,  первое высотное здание в СССР – К. К.) построили в рекордно короткие сроки – за считанные месяцы. Сегодня, при антисоветской власти, его за долгие годы не могут даже до конца отремонтировать. Зато, наверное, если поступит приказ, сумеют взорвать, – как символ клятого Совка» (28). Презирать и проклинать воистину героический период нашей истории, сводить его к проблеме «Штанов нет» – близоруко и преступно. Да, последующие грандиозные события Великого Террора и Великой Войны поистерли в памяти деяния народа в годы первых пятилеток, но именно его великие свершения эпохи первых пятилеток во многом до сих пор составляют основу экономической жизни государств постсовесткого пространства.

 

IV.

 

Энтузиазм эпохи первых пятилеток реанимировали поблекшие было под влиянием мелкобуржуазного НЭПа надежды ультрареволюционеров на скорое построение утопического общества. Мероприятия 1929 года: сверхтемповая индустриализация, установка на сплошную коллективизацию и даже введение карточной системы воспринималось теперь не только как шаги к социализму, но и ликвидации основы буржуазного миропорядка – к отмене денег. «На отдельных участках хозяйственного строительства мы имеем уже, как этот отмечается в контрольных цифрах Госкомплана на 1929-30 год, частичное отмирание денежных отношений», – писала 12 декабря 1929 года «Экономическая жизнь». Утверждалось, что деньги уже «превращаются в расчетные знаки» в «потребительские талоны государства» (Г. Козлов в «Плановом хозяйстве», 1929, № 8; Е. Преображенский в «Под знаменем марксизма», 1930, № 4), что в настоящий момент уже происходит «в скрытой форме начало уничтожения самих денег» (З. В. Атлас «Деньги и кредит», М., 1930, стр. 198). В конце 1929 года в газетах разбирали проекты, как именно следует отменить деньги (см. «Экономическую жизнь», 18.12.1929 г.).

То, что подобные мысли были распространены очень широко свидетельствует, в частности,  фельетон Ильфа и Петрова «Московские ассамблеи»: «…К концу вечера обычно затевается разговор на политические темы и, как всегда, настроение портит Вздох-Тушуйский:

– Слышали, господа, – говорит он, через два месяца денег не будет.

– У кого не будет?

– Ни  у кого. Вообще никаких денег не будет. Отменят деньги.

– А как же жить?

Все с ужасом думают о тех близких переменах, когда отменят деньги и придется обедать на фабрике-кухне».

Как видим, авторы с иронией относятся к людям, опасающимся отмены денег и обращающимся  друг к другу «господа».

Но внезапно, вместо конца товарно-денежных отношений 1931 — 1932 годы принесли прямо противоположное – лозунг об «укреплении советского рубля» и серию постановлений о развертывании «советской торговли». Уже сам термин для людей воспитанных в 1920-х годах звучал дико, ибо они твердо заучили, что торговля – «родимое пятно капитализма» и главная особенность НЭПа, а особенность социализма – как раз отсутствие торговли. Сталинский рывок в будущее оказался не вдохновенным и поэтическим полетом к утопии, а крестьянским, заскорузлым копанием в земле. Но только так можно надеяться на реальные всходы. Которые, впрочем,  не заставили себя долго ждать.

Повсюду возникают приметы нового времени, которые находят свое отображение в литературе 1920-х — 1930-х годов, будь-то ЗАГЭС, Земо-Авчальская гидроэлектростанция  («Стекло, вода и электричество сверкали различными огнями…») в «12 стульях», или суперсовременная больница в «Мастере и Маргарите». Я уже не говорю о таких знаковых литературных произведениях эпохи, как «Время, вперед» В. Катаева или «Гидроцентраль» М. Шагинян. Страна была поставлена на дыбы: «Великий комбинатор провел пятнадцать ночей в  разных поездах, переезжая из города в город, потому что номеров нигде не было. В  одном  месте  воздвигали домну, в другом холодильник, в третьем цинковый завод. Все было переполнено деловыми  людьми».  Обратите внимание – «деловыми людьми», почти «бизнесменами».

Но, что очень важно и что отличало социалистический плановый подход к индустриализации от дикого капитализма: среди котлованов одновременно возникали клубы и школы. И. Эренбург: «В 1932 году в Кузнецке еще нельзя было сделать шага, чтобы не попасть в яму, но уже пылали первые домны, и в литературном объединении юноши спорили, кто писал лучше – Маяковский или Есенин… Рая, о котором тогда мечтали молодые, они не увидели; но десять лет спустя домны Кузнецка позволили Красной Армии спасти Родину и мир от расистских изуверов» (29). Одной из важнейших задач страны стало создание и нового образованного человека для нужд строя.

Каждый строй или государство должно иметь свою преданную и тесно сплоченную элиту. Диплом Гарварда – свидетельство принадлежности к высшему классу, а не признак высокой квалификации. Естественно, не доверяя старым кадрам и осуществляя культурную революцию, большевики планомерно воспитывали преданных своей идее молодых сторонников. Скажем, такие партийные деятели, как Косиор и Хатаевич, считали, что необходимо воспитать новое поколение не только абсолютно преданным делу коммунизма, но и свободным от обязательств перед старой моралью. И взрастили  – на свою голову – для специфических потреб режима, они  же упомянутых партийных деятелей и расстреляли[5]. Но Империи нужны не только палачи, но необходимы и инженеры, и архитекторы, и даже писатели.

Самым подходящим для быстрой модернизации общества оказалось то, что было самым труднодоступным для народа в прошлом, а именно образование и культура. Оказалось, гораздо легче дать людям хорошее образование и открыть им доступ к вершинам культуры, нежели предложить приличное жилье, одежду, пищу. Доступ к образованию и культуре был элементарной компенсацией за бытовое убожество. Кроме того, поняв, как трудно вести большую войну (которую ожидали все) при недисциплинированном населении, государство оценило важность  порядка, которым отличалась дореволюционная классическая гимназия. Характерно, что при Сталине образование со старших классов (в восьмом, девятом и десятом) было платным – и отношение к такому образованию иное. Большинство же людей, закончив седьмой класс, шли работать, но путь к дальнейшему получению образования им был открыт – рабочую молодежь в вузы направляли учиться как предприятия, так и партийные и комсомольские организации.

По сути, культурная революция началась сразу после прихода большевиков к власти. Битва с неграмотностью, беспризорностью, борьба за изменение менталитета громадной крестьянской страны – сверхзадача, которая объединяла как представителей старой интеллигенции, так и радикальных большевиков. Пожалуй, именно здесь мы можем наблюдать общественный консенсус. Бердяев был неправ, когда писал, что «ненормальным, болезненным является тo, что приобщение мacc к цивилизации происходит при совершенном разгроме старой русской интеллигенции» (30).  Да, интеллигенция была преизрядно потрепана в пробужденной ею революции и Гражданской войне, деморализована и  во многом  оттеснена от руководства процессами, но именно в вопросе культурной революции между властью и интеллигенцией  существовал  консенсус,  и интеллигенция вполне могла найти себя в новом государстве, делясь  своими знаниями с народом.

Однако, если интеллигенция видела в образовании народа необходимое условие принятия современной западной цивилизации, то большевики – лишь необходимое средство овладения западными технологиями и приучения людей к производственной дисциплине. Например, активно пропагандировалась необходимость пунктуальности в быту и работе, в чем особенно преуспела легендарная «Лига Времени»[6]. Ее целью была научная организация труда и досуга, агитация за «коммунистический американизм», борьба за экономию времени, его правильный учет и распределение. Лозунгами Лиги были «Время, Система, Энергия»; члены Лиги («эльвисты») мобилизовывали общественное мнение против опозданий, затяжных перекуров, заседаний и др. форм растраты времени.  Те же  Ильф и Петров не мыслят социалистического пути своей страны в изоляции от научно-технического прогресса, от автомобилизма и небоскребов, от авиации, кино и спорта, от романтики изобретений и рекордов, от созвездия имен, ставших большими мифами ХХ века. «Эта ориентация на динамическую цивилизацию Запада… сопровождается насмешливым отмежеванием избяной, сермяжной Руси и от «таинственной славянской души» с ее традиционными (по мнению этих писателей) атрибутами: самокопанием, богоискательством, ленью и т. д.» (31). По сути – патриархальной и  ненужной.

«Коммунистический американизм», то есть деловой подход к делу, овладение высотами индустриальной цивилизации, надолго стал символом неудержимого желания новой страны «догнать и перегнать» ведущую экономику Запада. Сталин в1932 годупрямо говорил: «Мы хотели бы, чтобы люди науки и техники в Америке были нашими учителями, а мы их учениками»  (32). В свою очередь, экономическая гонка за лидером ставила новые задачи и перед искусством, поначалу даже поощряла модернизм. В искусстве отмежевание от дореволюционной эстетики старой России проявлялось порой в совершенно необычных, даже вызывающих формах – от оформления кухонной посуды до массовых мероприятий (например, траурный венок на похоронах Маяковского был сработан из молотов, маховиков и винтов). Достижения советского модернистского искусства известны во всем мире.

Одной из составляющих моды на небоскрёбистую Америку стало широкое распространение в стране победившего пролетариата заокеанского кинематографа. В. Беляев, «Старая крепость»: «Киноафиши в ночное время подсвечивались, и можно было видеть, как на стене кинотеатра то вспыхивала, то гасла заманчивая надпись: «потрясающий, захватывающий американский боевик «Акулы Нью-Йорка». Две серии в один сеанс. Слабонервным и детям вход запрещен». Л. Гурченко, «Аплодисменты»: «Имя свое я получила за два часа до рождения. Испуганный папа отвез маму в  роддом, что был на Пушкинской улице, а сам “на нервной почве” побежал в кино. Тогда на экранах с огромным успехом шел американский приключенческий фильм “Акулы Нью-Йорка”. В  картине  было  множество дотоле невиданных, неправдоподобных  трюков, погонь, выстрелов… Герой фильма, красавец Алан, совершает  чудеса – спускается по  канату с самолета на крышу несущегося поезда, в котором увозят его похищенную возлюбленную, прелестную Люси. После сеанса потрясенный папа примчался в роддом и срочно передал маме записку: “Лель! Детка моя! Если в меня будить орел, назовем Алан. Если девычка, хай будить Люси”. Замечательная история, но важно то, что с экрана люди видели американский уровень технического развития, высокий уровень жизни, и партия этому не мешала. Наоборот, как бы намекала: «Скоро и мы будем жить так же». Разве что без акул.

Активно внедрялись и новые формы быта, неслыханные тогда для нашей страны, вроде системы общественного питания. Первая фабрика-кухня, оснащенная новейшим заграничным оборудованием, открылась под эгидой Нарпита в 1925 году в Иваново-Вознесенске, вторая в 1927 году в Нижнем Новгороде, третья – на Днепрострое. В печати пропагандировалась большая пропускная способность фабрик-кухонь, отмечались свет, чистота, обилие новейшей техники.

Несомненные достижения подпитывали реальный энтузиазм народа. Что, в свою очередь, давало власти возможность инициировать массовое «движение ударников». Ударники – это и  осязаемый образ передового рабочего, и наглядное доказательство, что самые дерзкие мечты большевиков реализуемы, и новая элита рабочего движения выдвинута не прошлыми революционными заслугами, а самой  жизнью. М. Кольцов: «В самой гуще партии и страны действуют эти люди, развернувшие сверхамериканские темпы социалистической стройки» (33). И снова сравнение с далекой Америкой. Мы настойчиво ввязывались в виртуальное состязание с самой экономически развитой державой мира, и от исхода титанического состязания во многом зависела, в глазах общественности, правота или – наоборот – напрасность принесенных народом жертв.

И поначалу не так нелепо это соревнование выглядело. Не будем забывать, что, одновременно с первыми пятилетками в СССР, в странах капитала наступило время «Великой депрессии». США  (тогда САСШ) и другие страны Запада испытывали не лучшие  времена, что отражалось даже на таком специфическом, но важном показателе, как уровень самоубийств. Для справки: в Германии в то время фиксировалось пятьдесят два самоубийства в день при населении в шестьдесят пять миллионов, а в СССР  на день приходилось тридцать четыре самоубийства на сто восемьдесят миллионов населения. В условиях карточной системы (а порой и голода), при нехватке всего самого необходимого, в условиях диктатуры довольно хамской власти, советских людей поддерживало сознание высокой миссии, которую история им доверила во имя грядущих поколений. К. Чуковский: «…много гнусного, много прекрасного – и чувствуется, что прекрасное надолго, что у прекрасного прочное будущее, а гнусное – временно, на короткий срок. То же чувство, которое во всей СССР (выделено мной – К. К.). Прекрасны заводы Грознефти, которых  не было еще в 1929 году, рабочий городок, река, русло которой отведено влево (и выпрямлено не по Угрюм Бурчеевски). А гнусны: пыль, дороговизна, азиатчина, презрение к человеческой личности» (34).

Ну и, конечно же, гнусна была нищета основной массы населения, особенно резко контрастировавшая  на фоне комфортной жизни элиты. На ХVII съезде Сталин заявил: «Незачем было свергать капитализм в ноябре 1917 года и строить социализм на протяжении ряда лет, если мы не добьемся того, чтобы люди жили у нас в довольстве. Социализм не означает нищету и лишения…» (37) Это было сказано буквально сразу после грандиозного голода 1933 года. То есть вопрос «хлеба насущного» являлся не отвлеченной метафорой, а аксиомой  выживания миллионов людей –  либо краха самой советской  системы.

 

V.

 

О политических и экономических причинах создания колхозов мы уже рассказывали, и большевики с присущей им решимостью и жестокостью принялись за дело – обтесывание чуждого им народа-мужика. Понятно, что шоковая перестройка многовековых устоев сельской жизни вызвала, не могла не вызвать, тектонические процессы – от массового бегства селян в город (и сознание трудовых резервов для индустриализации) до чудовищного голода (сломившего сопротивление недовольных). Но после страшных испытаний страна начала приходить в себя и колхозная система все же заработала. Один работающий землепашец производил в 1938 году на 70% больше зерна, чем в 1928-м (36).  Жить стало сытней.

Особенностью земледелия в наших широтах является чрезвычайная краткость периода, пригодного для сева и уборки урожая – от четырех до шести месяцев. «В Западной Европе, для сравнения, – рассуждает видный американский историк Р. Пайпс, – этот период длится восемь-девять месяцев. Иными словами, у западноевропейского крестьянина на 50 — 100% больше времени на полевые работы…»  Если сравнивать нас с северной вроде бы Канадой, то нужно иметь ввиду, что «подавляющее большинство канадского населения всегда жило в самых южных районах страны, по Великим Озерам и реке Св. Лаврентия, то есть на 45°, что в России соответствует широте Крыма… К северу от 52 параллели в Канаде (это все соображения Р. Пайпса) мало населения и почти нет сельского хозяйства…» Что же касается скандинавских стран, не следует забывать (об этом не забыл в своей книге и Пайпс) о близости к ним мощного теплого морского течения Гольфстрим и вообще об их близости к океану: “океанический” климат гораздо “благоприятнее” для сельского хозяйства, чем континентальный, и зима в южной части Скандинавии короче и теплее, нежели в расположенной в1800 км южнее нее Кубанской степи!…

Р. Пайпс совершенно справедливо утверждает, что российская география не благоприятствует единоличному земледелию… климат располагает к коллективному ведению хозяйства (37). Это очень важное замечание, которое подчеркивает как жизнеспособность традиционной крестьянской общины в Российской империи, так и ее новую социалистическую форму в виде колхозов.

Итак, колхозы заработали,  и современники сразу отметили улучшение продовольственного снабжения, прежде  всего, отмену карточной системы. Имея деньги, можно было купить разнообразные кондитерские и молочные товары, хлеб, мясо, рыбу. «С фотографической точностью я помню цены тех далеких довоенных лет, – рассказывает академик И. Шкловский. – Кило чайной колбасы 8 р., сосиски 9 — 40, сардельки 7 — 20, ветчина 17, сливочное масло 17 — 50, икра красная 9, кета 9, икра черная 17, десяток яиц 5 — 50. Кило черного хлеба 85 коп., кило серого 1 — 70… Добавлю к сказанному, что колбаса была из чистого мяса, и никаких очередей не было. Фантастика!»[7] Студенческая стипендия будущего академика была 150 рублей. Официальные цены на продукты в 1937 году: килограмм пшеничной муки – 4,60; гречки – 1, 82. Кусок хозяйственного мыла – 2,28; банка сардин – 4,75; килограмм мятных пряников – 5,75; килограмм кофе 10,90. Пол литра вина – рубля 4.  Для ориентировки зарплаты самих работников торговли: рядовой лоточник получал – 120 — 150 рублей, продавцы 500 — 600 рублей, зав. магазином 700 — 800 рублей (38).

Повысилось внимание к внешней стороне дела и качеству обслуживания. К 1935 году  власти постепенно реконструировали крупные продовольственные магазины старого времени, привели в порядок их архитектурное оформление, оснастили холодильной техникой. Так, например, в Москве и Ленинграде были полностью восстановлены продовольственные магазины бывшей фирмы Елисеева, заново организованы специальные диетические магазины, которым присвоили название «Гастроном», сохранившееся  до сих пор.

К 1936 году в СССР было построено и введено в эксплуатацию (только новых) 17 крупных мясных комбинатов, 8 беконных фабрик, 41 консервный завод, 10 сахарных заводов, 9 кондитерских фабрик, 33 молочных завода, 11 маргариновых заводов, 178 хлебозаводов, 22 чайных фабрики и ряд др. промышленных предприятий (39). Отцом этих преобразований стал нарком пищевой промышленности А. Микоян, который много перенял в технологиях общественного питания из американского опыта. Из своей поездки в США он привез даже наше любимое мороженое: «У нас со стародавних времен повелось изготовление мороженого кустарным,  ручным способом. Задача состояла в том, чтобы развить машинное производство и сделать мороженое дешевым и доступным… Мы привезли из США всю технологию промышленного производства мороженого. В 1938 году  начался массовый выпуск» (40).

Но это,  разумеется, не означает, что всего и сразу стало вдоволь. Дефицит чего-то всегда в нашей стране да ощущался. Когда-то и харьковская минеральная вода «Березовская» дефицитом  считалась. 26 июня1938 годаБулгаков в письме к жене писал: «Томительно хочется пить. Нарзану нет. Пил Березовскую воду, пил Миргородскую, но их тоже трудно достать» (41). Не отсюда ли уже в первой главе «Мастера» томительное желание литераторов отведать если не пива, то хотя бы вожделенного нарзану?

Хуже, если невозможно решить какие-то более важные для писателя вещи, например, приобрести для работы обычную пишущую машинку. «Ездили с Мишей утром в Наркомфин в валютный отдел. Миша говорил сначала с юрисконсультом – тот сообщил об отрицательном ответе… Миша сказал – я ведь не бриллианты из-за границы выписываю. Для меня машинка – необходимость, орудие производства. Начальник отдела обещал еще раз поговорить с замнаркома, думает, что ответ дадут положительный» (42). Обратите внимание, вопрос решается за валюту и на уровне заместителя наркома. Раздражение Михаила Афанасьевича понятно, но для страны нужнее станки. Именно на них тратились баснословные средства, в ущерб насыщенности внутреннего рынка бытовыми товарами. Тот же академик Шкловский, заканчивая восхищенную сагу о продуктах, объективно говорит: «…Зато с промтоварами положение было катастрофическое. Я ходил в обносках; зимой – в старых валенках, почему-то на одну левую ногу. Впервые в своей жизни плохонькие новые брюки я купил, когда мне исполнилось 20 лет. А первый в моей жизни костюм я заказал, будучи уже женихом. Для этого нам с моей будущей женой Шурой пришлось выстоять долгую зимнюю ночь в очереди в жалком ателье около Ржевского (ныне Рижского) вокзала».

В1937 годуСССР стал второй экономической державой мира. Темпы роста за две пятилетки не имели прецедента в мировой практике. Вопрос о самой возможности догнать и перегнать Запад перестал вызывать удивление. Было взращено поколение людей, считавших такую задачу необходимой,  абсолютно реальной и предпринимавшие для этого нечеловеческие усилия.  Увы, пассионарный подъем  первого сталинского поколения был погашен, залит кровью во время Второй мировой  войны, израсходован на восстановление страны и в атомной гонке, придавлен тяжестью окостеневшего имперского режима.

Крайнее напряжение сил всего народа продуцировалось не только восторженным энтузиазмом значительной части населения, но и откровенным закабалением тех, кто этот энтузиазм почему-то не разделял. Изнемогавшая нация не могла позволить себе роскошь терять лишние рабочие руки и рабочее время. Минимизировано количество выходных дней. Все ресурсы были взяты на учет. Закон 1940 года подразумевал увольнение с завода лишь с разрешения начальства (он был отменен лишь  25 апреля 1956 года). Создана многомиллионная армия рабов, брошенных на самые жуткие работы. События развивались по сценарию великого английского философа Г. Спенсера, который задолго до описываемых событий предрекал, что торжество социализма  «было бы величайшим бедствием, когда-либо испытанным на земле, и окончилось бы военным деспотизмом»[8].

Насилие и принудительная лояльность в течении десятилетий порождали исполнителей, имитаторов, подчиненных, но не самостоятельно мыслящих людей воли, воображения, исторического чутья. Насилие может дать (и давало) немедленный результат в виде домны, турбины или ракеты, но оно лишало основы творческой раскрепощенности. Д. Стейнбек в  своих заметках отмечал: «Советские молодые люди ведут себя несколько напряженно и страдают отсутствием чувства юмора, зато работают они хорошо» (43). Чувство юмора очень скоро появится, но работать они разучатся – шестидесятники уже на пороге.

И здесь мы снова сталкиваемся с вопросом, какова основа общества в наших условиях, где необходимость сплоченных коллективных усилий диктуется самими условиями проживания в  холодной стране. Либо необходима борьба за экономическую свободу каждого индивидуума, и  какова, в таком случае, степень этой свободы. Философ А. Дугин в интервью еженедельнику «Аргументы и факты» подчеркивает: идеологи «либеральной демократии» делают акцент на индивидууме, «подчеркивая его экономические и животные потребности, подчиняя всю структуру общества эгоистическим интересам «свободного потребления» (44). Но, если на секунду задуматься, на пользу ли безудержный эгоизм отдельно взятого человека окружающим его людям, не говоря уже о целых народах?

Современное (гражданское) общество выходцев из Европы в США без всяких моральных проблем триста лет использовало рабство, считаясь при этом идеалом демократии (но в то же время с Запада осыпали проклятиями «деспотическую Россию» за крепостное право, просуществовавшее очень недолго и лишь в центральных областях). Основатель теории гражданского общества английский философ Дж. Локк помогал составлять конституции рабовладельческих штатов США и вложил все свои сбережения в работорговлю. Ну, ладно  либералы, но и основатели коммунистической доктрины, просвещенные «интернационалисты»  относились к народам «незападной» Европы с плохо скрываемым отвращением. Ф. Энгельс в «Новой Рейнской газете» (1849 г.) писал: «Судьба западных славянских народов – дело же конченое. Их завоевание свершилось в интересах цивилизации. Разве же это было «преступление» со стороны немцев и венгров, что они объединили в великие империи эти бессильные, расслабленные, мелкие народишки и позволили им участвовать в историческом развитии, которое иначе осталось бы им чуждым». Речь о поляках, чехах, словаках и иже с ними. Или еще из Энгельса: «На сентиментальные фразы о братстве, обращаемые к нам от имени самых контрреволюционных наций Европы, мы отвечаем: ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционный страстью» (45). И этот человек на протяжении десятилетий являлся одним из столпов нашей идеологии!? Чего же мы хотели, когда «цивилизаторы» пожаловали непосредственно к нам домой?

Во время войны миллионы советских граждан столкнулись с тем, что передовой народ Европы просто не считает нас за людей. Немецкие солдаты вполне могли отправлять естественные потребности на глазах у женщин, не из-за хулиганства, а, просто не воспринимая их за мыслящие существа. «Одиннадцатилетняя девочка из-под Курска рассказала мне, как они жили при немцах. У них в избе стоял немецкий офицер. «Он не был злой, кормил нас консервами, а один раз ночью взял на руки сестренку – грудную – да и бросил в колодец. Четыре месяца, пятый. Он ее взял из люльки, покачал – умелый был, у него, наверное, дома свои маленькие,  – она и плакать перестала, а он вышел во двор да и бросил в колодец». «Зачем же? » – крикнула я. «А вы что – немцев не видели?  – с презрением ответила девочка. – Мешала ему дрыхнуть, вот и кинул. У нас что ни двор – во всех колодцах грудняшки валялись» (46). Для контраста – свидетельство И. Эренбурга, удивительная, короткая история о человечности. Послевоенный Ленинград, город, который перенес жесточайший голод, город, обреченный западными завоевателями на уничтожение: «Я увидел афишу: «Выставка служебных собак и собак, уцелевших при блокаде»… Собак, переживших блокаду, было, кажется, пятнадцать – маленькие, отощавшие дворняжки; их держали хозяйки – тоже маленькие, высохшие старушки, которые делились со своими любимцами голодным пайком…» (47)

Только война отрезвила европейцев, да и то – не всех и не сразу. Немецкий солдат, сложивший свою голову в боях против Красной Армии, Вилли Вольфзангер с удивлением пишет в своих дневниках: «Харьков. Война снова раскрывала нам глаза на все произошедшее в России. Мы видели солидные постройки, роскошные административные здания и казармы наряду с маленькими домиками, которые прятались в тени вокзала, разрушенные здания… Но о жизни этого народа мы почти ничего не знали, разве что по книгам русских писателей, и не могли понять его душу. Мы курили махорку и пили лимонад, питались местными продуктами, жили в русских квартирах. Но это не придавало нам знаний о народе… о людях, которых встречали в городе, ничего не знали, как и многого другого. Например, о том, что война не позволила русским завершить то, что они планировали. Война только усиливала нашу неосведомленность»[9].

Непонимание рождает жестокость – и вчера, и сегодня. Я  не хочу сказать, что мы добрее или лучше других людей земли, но технологичная, конвейерная жестокость все же не в характере нашего человека. Отчасти «виной» тому и та крестьянская сущность, которую никак не удается вытравить, несмотря на коммунизации, индустриализации и приватизации.

Вообще, откуда вырос советский проект и какие потребности он считал фундаментальными? Он вырос, прежде всего, из крестьянского мироощущения. Отсюда исходили представления о том, что необходимо человеку, что желательно, а что – лишнее, суета сует. В ходе революции и разрухи этот проект стал суровым и зауженным. Носители «ненужных» потребностей были перебиты, уехали за рубеж или перевоспитались самой реальностью. На какое-то время в обществе возникло «единство в потребностях». Но по мере того, как жизнь входила в мирную колею и становилась все более и более городской, узкий набор «признанных» потребностей стал ограничивать, а потом и угнетать все более и более разнообразные части общества. Для них комфортный Запад стал идеальной, сказочной землей, где именно их ущемленные потребности уважаются и даже ценятся. А. Зиновьев, «Нашей юности полет»: «…мы мечтали как о сказочном богатстве о том, что потом стало будничным явлением убогой советской жизни. Поразительно, обретя некоторый минимум житейских благ, который нам казался верхом мечтаний, советские люди утратили надежды на райское будущее. Лишь много лет спустя я понял, что это есть общее правило общественной психологии: рост благополучия порождает рост недовольства своим положением и неверие в будущее общество изобилия. Именно улучшение жизни в послевоенное время убило идеологическую сказку коммунизма, а не чудовищная бедность тех лет» (48). Нечто подобное мы можем  наблюдать в опыте «оранжевой революции» в Украине или бунта «рассерженных горожан» на Болотной площади в  Москве.

Ну и, конечно, одиночество интеллектуала в стране победивших простолюдинов, то есть органически чуждого ему народа. Профессор из Оксфорда Исайя Берлин, специалист по Толстому, Тургеневу, Герцену, посетил в 1945 году Ленинград. Был и у Ахматовой, которая   читала ему свои стихи, вплоть до «Реквиема». Анна Андреевна  обозначила «рубеж» между собой и гостем, сказав: «Вы приехали оттуда, где  живут люди…» (49) Показательная фраза. Там живут «люди». Если там «люди», то кто здесь? Фраза сказана классиком отечественной словесности и задолго до публичной травли поэтессы. Либеральный, западнический подход к решению проблем с крестьянской закваской страны ужиться не смогли, хотя разочарование интеллигенции в советском проекте еще долгое время абсолютно не трогало народную массу, и государство чувствовало себя довольно уверенно.

Интеллектуалы, которые хотели действовать заодно с Западом, не были врагами своей родины, они хотели быть на стороне «прогрессивного», будучи искренне убежденными: то, что идет с Запада – будь-то капитализм, социализм, либерализм или гомосексуализм – на  сегодняшний день наиболее передовое учение в мире. То, что противоречило импортной  доктрине, осознавалось ими как архаика, отставание и трагедия Родины. Апокалипсические настроения легко переходили в истерику. Н. Мандельштам: «…мы вступили на колею бесповоротной гибели. Одному, может быть, отпущен еще час, другому – неделя или даже год, но конец один. Конец всему – близким, друзьям, Европе, матери… Я говорю именно о Европе, потому что в «новом», куда я попала, не существовало всего того европейского комплекса мыслей, чувств и представлений, которыми я до сих пор жила. Другие понятия, другие меры, другие счеты…  есть только сроки до осуществления этого бесповоротного, которое подстерегает всех нас с нашей Европой, с нашей горсточкой последних мыслей и чувств. Когда же придет беспросветное? Перед лицом обреченности даже страха не бывает. Страх – это просвет, это воля к жизни, это самоутверждение. Это глубоко европейское чувство (Выделено мной – К.К.). Оно воспитано самоуважением, сознанием собственной ценности, своих прав, нужд, потребностей и желаний. Человек держится за свое и боится его потерять» (50).

Итак, по мнению Н. Мандельштам, задекларированная коммунистами цель – форсированное построение нового общества – это синоним  гибели всего, что ей дорого. Страх –   вот признак  «европейскости», пишет она. И это так! Реальный страх потерять работу, оказаться в нищете заставляет выкладываться на все сто трудяг-европейцев. Культ страха и смерти во многом определял идеологию «Третьего рейха», фильмы ужасов приносят миллионные доходы создателям, трагические новости определяют сенсационность материалов новостей, а ирреальный страх перед «советской угрозой» десятилетиями помогал европейцам идентифицировать себя как носителей единой  цивилизации, поклонников общих ценностей.

Со времен Энгельса и Гитлера мало что изменилось в восприятии нас рядовым западноевропейцем. И сегодня на взгляд западного обывателя – русские (в широком смысле слова) не вполне люди. Знаменитая песня Стинга о том,  что «русские тоже любят своих детей», в свое время произвела фурор именно потому, что ранее предполагалось, будто у этих «коммунистических марионеток» и чувств-то человеческих быть не может. Или, скажем, Фил Эспозито (легендарный капитан канадских хоккеистов-профессионалов) вспоминал, какое отвращение и презрение вызывали у  него «комми» – советские  хоккеисты, которых канадцы не считали за людей. Примеров можно привести десятки. Вопрос  не в государственной  организации 1/6 части суши, то есть бывшего СССР (с коммунистами Китая Запад прекрасно находит общий язык), а в цивилизационной принадлежности здешних народов. Любая цивилизация на наших просторах, отличная от представления  Запада о  цивилизации, будет восприниматься им в штыки  – как соперник, как конкурент, как обладатель богатств, которые нужны на Западе. А значит – как потенциальный объект колонизации или противник. Противостоять же совокупной индустриальной мощи Запада крайне сложно. Незападные цивилизации, если и могли продержаться, то лишь в условиях раскола внутри Запада или союза с одной из западных сил.

Однако, вооруженный «передовым учением» марксизма-ленинизма, СССР уверенно вызов принял. Сначала на уровне промышленной гонки, а в послевоенные годы уже как новая сверхдержава. Здесь сыграла роль не переоценка своих сил или эйфория после выигранной войны, но реальная внешнеполитическая обстановка и жесткая необходимость. А именно – совершенно неприкрытая  угроза со стороны  США, опираясь на атомную монополию, развязать новую войну, которая  привела бы наш народ к полному физическому уничтожению. Решимость Запада массово уничтожать мирное население проиллюстрирована бомбардировками Дрездена, Хиросимы, Нагасаки. И памятна еще была звериная жестокость пришедших с запада разноплеменных захватчиков во время только что закончившейся войны. Когда появился новый противник, вооруженный сверхмощным атомным оружием, необходимость дальнейшей мобилизации ресурсов для самообороны являлась вполне очевидной для всех.

Этот страх – повторить ошибку Сталина, проморгавшего начало войны с Гитлером, и,  таким образом, едва не угробившего государство, преследовал советское руководство до последних дней Советского Союза. На оборону отвлекались колоссальные ресурсы – из  100 миллионов сограждан, занятых  в производстве, в оборонном секторе трудилось 30 — 40 миллионов человек[10]. По оценкам экспертов, нормальной экономикой, не подчинен­ной целям обороны, являлось лишь около 20% народного хозяйства СССР. Запад же, при его уровне индустриализации, под­чи­нял внеэкономическим критериям не более 20% хозяйства. Если говорят, что «на прилавки» работала лишь 1/5 советской экономики – против 4/5 всей экономики Запада, то сравнивать надо именно эти две экономические системы.

Когда-то, еще до Великой  Отечественной войны, писатель А. Платонов записал в своей рабочей тетради: «Чтобы истреблять целые страны, не нужно воевать, нужно лишь так бояться соседей, так строить военную промышленность, так третировать население, так работать на военные заказы, что население все погибнет от экономически безрезультатного труда, а горы  продуктов, одежды, машин и снарядов останутся  на месте человечества, вместо могильного холма и  памятника» (51). По  сути, в этих коротких фразах заложена суть того изнурительного соревнования, в которое оказался втянут Советский Союз, и сегодня  мы можем рассматривать его как стратегическую ошибку руководства. Но нужно понимать и непростое время, диктовавшее принятие тех или иных решений.

VI.

 

21 сентября 1945 года состоялось специальное заседание американского кабинета, посвященное тому, какую политику следует проводить Соединенным Штатам в области атомной энергетики в послевоенный период. По свидетельствам участников этого заседания, большинство членов кабинета во главе с президентом Трумэном высказалось в поддержку «двух Джеймсов» – государственного секретаря Бирнса и морского министра Форрестола (вскоре он займет вновь созданный пост министра обороны), настаивавших на сохранении Соединенными Штатами своей монополии на атомное оружие и использовании его в качестве инструмента своей послевоенной политики.

Присутствовавший на заседании в качестве министра торговли Генри Уоллес в своем публичном выступлении в 1950 году рассказывал: «Министр Стимсон заявил на заседании кабинета 21 сентября 1945 года, что другие страны почти наверняка будут иметь атомную бомбу к 1950 году. Я ему верил… Однако творцы нашей высокой политики, ничего не понимая в науке, думали, что мы обладаем секретом, который сможем использовать в мирное время как орудие в международных делах. Они не спрашивали, что будет с нашей внешней политикой, когда бомбой будут обладать две страны…» (52) Стимсон предлагал попытаться решить атомный вопрос «на основе сотрудничества и доверия» в отношениях с Советским Союзом, однако его рекомендации были отвергнуты, и сам он вскоре ушел в отставку. Именно поэтому 21 сентября 1945 года вполне можно считать днем, когда США окончательно решили идти по пути «атомной дипломатии», иными словами по пути «холодной войны».

Руководство СССР четко понимало опасность атомной монополии США. Первоочередной задачей стало восстановление промышленного потенциалы страны, серьезно пострадавшего в результате гитлеровского нашествия, ведь только сверхмощная промышленная держава могла  разрушить атомную монополию и, одновременно, содержать могучую армию. К 1950 году в СССР был превышен довоенный  уровень в производстве чугуна, стали, угля, нефти, электроэнергии и цемента, тракторов было выпущено в три  раза больше, чем в 1940 году. Ресурсы страны были полностью направлены на скорейшее восстановление промышленности и укрепление обороны, что встречало понимание со стороны понесшего огромные потери народа, но никак не интеллигенции, привыкшей видеть в  странах антигитлеровской коалиции не просто союзников, но и давних интеллектуальных партнеров.

Отчетливо видя в этих настроениях угрозу и личному самовластью, и боевому духу всей страны, Сталин взял курс на тотальное противостояние с недавними союзниками. Перед началом  кампании против низкопоклонства перед Западом Сталин инструктировал своего любимца К. Симонова: «Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей – у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников… Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, – сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: – засранцами, – чуть усмехнулся и снова стал серьезным…» (53)

Целый комплекс причин породил эту приснопамятную кампанию – мы говорили и о еврейском факторе, внешнеполитических причинах, желании нейтрализовать впечатление от европейского уровня жизни, потрясшего воображение миллионов простых советских граждан.[11] «Борьба эта стала просто и коротко формулироваться как борьба с низкопоклонством перед заграницей и так же быстро приняла разнообразные уродливые формы… Однако, – продолжает  Симонов, – в самой идее о необходимости борьбы с самоуничижением, с ощущением не стопроцентности, неоправданным преклонением перед чужим в сочетании с забвением собственного, здравое зерно тогда, весной сорок седьмого года, разумеется, было» (54).

Абсурдом можно считать массовое убеждение в том, что кампания  была  развернута только с целью уничижения евреев. Так, Л. Максименков в работе «Очерки номенклатурной истории советской литературы» пишет дословно следующее: «В СССР в атмосфере нараставшей антисемитской вакханалии вводились цветные фотографии для анкет (этот технологический прорыв обеспечивало немецкое трофейное оборудование), а также такие биометрические параметры анкетных данных, как цвет глаз и цвет волос» (56). Откровенно говоря, рассматривать цветные фотографии как проявление антисемитизма, мягко выражаясь,  натяжка. Я уже  не говорю  о биометрических требованиях в анкетах сегодняшнего Европейского Союза, который автор антисемитизмом почему-то не попрекает.

Если на то пошло, то винить в  начале вышеупомянутой  кампании стоит великого ученого — академика  П. Капицу. Именно он 25 ноября 1945 года и 2 января 1946-го обратился  к  Сталину  с письмами о вреднейшей недооценке отечественной науки и техники.  Притом ученый не побоялся написать о причинах этой недооценки: «Это у нас старая история, пережитки революции». Знал, кому писал: «Пережитки революции» – лучше и не скажешь. Вместе с письмом от 2 января Капица прислал Сталину рукопись книги историка техники Л. Гумилевского «Русские инженеры»[12].  «Из книги, – подводил итоги в письме Сталину Капица, – ясно: 1. Большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас. 2. Мы сами почти не умели их развивать… 3. Часто причина неиспользования новаторства в том, что обычно мы недооценивали свое и переоценивали иностранное…  Творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других, и на него можно смело положиться». Сталин поддержал Петра Леонидовича, обратившись к нему с ответным посланием, в котором было сказано: «В письмах много поручительного» (56). Вот с этой переписки и началась кампания по безудержному прославлению отечественного опыта.

Однако все же тяжело искренне прославлять Отечество, будучи, образно говоря, с голым  задом. А что народ-то голый, стало очевидно всем. После войны курс на развитие производства товаров народного потребления, на повышение материального благосостояния людей имел особую актуальность. Советские люди, устав от постоянного перенапряжения и тягот военного времени, заслужили право на лучшую жизнь. Многие из них стали участниками европейского освободительного похода против фашистской Германии. Впервые огромное количество советских граждан побывало в Европе, народные массы своими глазами они увидели жизнь зарубежных стран и получили возможность самостоятельно, без пропагандистской помощи, сравнить жизненные реалии двух систем. А тут снова все силы уходили на армию.

Правительству нужно было искать новые подходы, чтобы не столкнуться с массовым народным недовольством, как после коллективизации. Пугающее сходство с тем жутким временем придавал и голод зимы 1946 — 1947 года. Задачи восстановления гигантских разрушений, нанесенных войной народному хозяйству, предполагали и допускали использование иных рычагов воздействия на экономику, несколько выходящих за рамки сугубо административно-хозяйственных методов. Отчасти пришлось использовать опыт Новой Экономической Политики 1920-х годов, которая помогла преодолеть хозяйственную разруху после Гражданской войны.            Меры по расширению товарооборота и оживлению торговли объективно требовали укрепления денежной системы, отмены карточек на приобретение товаров. В ходе военных действий инфляционные процессы значительно усилились: цены по сравнению с довоенными выросли в 10 — 15 раз. Денежная реформа декабря 1947 года и была призвана ликвидировать последствия войны в области денежного обращения, восстановить полноценный рубль, облегчить переход к торговле по единым ценам без карточек.

Обращает на себя внимание и частое использование в понятийном аппарате статьи термина «конкуренция», что не совсем традиционно для советских идеологических стандартов тех лет. Такие же мотивы преобладали и в главном пропагандистском рупоре – газете «Правда». В передовой центрального партийного органа от 6 января 1947 года говорилось: «Чтобы экономическая жизнь страны могла забить ключом…, а промышленность и сельское хозяйство имели стимул к дальнейшему росту своей продукции, надо иметь развернутый товарооборот между городом и деревней, между районами и областями страны, между различными отраслями народного хозяйства. Чем шире будет развернут товарооборот, тем быстрее поднимется благосостояние советских людей, тем лучше будут удовлетворены их насущные нужды».

Заметим, что эти мысли излагались в 1947 году в период наибольшего расцвета культа личности Сталина. Еще более примечательно и само название редакционной статьи: «Советская торговля – наше родное большевистское дело». Так-таки и родное?! В любом  случае, главный  печатный орган страны без личного одобрения вождя подобную ересь печатать не стал бы.

В феврале1952 годаСталин встретился с группой экономистов. Он сказал, в частности: «Товары – это то, что свободно продается и покупается, как, например, хлеб, мясо и т. д. Наши средства производства нельзя, по существу, рассматривать как товары… К области товарооборота относятся у нас предметы потребления, а не средства производства» (57). Замечательно, но эти самые «предметы потребления» и составляли ахиллесову пяту режима. Именно их постоянный недостаток измучил общество психологически. А средства производства находятся в монопольном ведении государства, и их переориентация есть вопрос исключительно государственной политики. Актуальным становился вопрос о перераспределении части произведенной продукции для потребления всего общества, а не только на нужды тяжелой промышленности и обороны.

Как строить коммунизм в сложнейших  условиях  «холодной войны», с одной  стороны, и с другой, необходимость удовлетворять растущие требования людей к повышению уровня  жизни? Разъяснение этих сложных вопросов Сталин взял на себя. В октябре 1952 года была опубликована работа И. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». В ней «великий вождь и учитель» доказывал возможность построения коммунизма в СССР даже в случае сохранения капиталистического окружения. Сталин сформулировал три основных предварительных условия выполнения этой масштабной задачи: 1) речь шла о необходимости обеспечить рациональную организацию производительных сил и непрерывный рост всего общественного производства с преимущественным развитием производства средств производства, т. е. того, что дает возможность осуществить расширенное воспроизводство; 2) необходимо путем постепенных переходов поднять колхозную собственность до уровня общенародной, а товарное обращение тоже постепенно заменить системой продуктообмена с целью охвата им всей продукции общественного производства; 3) необходимо добиться такого культурного роста общества, который бы обеспечил всем его членам всестороннее развитие их физических и умственных способностей. Формулировки общие но, главное, они не давали конкретного ответа, когда вожделенный достаток наступит в измученной стране.

Кроме того, урбанизация, без которой невозможно поступательное развитие промышленности, обострила  вопросы не  просто приобретения модной одежды или, к примеру, культурного проведения досуга (допустим, это от лукавого), но и ежедневного пропитания  растущего количества горожан. В 1953 году в СССР скота имелось меньше, чем даже в 1916 году, а население, которое нужно было кормить, увеличилось с тех пор на 30 — 40 млн. человек, и при этом процент городского населения значительно вырос. На всю страну пряников уже не хватало.  В. Молотов вспоминал: «После войны мы в Прибалтийских республиках старались поддерживать более высокий жизненный уровень, чем во всей стране. Это было политически нужно» (58).  Откуда же брать средства для поддержания более высокого уровня жизни в недавно присоединенных и помнящих буржуазное изобилие областях? Политбюро ЦК КПСС и президиума Совмина СССР 1959, 1963, 1978 и 1983 годов предусматривали строгую очередность: импорт потребительских товаров направлять, прежде всего, в неславянские союзные республики и в Западную Украину, затем в Белоруссию, остальную Украину, автономные республики РСФСР, причем, в первую очередь, в северокавказские. Потом – в национально-автономные области и округа РСФСР. Именно в упомянутой последовательности. И лишь после всего этого, то есть по «остаточному принципу» – на остальную, официально русскую территорию РСФСР.

А вот свидетельство академиков-экономистов Т. Хачатурова и Н. Некрасова (выдержка из их совместного письма министру газовой промышленности СССР С. Оруджеву, 16 ноября 1977 года): «РСФСР в последние 10 лет постоянно ущемляется в выделении разнообразных централизованных ресурсов: их все больший объем выделяется другим республикам, хотя контроль за использованием в тех республиках выделяемых ресурсов ослабевает и становится формальным. Более того: даже из того, что выделяется для РСФСР, затем весьма часто изымается из ее фондов. Проявляется также неблагоприятная тенденция замораживания не только капиталовложений, но и разнообразных природных ресурсов на территории РСФСР, в то время, как все больший объем того и другого, соответственно, направляется и осваивается в других республиках. Последние требуют для себя увеличения и капиталовложений, и поставок по импортным линиям (лимитам), что, в отличие от большинства таких же заявок от РСФСР, удовлетворяется. Сохранение такой ситуации повлечет за собой… необратимые диспропорции в социально-экономическом развитии и ресурсном обеспечении регионов всего СССР…» (59) Руководство страны планомерно и вполне осознанно жертвовало интересами государствообразующей нации ради сбережения национальных окраин в составе СССР. Ясное дело, что такой порядок вещей не мог сохраняться вечно.

 

 

 

 

VII.

 

Сама жизнь в большом городе лишает человека множества естественных средств удовлетворения его потребностей. И в то же время создает постоянный стресс из-за того, что городская организация пространства и времени противоречит его природным ритмам. Особенно это касается горожан в первом поколении. Реальностью жизни большинства граждан в СССР стал стресс, порожденный городской средой обитания. Этот стресс давит, и компенсировать его –жизненная потребность человека. Невозможность компенсировать стресс становится трагедией. Если не можете накормить, дайте хоть поразвлечься; нет возможности политического самовыражения – разрешите хоть помодничать! Современному человеку важны не только физиологические функции, но и образы, составляющие его духовную жизнь.

Как же ответил на потребности нового, городского общества советский проект? Большая часть потребности в образах была объявлена ненужной, а то и порочной. Это четко проявилось уже в 1950-е годы, в кампании борьбы со «стилягами». Они возникли в самом зажиточном слое, что позволило объявить их просто исчадием номенклатурной касты. В действительности, это был первый симптом грядущего массового социального явления. Никак не ответив на жизненные, хотя и неосознанные, потребности целых поколений молодежи, родившейся и воспитанной в условиях крупного города, «советский строй буквально создал своего могильщика – массы обездоленных» (60). И теперь это была уже не только интеллигенция. Протест народа начал принимать экстремистские формы массового хулиганства, которые постепенно начали перерастать в манифестации и политического характера, что давала надежду диссидентам первой половины 1960-х годов надежду  на  изменение существующего строя с помощью народа.

Обвал сталинской системы беспрекословного повиновения после смерти Иосифа Грозного начался с полномасштабной амнистии заключенных. Указ Президиума Верховного Совета СССР  от 27 марта 1953 года об амнистии касался всех лиц, включая и политзаключенных, осужденных на срок до пяти лет. Решение оказалось непродуманным – свыше миллиона обычных уголовников (воров, насильников, мошенников, хулиганов) одновременно выпустили из лагерей. Города и поселки буквально наводнились шпаной и хулиганьем, обстановка мгновенно стала опасной и напряженной. Переломить ситуацию оказалось непросто. Войска МВД были брошены на патрулирование Москвы и массовые обыски чердаков и подвалов. Порядок восстановили, однако, вызванный амнистией разгул преступности, пошатнул едва поднявшийся престиж Берии, облегчил задачу его свержения. Вспышка уличной преступности сигнализировала обществу: стальной режим генералиссимуса канул в лету и появилась возможность некоего «нового» устройства жизни. Жизни, как и в первые послереволюционные годы, воспринимаемой огромным количеством люмпенизированных псевдогорожан как проявление анархической вольницы, как стихийный протест против бюрократического и полицейского государства. Жизни свободной, иной,  «не нашей»…

Несмотря на то, что криминальную волну «холодного лета» 1953 года удалось сбить, сама проблема не исчезла. Летом1955 годасектор писем ЦК КПСС собрал и отправил в МВД СССР «для выяснения и принятия мер» накопившиеся многочисленные жалобы жителей Череповца, Энгельса, Баку, Воронежа, г. Ногинска (Московская область), г. Ровенки (Ворошиловградская область) и зерносовхоза «Пятигорский» (Акмолинская область). Речь в них шла о беспрецедентной волне уличного хулиганства и слухах о «десятках убийств». В сентябре 1956 года Секретариат ЦК КПСС принял специальное постановление, обязавшее правоохранительные органы навести порядок в городе Горьком. Криминализация района вокруг автозавода к тому времени достигла критической точки, сделав жизнь законопослушных жителей попросту невыносимой. Причем, дело не ограничивалось только хулиганством. Речь шла об убийствах, разбойных нападениях, изнасилованиях. В дополнение ко всему, горьковский автозавод стал зоной массовых мелких и крупных хищений запасных частей к автомашинам, в которых принимали участие масса людей. Иначе говоря, недовольство народных масс существующими экономическими порядками принимало форму криминальную и, в любом случае, антигосударственную. Кратковременное очарование «оттепели» подействовало на интеллигенцию, но не обнищавших работяг. Их жизненные проблемы оказались на периферии сознания и занятой борьбой за власть партийной верхушки, и вкусившей пьянящий воздух свободы  интеллигенции. Этот воздух еще сыграет с ней злую шутку.

В понимании встревоженных партийных идеологов, народу  надо срочно было дать свежую вдохновляющую идею, которая смогла бы на новом витке истории вновь пробудить бескорыстный народный  энтузиазм – это волшебное  средство лечения всех болезней  при социализме. Таковой  стала  Программа построения коммунизма  в СССР к 1980 году, принятая на XXII съезде КПСС. Вновь состязание, и с тем же конкурентом, но нельзя войти в одну воду дважды.

Следует заметить, что сама идея стремительного «броска в коммунизм» появилась задолго до XXII съезда, то есть 1961 года. Уже в 1939 году, по факту окончания периода форсированной индустриализации, она безраздельно господствовала на XVIII партийном форуме. Характерен пример Л. Кагановича, который пророчествовал: «Доклад товарища Сталина станет великой программой великих дел нашей славной партии на новый исторический период перехода от социализма к высшей фазе коммунизма». Более того, с трибуны назывались даже конкретные сроки: «Двадцать лет работы нашей партии на стройке социализма уже дали результаты – мы построили социалистической общество. Еще двадцать лет работы дадут нам высшую фазу –коммунистическое общество».

Тогда наиболее рьяным поклонником идеи «броска в коммунизм» на XVIII съезде оказался ни кто иной как  44-летний лидер компартии Украины Н. Хрущев. Вот несколько выдержек из его речи: «Из года в год все выше и выше мы поднимаемся к конечной вершине нашей борьбы – к коммунистическому обществу, к коммунистическому строю» (здесь и далее выделено мной К. К.); «Разрешите мне рассказать, каких успехов достиг украинский народ в борьбе за коммунизм»; «XVIII партийный съезд, историческое указание нашего великого Сталина вооружают трудящихся Советского Союза, как и трудящихся всего мира, могучим оружием в борьбе за коммунизм» (61). Это не просто риторика – это видение. В первые послевоенные годы тема строительства коммунизма прочно вошла в повседневную идеологическую практику. О ней стали рассуждать как об обыденном деле. Центральной звучала следующая мысль – Советский Союз еще в период принятия сталинской Конституции СССР, накануне XVIII съезда партии, вступил в новую полосу развития, связанную с завершением строительства социалистического общества и постепенного перехода к коммунизму. На XI съезде ВЛКСМ, состоявшемся весной 1949 года, первый секретарь ЦК Н. Михайлов адресовал молодежной аудитории заявление, преисполненное оптимизма: «Великое счастье выпало на нашу долю. Наше поколение будет жить при коммунизме» (62).  Вопросы построения коммунизма, как мы писали выше, затрагивал и сам Сталин.

Итак, официально задача построения коммунизма была внесена в программу партии в 1961 году на XXII съезде КПСС, который провозгласил ее решение к 1980 году. С тех пор историческая наука и общественное мнение прочно связывают имя первого секретаря ЦК КПСС, Председателя правительства Н. Хрущева с оформлением курса на форсированное коммунистическое строительство. Соответственно, почти мгновенный провал программы большого состязания с  США приписывается именно его некомпетентности и необузданной  фантазии. Между тем, программа «догнать и перегнать» была подготовлена не им единолично, а целыми группами специалистов, опиравшимися на официальные статистические данные, которые оказались, попросту говоря, завышенными. Во-вторых, едва ли не сразу после провозглашения глобального состязания рост ВВП СССР начал тормозиться, а в США, напротив, расти. Не все измеряется пресловутым ВВП, но, соревнуясь, ты неизбежно принимаешь стандарты соревнования того, кто диктует тебе эти стандарты (не говоря уже о том, что стандарты все время меняются). Мы взяли американскую методику расчета благосостояния, и уже через три года реализация программы стала неисполнимой. Александр Михайлович Алексеев, один из разработчиков программы, тогда член коллегии научно-технического совета СССР: «После творческого подъема началось отрезвление, и люди поняли всю иллюзорность громогласно объявленных обещаний. Тут и начались потери. Отсутствие веры. Отделение пропаганды от реальной жизни… Когда не выполняются обещания перед историей – потери не поддаются денежному исчислению, настолько они огромны» (63).

Руководство СССР своими собственными размашистыми действиями признало наше катастрофическое отставание, проинформировало об этом собственный народ и создало опасность соединения народного недовольства с идеологией политического протеста. В короткое время, практически одновременно, были проведены денежная реформа 1961 года, повышение цен на основные продукты питания и пересмотр норм выработки в сторону их увеличения. При низких ценах на сельскохозяйственные продукты и при относительном росте заработной платы дефицит становился катастрофическим и вызывал взрыв недовольства. Огромные ресурсы, брошенные на кукурузную кампанию в 1962 году,  пропали втуне – ею было засеяно 37 млн. гектаров, а вызреть она могла лишь на 7 млн.[13] После  пылевых бурь в 1960 и 1965 половина целинных земель была потеряна либо повреждена. Уже в 1963 году из-за засухи и разрушительного воздействия кукурузной кампании появились хлебные очереди. Было принято решение о закупке зерна за границей. Россия впервые за свою историю выступила в роли импортера зерна. Для Хрущева, мнившего себя  специалистом по сельскому хозяйству, это стало ошеломляющим унижением.

На фоне дефицита, снижения расценок и повышения цен на продукты питания, кризис идеологии породил сумбур и хаос в сознании «маленького человека», «человека из толпы». Он искал форму для выражения своего неудовлетворения существующим порядком дел: и уличном хулиганстве, и в коммунистическом фундаментализме, и в национализме, и в антикоммунизме. Казалось, так дальше жить нельзя. Яркой вспышкой народного недовольства стали события в  Новочеркасске, эхо которых докатилось аж до Москвы, и, наконец, задело сознание интеллигенции. Она сообразила, что отвлеченные мечтания о «свободе слова» и «демократии» теоретически могут быть подкреплены всей силой народного гнева.

Конфликт начался с того, что в городе Новочеркасске разразился продовольственный кризис. Мяса в магазинах не хватало, за картошкой на рынке люди занимали очередь в час ночи. Ели даже жареную картофельную шелуху. Когда в начале мая рабочим Новочеркасского электровозостроительного завода в очередной раз снизили расценки и увеличили нормы выработки, жить, особенно семейным (а их оказалось особенно много среди «зачинщиков»), стало совсем невмоготу. Тут и без повышений цен продержаться от зарплаты до зарплаты было трудно. А 31 мая 1962 года, несмотря на ожидавшееся на следующий день повышение цен, о чем дирекция знала, в сталелитейном цехе завода было проведено очередное снижение расценок на производимую продукцию. Ничего более глупого в то время сделать было нельзя. Началась забастовка.

Директор предприятия Б. Курочкин отправился к возмущенным рабочим, однако успеха не добился. Люди в резкой форме высказывали свои претензии. В ответ Курочкин еще больше обозлил рабочих: «Если не хватает денег на мясо и колбасу, ешьте пирожки с ливером». Эта воистину крылатая фраза возмутила весь завод. Ну, как не вспомнить фразу глупой фрейлины королевы Марии-Антуанетты о том, что «если у них нет хлеба, пусть кушают пирожные», с которой, согласно легенде, началась Великая Французская революция.

Ночью в городе появились листовки, некоторые участники и очевидцы волнений начали идеологическую аранжировку событий, появились листовки: «О липовых ленинцах. Сталина вы критиковали, сторонников частично в гроб загнали, остальных от руководства отстранили, но цены на все продукты и товары в апреле каждый раз снижать они не забывали. Хрущев из года в год в магазинах цены поднимает, заработок рабочим при этом он снижает, невольно возникает вопрос у нас, кто – враг народа был или есть. Какие же вы лгуны и лицемеры и власти жаждущие псы, народа угнетатели…» (65)

Собравшаяся на заводе им. Буденного толпа двинулась в центр Новочеркасска под красным флагом и с портретом Ленина. В толпе были женщины и дети. Все это очень напоминало начало Кровавого воскресенья. Толпа скандировала: «Мясо, масло, повышение зарплаты!» Но чем менее однородной становилась движущаяся людская масса (а ее по мере движения разбавляли не только студенты, но и пьяные, маргиналы), тем больше ее настроение определяла наиболее горластая, агрессивная и наименее рассудительная часть. Рабочая демонстрация, дойдя от завода до центра города, заметно изменила свой облик.

Приближение демонстрации сильно напугало находившихся в горкоме КПСС приехавших из Москвы членов Президиума ЦК КПСС Ф. Козлова, А. Микояна и прочих. Узнав, что танки не остановили колонну на мосту, московские «вожди» поспешили ретироваться. Все они перебрались в военный городок, где располагался временный штаб правительства, а по толпе был открыт огонь.

Всего во время беспорядков было убито 23 человека. Десятки жителей города, в основном молодежь, обратились за медицинской помощью в связи с ранениями. Некоторых раненых КГБ забирало впоследствии прямо из больничных палат (66). Ни одного убитого с правительственной стороны не было.

Вести о событиях в Новочеркасске получили широкую известность и произвели очень сильное впечатление на общество. В крупных городах циркулировали неясные слухи, тем не менее, они давали преставление о том, что  граждане осмелились выйти на улицу с протестом и что власть готова идти на крайние меры, включая расстрелы безоружных людей. Эпизод из жизни Ахматовой: «Она порывисто схватила клочок бумаги, придвинула к себе пепельницу со спичками, быстро вывела карандашом несколько слов и потянула клок мне…

“Что вы слышали о Новочеркасске?” – написано округлым, забирающим вверх, почерком.

Я ответила на той же бумаге:

“Мало. Говорят, летом, когда повысили цены на мясо, там люди сожгли милицию, а потом были аресты”.

Анна Андреевна зачеркнула слово “аресты” и написала “трупы”. Потом поднесла к бумаге спичку и долго, молча, медленно переворачивала ее в огне, стряхивая пепел в пепельницу» (67).

Расстрелы не закончились с разгоном демонстрации. В ход была пущена карательная  юстиция. 14 — 20 августа1962 годав Новочеркасске судили тех, кого власти решили отнести к организаторам и зачинщикам беспорядков. Семерых приговорили к расстрелу, остальных к длительным срокам лишения свободы (от 10 до 15 лет). Для того, чтобы вынести «расстрельные» приговоры, предварительное следствие и суд, пошли даже на грубое нарушение закона. Они предъявили «семерке» и сочли доказанным обвинение в бандитизме – ст. 77 УК РСФСР (редакция1960 г.), предусматривающая смертную казнь. Ст.79 УК РСФСР (массовые беспорядки) такой меры наказания не предусматривает. Власть Хрущева и КПСС в глазах оппонентов окончательно становилась нелегитимной и преступной.

Чтобы вполне понять истерическую реакцию властей на события в Новочеркасске, нужно ясно представлять себе то негативное информационное поле, в котором оказались высшие руководители после объявления о повышении цен. Сообщения об антиправительственных листовках и высказываниях, оскорблениях в адрес лично Хрущева, призывах к бунтам и забастовкам в начале июня1962 годаприходили не только из Новочеркасска, но и отовсюду.  Стихийные бунты в Краснодаре, Муроме, Александрове, Бийске, в чем-то похожие по своему сценарию на волнения в Новочеркасске, были связаны не только с повышением цен, но и  в целом с накопившемся народным недовольством. Ситуация стремительно политизировалась. В 1960 — 1962 гг. на территории Советского Союза было распространено более 34 600 антисоветских анонимных документов, в том числе 23 213 листовок. В начале 1960-х годов заметно активизировалось создание подпольных антисоветских групп. В первом полугодии1962 годаорганы госбезопасности «вскрыли» 60 таких групп (68). Социально-политический кризис начала 1960-х гг. выражался как в очевидном росте «антисоветских проявлений», спонтанных стачках и забастовках, так и в неявных формах – очередной всплеск преступности, «хулиганизация» страны, распространение социальных патологий (тунеядство, мелкие хищения, спекуляция, фарцовка, проституция, пьянство и наркомания).

После жестокой расправы в Новочеркасске волна массовых волнений явно пошла на убыль. Если за полтора года (1961 – первая половина1962 г.) произошло 5 крупных массовых выступлений (Краснодар, Муром, Александров, Бийск и Новочеркасск), то за два с половиной года (вторая половина 1962 — 1964 гг.) нам известно только два события, более или менее сопоставимых по своему размаху с краснодарским бунтом, и ничего похожего на Новочеркасск. Режим выбирался из кризиса, демонстрируя значительные ресурсы жизнестойкости. На почве разочарования в романтических утопиях «немедленного коммунизма» (или «немедленной демократии») народ и власть вырабатывали новые «правила игры» и двойной морали, которые в будущем определили социально-политическую физиономию явления, получившего название «застой».

В конечном счете, власть осознала жизненную необходимость умиротворения народа «неуклонной заботой о материальном благосостоянии трудящихся», ставшей одной из идеологических доминант брежневского времени. Советский режим медленно деградировал, идеологически разлагался, мутировал, но никакой «революционной» альтернативы этой деградации, разложению и мутациям так и не появилось.

Не удивительно, что с конца 1960-х годов  власти, в поисках «единения» с народом,  встали на путь подкупа населения постоянными и часто не обоснованными экономически повышениями заработной платы, накачиванием денег в потребительский сектор, перераспределением средств в пользу национальных окраин. Например, при Брежневе закупочная плата за продукцию сельского хозяйства была существенно повышена, но чтобы не повышать цены для остальных слоев населения и не спровоцировать новый Новочеркасск, государство выплачивало субсидию,  покрывавшую разницу цен, – 19 000 млн. рублей или более 70 рублей  на каждого жителя  страны. Вопрос ежегодной «битвы за урожай» на самом деле являлся вопросом финансовой  выживаемости государства, поскольку вкупе с другими тратами – оборонными, внешнеполитическими – постоянно испытывал прочность советской системы.

Соотношение между потребностями и средствами их удовлетворения представляет собой уравнение благополучия. Как бы ни были малы части этого уравнения, но если равенство между частями сохранено, человек доволен своим положением. Предпринятые меры на какое-то время отвлекли народ от спонтанных протестов и «антисоветской» политической активности, но не давали принципиального решения. Статус сверхдержавы требовал колоссальных усилий не только в поддержании стабильности внутри страны, но и постоянной помощи внешнеполитическим союзникам, что тоже крепости системе не придавало. Только на помощь Французской компартии ежегодно тратилось 2 миллиона долларов плюс расходы на издание ее  печатного органа «Юманите»[14]. Н. Хрущев признавался в своих мемуарах: «…мы живем хуже большинства тех стран, которым помогаем. Жизненный уровень определяется потреблением на душу населения. Возьмем, к примеру, потребление мяса. В 1964 г. в ГДР приходилось в год на человека до 75 кг, у чехов – до 65, у поляков под 50, следующими шли венгры, потом лишь Советский Союз, а ниже нас по мясу болгары и румыны – по 26 килограммов. Я как-то сказал Ульбрихту: «Вальтер, я не требую уравниловки, но поймите наше положение. Мы победители, мы разбили гитлеровскую Германию, и мы даем ГДР зерно и валютные товары, чтобы вы могли продать их за границей, купить себе мясо и обеспечить годовое его потребление в 75 кг на душу населения. А как вы заботитесь о нас?»[15] (69)

Похожими сентенциями советские лидеры изводили и другого знаменитого немца, только западного. «Как у вас дела с урожаем?» – таков был первый вопрос, который в 1970 году задал премьер А. Косыгин прибывшему с официальным визитом канцлеру ФРГ В. Брандту. Как сообщали немецкие журналисты, канцлер был немало удивлен неожиданным началом беседы (70).  Между тем вопрос «хлеба насущного» для руководителей советского государства действительно являлся одним из главных. Решая его, полагали они, можно разрулить все проблемы, «будет хлеб – будет песня». Победоносная «Битва за урожай» – основа стабильности. Однако, пытаясь достичь западной производительности в том же сельском  хозяйстве,  мы как-то забывали об изначальной утопичности этой цели, ибо сама природа стоит в этом вопросе в оппозиции передовому учению  Маркса и Ленина. По своим климатическим условиям Западная Европа представляет собой уникальный регион, ибо нигде на Земле нет места, расположенного так близко к полюсу и столь теплого. По суровости зимнего климата одинаковы юг Швеции, Нидерланды, Бельгия, север Италии, Хорватия, Южный берег Крыма и побережье Кавказа. Средняя температура января там выше нуля…

В мышлении руководящего слоя (а не только отдельных лиц) в 1970 — 1980-е годы соединился старый крестьянский здравый смысл с механистическим истматом. Крестьянский ум не понимал и даже презирал фрустрацию зажравшегося горожанина – ишь ты, подай ему «прилавки, полные продуктов». В результате с удивительной тупостью правительство отказывалось сделать вещи не просто возможные, но и сравнительно недавно бывшие обыденной частью советского строя. На фоне трескучей пропаганды особенно тоскливо нашим гражданином воспринимались нехватка бытового, необходимого. А ведь достаточно было создать сеть магазинов «повышенной комфортности», с полными прилавками и продуктами в красивой упаковке, но по повышенным ценам, как-то и было при Сталине. Да понастроить  заводов по производству джинсов и пива.

Истмат недооценивал значение «мира символов». Строй решал фундаментальные вопросы – бесплатное здравоохранение, образование, элементарное питание. И считал, что этого достаточно. КПСС, как могла, решала и жилищную проблему. Только в период между 1955 и 1964 годами жилой фонд вырос почти вдвое – с 640 до 1184 млн. кв. м. И дальше, в «период застоя» государство вело огромное по масштабам жилищное и дорожное строительство. Построено метро в 11 городах, быт людей в городе в основном вышел на современный уровень, а на селе сильно улучшился (была завершена полная электрификация села и газификация его большей части).

Строй решал проблемы общей жизни в интересах большинства граждан. В этот период сделаны большие капиталовложения в гарантированное жизнеобеспечение на долгую перспективу: созданы единые энергетические и транспортные системы, построена сеть птицефабрик, решившая проблему белка в рационе питания, проведены крупномасштабное улучшение почв (ирригация и известкование) и обширные лесопосадки (1 млн. га в год). При этом нужно не забывать, что стоимость обустройства рабочего места в зависимости от зимних температур, для отрицательных температур, характерных для СССР, с каждым градусом эта стоимость растет на десятки процентов. То есть рост советской экономики сопровождался значительно большими расходами, нежели у конкурентов. Хозяйство и госаппарат были насыщены квалифицированными кадрами, стабильной стала демографическая обстановка с постоянным приростом населения около 1,5% в год. СССР стал единственной в мире самодостаточной страной, надолго обеспеченной всеми основными ресурсами.[16] Г. Сысосев эмоционально восклицает: «Какой экономист сможет нам объяснить, почему тогда, при неэффективном, как говорили, государственном управлении, эти товары производились, вывозились и продавались в Европе. Начиная от турбин, тракторов, «Запорожцев», «ушастых» и «горбатых», в конце концов, заканчивая самой мелочевкой типа машинки для закатки документов в пластик (производились, если не изменяет память, на харьковском заводе «Электротяжмаш»). Какой следопыт, с каким Мухтаром поможет нам отыскать в сегодняшних магазинах Харькова (Киева, Донецка, Львова) хоть один наш, в смысле, собственного производства, электроприбор?» (73)

Но в том-то и дело, что общественное  восприятие достижений радикально отличалось от    официальной статистики. Скажем, к началу перестройки усилиями поэтов и публицистов в массовом сознании было создано ощущение, что чуть ли не полстраны живет в коммуналках. Между тем, в 1989 году в городских поселениях СССР 83,5% граждан жили в отдельных квартирах, 5,8% – в общих квартирах, 9,6% – в общежитиях, 1,1% – в бараках и других помещениях. «Чтобы проклинать за «коммуналки» советский строй, надо было просто не считать за людей ту треть населения даже богатого Запада, которая проживает именно «в иных помещениях» и считала бы за счастье иметь собственную комнату в общей квартире. О трущобах Рио де Жанейро, в которых без воды и канализации живет 3 млн. человек, и говорить нечего» (74).

Незадолго до перестройки в рейтинге городов мира по качеству жизни в первой десятке было три советских города, и ни одного американского, хотя среди критериев была и обеспеченность товарами… Если бы мы знали реальную картину «западного образа жизни», то умонастроение общества было бы иным уже в 1980-х годах.

 

VIII.

 

Так, внешне вполне пристойно, выглядели итоги брежневских пятилеток. Но многое оставалось неизвестным широкой публике. Между тем, углубляющиеся экономические трудности диктовали настоятельную необходимость экономической реформы, которую, набравшие силу идеологи либерализма, позже сориентировали на коренную и губительную «перестройку» всего государства.

В конце 1972 года Пленум ЦК КПСС подводит итоги прошедшего года и утверждает план на следующий. Причем Председатель Госплана СССР Н. Байбаков заявил, что план 1972 года не выполнен очень крупно, и план следующего года не будет выполнен, и что вообще неизвестно, как находить выход из положения. С большим докладом выступил Л. Брежнев, основные положения которого оказались весьма пессимистичны: «СССР выплавляет металла больше, чем США, но из каждой тонны только 40% выходит в продукцию, остальное – в шлак и в стружку»; «Мы по-прежнему получаем 90 копеек на 1 рубль вложений, а американцы наоборот»; распыление строительных мощностей – «на каждую из 270 000 строек приходится по 12 рабочих!».

– Товарищ Тарасов, – говорит Брежнев, обращаясь к министру  легкой промышленности, – у Вас на складах … млн. пар обуви. Их уже никто никогда не купит, потому что фасоны лапотные. А ведь на них ушло сырье, которого, как вы говорите, вообще мало. Так ведь можно скупить все заграничное сырье и пустить его под нож.

Конец 1973 года, новый Пленум ЦК с подведением итогов и принятием плана на следующий год, и опять критика в выступлении Брежнева:

– План не выполнен по энергетике, металлу, химии, легкой промышленности и т. д. (где натуральные показатели труднее фальсифицировать);

– За три года Пятилетки прирост 44 млрд. руб. из 103 млрд., запланированных на всю пятилетку. Значит, за оставшиеся 2 года надо дать 59 млрд. руб.

– По тоннажу металлообрабатывающих станков мы производим столько же, сколько США, Япония и ФРГ вместе взятые, а по числу сделанных из этого металла станков и по их производительности далеко отстаем от каждой из них.

– Финляндия производит древесины в 10 раз меньше, чем мы, а выручает валюты от экспорта в 2 раза больше. Это потому, что от нас она уходит в необработанном виде.

– На складах скопилось на 2 млрд. рублей не ходовых товаров. Это почти равно сумме капиталовложений во всю легкую промышленность на остаток пятилетки.

– Проект на строительство КАМАЗа был оценен в 1,7 млрд. рублей. Теперь выяснилось, что потребуется еще 2,5 млрд. рублей, а потом, может быть, и больше. И это при плановом хозяйстве, когда все централизовано в одних руках.

– Из одного кубометра древесины мы на три четверти производим продукции меньше, чем в капиталистических странах.

– Наши авиа и автодвигатели обладают гораздо меньшим моторесурсом, чем их.

– Запланировали превышение группы В (товары для населения ВР) над группой А (средства производства ВР). Но с 1971 года по-прежнему происходит изменение соотношения в пользу А. Планы по производству товаров народного потребления систематически не выполняются[17].

Здесь еще надо учитывать особенности советских подсчетов. Советская статистика брала для продукции группы «А» низкие отпускные цены предприятий, мало превышающие издержки производства: ведь в действительности эту продукцию не продают, а одна государственная организация поставляла ее другой. Для продукции же группы «Б», столь желанной населению, статистика брала высокие цены розничной торговли с наценками, доходящими в некоторых случаях (например, на легковые автомашины) до 800 — 900% издержек производства. То есть официальный  рост производства товаров народного потребления во многом обуславливался элементарным ростом наценки на них. Традиционный для СССР курс на преимущественное развитие производства средств производства означал не только то, что доля и темп развития группы «А» планировался  за счет группы «Б», то есть за счет интересов населения — потребителя. Составленный с такой диспропорцией план власть старалась любой ценой перевыполнить по группе «А» и регулярно не выполняла по группе «Б», сводя тем самым фактическое производство товаров народного потребления до минимума.

И так продолжалось десятилетиями. А потому диспропорции в экономике только нарастали. Даже в юбилейный год столетия Ленина в стране не были решены вопросы элементарные, бытовые: в январе 1970-го «Правда» сообщает, что по полученной ею информации, во многих магазинах нельзя достать иголок, ниток, стаканов, спичек.  «Правда» требует, чтобы к сотой годовщине со дня рождения Ленина в советских магазинах появились иголки и спички. Нарастал отложенный спрос. К середине 1970-х годов на сберкнижках советских граждан скопилось 120 млрд. рублей плюс около 40 млрд. рублей в кубышках. Фантастические размеры приобрело тезаврирование (накопление) ценностей. Кольца с камнями стоимостью в 15 тысяч рублей идут нарасхват. Доверия к деньгам – никакого. Товарной массой спрос товаров народного потребления покрывался только на 40%, да и то значительная часть «товарной массы» не покупалась из-за низкого качества и оставалась на полках. Страна оказалась на грани дефолта.

Тот же серьезный уровень проблем можно констатировать, когда мы говорим и о том, что определяло техническую оснащенность государства, предмета особенной гордости коммунистов, ради чего и приносились неисчислимые жертвы в эпоху индустриализации. Реальных достижений  не в престижных областях космонавтики и обороны, а в ежедневном быте страны. Производство одежды: 30% прядильного и 50% ткацкого оборудования в начале 1970-х с дореволюционным стажем. Или, например, дороги. То, с чего начинали экономическое возрождение своих стран Рузвельт или Гитлер – коммуникации. Средняя техническая скорость автомобилей в РСФСР в 1969 году –28 км/ч. Автор тогдашней статьи в «Экономической газете» отмечает, что «почти с такой скоростью ездили двести лет назад наши прадеды на лошадях из Петербурга в Москву» (75). Сам Л. Брежнев признавал невозможность преодолеть положение, когда предприятиям выгодно обманывать государство: на стороне количественных показателей и план, и премии, и традиция, и контроль инспекций. На стороне качества – одни только призывы и умные статьи в газетах.

Выход в нарастающих закупках недостающего за границей. Однако и здесь свои проблемы – традиционный недостаток валюты. На критику Брежнева председатель Госплана Байбаков отвечает:

«1. Нам нечем торговать за валюту. Только лес и целлюлоза. Этого недостаточно, к тому же продаем с большим убытком для нас. Ехать на продаже золота мы тоже не можем. Да и опасно, бесперспективно в нынешней валютной ситуации.

2. Американцев, японцев, да и других у нас интересует нефть, еще лучше – газ. Если мы откажемся, мы не сможем даже подступиться к Вилюйским запасам в течение, по крайней мере, 30 лет. Технически мы в состоянии сами проложить газопровод. Но у нас нет металла, ни для труб, ни для машин, ни для оборудования».

Многие детали системного кризиса, хотя и ощущались всеми, были скрыты от посторонних глаз и проскакивают лишь стенограммах Политбюро или редких мемуарах истинных очевидцев. Уникальным свидетельством метаний советской элиты перед лицом надвигающейся экономической катастрофы стали дневники Анатолия Черняева – работника аппарата Центрального комитета КПСС с 1950-х и до роспуска партии после путча. В числе прочего, вышеперечисленного, он рассказывает, как на Секретариате ЦК обсуждался вопрос «О хищениях на транспорте». Тезисы докладов:

– 9 — 11 000 автомашин скапливается в Бресте, потому что их невозможно передать в таком «разобранном» виде иностранцам;

– 25% тракторов и сельскохозяйственных машин приходят разукомплектованными;

– 30% автомобилей «Жигули» вернули на ВАЗ, так как к потребителю они пришли наполовину разобранными;

Обсуждение секретарями ЦК идеи «мобилизовать массы для борьбы с этим безобразием». Руководитель Гостелерадио Лапин острит: «Ну, если массы мобилизуем, тогда все поезда будут приходить совсем пустыми!»

Валютные поступления, а вместе с ними и возможность скрывать от народа неэффективность руководства партийной номенклатуры, исчезают вместе с мировым падением цен на нефть. В 1986 году страна потеряла на этом валюты на 13 млрд. советских рублей и еще 9 млрд. рублей из-за водки, пресловутого «сухого закона». Ситуация окончательно вышла из-под контроля. Черняев цитирует заместителя министра финансов СССР: «Положение хуже, чем во время войны, так как тогда приходилось снабжать только города, а теперь – и деревню. Отовсюду идут требования и просьбы ввести карточки, но этого невозможно сделать не только по соображениям политическим, но и потому, что на это не хватит продуктов».

Казалось бы, безграничный резервуар трудовой силы российской деревни оказался истощен. Урбанизация навсегда увлекла в город миллионы крестьян. Разрушение основ народной жизни в эфемерной гонке с Западом не прошло даром, вымер «мужик», тот самый пресловутый Каратаев. В стране уже нет достаточного прироста населения, чтобы экономика росла без роста производительности труда, да еще и при таких экономических потерях. Зав. отделом машиностроения ЦК Фролов докладывает: 800 000 станков стоят, так как нет станочников.
Прирост рабочей силы в 1970-ые годы насчитывал 9 миллионов человек, в 1980-х — миллион. При этом число занятых грубым ручным трудом только увеличивалось.

Видимые успехи режима, поддерживаемые все более архаизированной пропагандой, никого уже не обманывают на фоне ежедневной нехватки  необходимого для миллионов рядовых граждан. Номенклатура предложить эффективных рецептов выхода из кризиса не может и тяготится существующим положением вещей, а интеллигенция давно желает вырваться на оперативный простор и жить по западным стандартам. Необходимо только было узреть «высшую справедливость» в очередной революции и найти, таким образом, ей нравственное оправдание. Она – избавление от «страданий народа».

 

IX.

 

Утрата российской деревни – трагический лейтмотив литературы т. н. «деревенщиков». Да и тех, кому не просто не чужда российская провинция. «Я не дурак, я понимаю, есть еще на свете психиатрия, есть внегалактическая астрономия, все это так! Но ведь все это  не наше, все это нам навязали Петр Великий и Дмитрий Кибальчич, а ведь наше призвание совсем не здесь, наше призвание совсем в другой стороне!» – взывает к нам Венечка Ерофеев.

Чувствовали ли среднестатистические достижения Советской власти горожане, которые  сравнивали свой уровень жизни уже не с советскими прошлым, а с западным настоящим?[18]  Безусловно – нет. И еще в восьмидесятых годах 1,5 миллиона москвичей жили в коммунальных квартирах. Можно ли их было убедить положительной статистикой или сравнением с Рио-де-Жанейро? И разруха в деревне, в сакральной ценности которой их убедила прекрасная литература «деревенщиков», как раз в глаза бросалась. К концу 1980-х  картину разрушения основ с ужасом увидели и равнодушные к деревне, как бы прозревшие, западники-горожане: «Деревни разрушены, опустошены, сожжены, растащены, брошены… – сокрушается Э. Рязанов. –  Есть села, где нет воды, нет колодцев… Почти в каждой деревне – руины прекрасных некогда церквей… Сколько нужно приложить стараний, чтобы так расправиться с собственной деревней, с собственным народом, с собственной архитектурой» (76). Ради пресловутого «догнать и перегнать», ради необходимого «щита Родины», ради погони за идеологической химерой мы угробили ту самую почву, которая веками взращивала неисчерпаемую, казалось, мощь государства. А принятая в 1980 году «Продовольственная программа» официально констатировала: отныне село как неисчерпаемый резерв не существует, истощено. Нарастающие проблемы с продовольственным снабжением страны донесли эту истину до каждого гражданина страны. Ю. Нагибин: «На другой день познакомились с Костромой… В магазинах – серая ливерная колбаса, из-за которой убивают, сыр (!), овощные консервы, супы в стеклянных банках с броской надписью «БЕЗ МЯСА», какие-то консервы из загадочных рыб, которые никто не берет. Есть еще «растительное сало», помадка, пастила и сахар. Остальные продукты в бутылках: водка и бормотуха»[19](78).

На стремительную, наподобие 1930-х годов, модернизацию жизни страны не имелось сил – потенциал рабочей силы из села исчерпан, а на удовлетворение растущих требований всего городского населения не было средств, за исключением короткого периода 1970-х годов, когда в страну на некоторое время хлынул поток нефтедолларов.[20] Качественное, то есть более современное или модное, было родом с Запада. Вопрос его распределения или добычи стал основой борьбы за цивилизованный образ жизни нового горожанина, за его имидж в глазах окружающих, его социального статуса. Фактически официальная мода на «заграничное» проникла во все просвещенные слои общества, хотя и довольно часто, это был не вопрос просто престижа, но и элементарного качества: «…Молотов стал хуже слышать и говорит, что попросил в «кремлевке» достать ему слуховой аппарат. Ему сказали, что наш не годится, лучше заграничный, а для этого надо дать взятку…» (79)

Хроническая болезнь, десятилетиями провоцируемая недостатками отечественного производства, вышла из-под контроля. Взятки, чтобы достать импортный дефицит, взятки, чтобы выехать за рубеж, взятки (то, что платят за желаемое) верный индикатор –  «там» жить лучше. Не разбираясь, что «лучше», какой ценой «лучше»  – взагали «все лучше». Как-то забывалось, что витрина далеко не всегда суть, и капитализм – это реальные, а не выдуманные миллионы безработных, бездомных, голодных, и только 1 процент населения США владеет 40 процентами всех благ страны.

Витрина западного мира предлагала красивую картинку, и мы восприняли ее как истину в последней инстанции. Ибо другие «истины» уже прочувствовали на собственной шкуре. Мы не понимали, что современный мировой рынок состоит из двух определенных категорий – одни страны дешево производят, другое с чувством, с толком и расстановкой потребляют. Э. Лимонов:  «Перейдя на терминологию капитализма, они незаметно для себя перешли и на практику капитализма». От экономической теоретических выкладок харьковского экономиста Евсея Либермана[21] и реформ Алексея Косыгина, то есть попыток спасти все здание социализма, элита перешла к воплощению западных стандартов исключительно для себя. Автор предисловия к «Номенклатуре» О. Крыштановская описывает идеального мужчину в тогдашнем понимании ее,  либерально настроенной, интеллигентной девицы: «Шел 1981 год. Он только что вернулся из загранкомандировки, по-заморски одетый, благоухающий ненашенскими духами, полный МИДовского снобизма и иронии к «совку» (82). Очень скоро они, полные иронии, придут к власти.

Интеллигенцию измучило страстное желание жить современной западной жизнью, так сказать, быть в курсе дела: от Хемингуэя и «Битлз» до джинсов до сувениров. Духовная свобода смешалась со свободой потребления. О каком чувстве собственного достоинства можно говорить,  где «у советских собственная гордость».  Ю. Нагибин: «9 октября1968 г. …вспомнилось, как наши журналисты грабили магазин какого-то еврея возле бульвара Пуассонье. Тюками выносили шубы из заменителей, нейлоновые рубашки и носки, дамские костюмы из поддельной замши и кожи, обувь из синтетики, а платили как за один галстук или майку. А когда мы уезжали из Гренобля, они с корнем вырывали выключатели, штепсели и проводку в отведенных нам квартирах, совали в рюкзаки бутылки из-под шампанского, оборудованные под настольные лампы, отвинчивали дверные ручки, розетки, замки, пытались выламывать унитазы. До этого они обчистили столовую, не оставив там ни солонки, ни перечницы, ни уксусницы, ни соусницы, ни бумажной салфетки» (83). Мародерство – всегда симптом разложения.

Ладно, журналисты – богема  неблагонадежная, что с них возьмешь. Но как быть таким проверенным отрядом партии, как КГБ. И не просто рядовые «комитетчики», а лейб-гвардия самого генсека: «при подготовке визита Л. И. Брежнева во Францию нашу передовую группу разместили в гостинице «Бурбон». Хозяин ее решил удивить советских представителей и предложил на обед форель, которую для приготовления можно было выбрать в громадном аквариуме в зале ресторана. В нем находилось не менее сотни крупных рыб этой породы. Нашим ребятам предоставлялась возможность заказать к столу лучшие французские коньяки и вина. Каково же было удивление французов, когда русские за один присест в придачу к хорошим закускам съели всю форель и выпили все запасы коньяка, которые были в ресторане. На следующий день для каждого члена нашей передовой группы был резко сокращен рацион питания. Что же касается спиртного, то пришлось довольствоваться только пивом» (84). Чувствуется в этом рассказе некая гордость за свое гусарство, и даже кавалергардство, дескать, не дали спуску французишкам. Но я не вижу в этой истории ничего смешного – обычное мародерство, впитавшееся в кровь, тотальное бескультурье, даже на уровне Кремля.

Туда же и творческая интеллигенция: «Мы летим в роскошном, комфортабельном самолете из Афганистана в Ливан. Я такой внутренней отделки никогда не видела. Возвращается из туалета Лучко, слегка обалдевшая: «Слушай, там такое творится – с ума сойти можно! Все перламутровое, розовое, крахмальные салфетки разного цвета, кресло вертится… Там такие кремы, такие лосьоны! Беги туда, наши кремы выброси, а их положи». «…Кинозвезда Советского Союза  ворует в самолете лосьоны!» – с горестью восклицает Л. Смирнова (85). А не воровать никак нельзя было? Но желание привезти что-то «оттуда» сильнее даже чувства самосохранения: «Помню, во время первой поездки по Америке суточные у нас составляли всего девять долларов, и Толя (Анатолий Кашепаров, исполнитель легендарной песни «Вологда» К. К.) почти ничего не ел…  на одном из концертов он упал в голодный обморок» (86).

Наплевательское отношение власти к запросам нового городского населения привело к тому, что всему миру стала очевидна несостоятельность Советского Союза, как образца для цивилизованной жизни. Его претензии на руководство незападным миром оказались необоснованными вследствие малой привлекательности строя мелких привилегий и глубинного провинциализма ее партийно-служилой элиты. Даже ближайшие союзники такие, как, скажем, Болгария, в 1980-е годы уже не хотели имитировать советское общество с его культурно-эмоциональными атрибутами. Беда (а позднее – вина) России заключалась в том, что ее элита не сумела подняться над примитивно глотательными инстинктами, не сумела создать экономику, систему духовного воспроизводства, культуру, образ жизни, достойные подражания, не менее привлекательные, чем западные. Были существенные достижения, но не они определяли восприятие строя его собственным народом. Да, СССР входил в десятку стран с наилучшим уровнем питания (7-е место в1990 г.). Имея  6% населения Земли, СССР производил, по разным оценкам, 13 — 16% продовольствия. Средняя продолжительность жизни в 1989 году – 32 в мире. А сейчас?

Но при этом наше Отечество с 1920-х годов оставалось страной вечного дефицита и очередей, которые власти могли разогнать лишь на короткое время и лишь в одном городе. А. Козлов с усмешкой вспоминает титанические усилия власти создать витрину социализма, сравнимую с Западом: «Перед началом Олимпиады прошел слух, что во время этого мероприятия в Москву будет завезено множество дефицитных товаров, одежда, обувь, продукты питания, чтобы, не дай бог, иностранцы не увидели наших пустых полок. Люди начали копить деньги, чтобы хоть немного «прибарахлиться». Но ничего особенного не произошло. Иногда, действительно, где-то неожиданно «выбрасывали» какие-нибудь сапоги или кофточки. Тогда в это место моментально слеталось множество людей, образовывались очереди, которые тут же разгонялись, чтобы не позорить столицу, а продажа дефицита приостанавливалась» (87).

Последняя вспышка активности перед началом перестройки, получившая название андроповщины,  – дикая и варварская попытка кнутом снова погнать уставшую страну вперед. Как ни странно, в ней все-таки была воплощена некая надежда части партийно-государственного аппарата навести порядок на собственной земле. Но этого уже никто не хотел – ни народ, ни интеллигенция, ни вконец разложившаяся власть. Нагибин пишет в своем дневнике после смерти Андропова: «Странное состояние: ни скорби, ни злорадства, ни сожаления, ни надежд. Конечно, Андропов хотел что-то сделать: навести хоть какой-то порядок, изменить безобразное отношение к труду, к своим обязанностям, хотел пробудить чувство ответственности и стремление к новому, лучшему. Он не преуспел в этом, да и не мог преуспеть. Нельзя перестроить жизнь гигантской запущенной, разложившейся страны с помощью одних постановлений да ужесточения режима. Он решил «дать нам волю», опираясь только на КГБ. Что и говорить, мощный союзник, великий рычаг прогресса, но одного этого мало» (88).

Безальтернативность западного пути развития, а значит и восприятие собственного опыта исключительно в негативном контексте, стало религией поздней советской интеллигенции. Ее апостол, писатель А. Солженицын говорил тогда В. Каверину: «Я убежден, что Советский Союз неизбежно вступит на западнический путь. Другого пути ему нет!» (89) Это мнение стало верой, догматом, революционным фанатизмом: «Теперь до меня доходит, что конфликт между мной и эпохой заключался отнюдь не в том, что я была человеком Запада, а все остальное принадлежало советской действительности и тяготело к большевизму, а как раз в том, что я была законченной  большевичкой, а так называемая застойная действительность – сытая, вялая, более частная, чем общественная, тяготела к Западу гораздо больше, чем я…. Середины для меня быть не могло. Все или ничего! Раз капитализм для них табу, значит, даешь капитализм!», – признается В. Новодворская (90).

Сытость закончилась вместе с окончанием потока нефтедолларов, и, проснувшиеся от голодного урчания в животе, массы очередной раз запросили «волю» и «справедливость». Хотя был не голод, а нехватка, и при разумном ведении хозяйства, страна, несомненно, с нею бы справилась. Но лимит терпения народа оказался исчерпан – дефицит образов оказалось сложнее восполнить, нежели дефицит продуктов. Легче всего оказалось пробудить старые, уже имевшие место в отечественной истории стереотипы и мифы, основным производителем и потребителем  искони которых являлась отечественная интеллигенция. Бессильная ярость многих десятков лет молчания 1920 — 1970 годов, отсутствие шансов на допуск к политической сцене, ограничение пользования печатным станком, фактическое неучастие в определении судьбы народа – не могли не вызвать пароксизм отчаянной неприязни к партократии. Но это лишь отчаяние интеллигентов, которые много шумят, а реальные вопросы решают другие, которые к тому времени уже набрали серьезный вес и которые тоже  хотели кардинальных перемен.

 

X.

 

«Раз в стране бродят какие-то денежные знаки, то должны  же быть люди,  у которых их много», – говорил Бендер. В 1960-х годах ХХ века в СССР практически не было «черного рынка» и теневой экономики, ее обороты в это время оцениваются всего в 5 млрд. рублей. К концу 1980-х годов эти обороты возросли в десятки раз, они составляли по разным оценкам, от 100 до 250 млрд. рублей – 15–25% национального дохода (91). В принципиально распределительной системе этот процесс не мог идти без участия главного регулятора потоков – партийно-хозяйственной номенклатуры.

Симптомы разложения партийной верхушки мы наблюдаем все время пребывания коммунистов у власти, даже, несмотря на лютые чистки. Еще в сталинские времена партийные органы и органы госбезопасности заваливали своего вождя компроматом друг на друга, и при желании он мог бы их всех стереть в порошок. Не сомневаюсь, что подобное желание его порою и охватывало. А какова еще может быть реакция после чтения, например, такого документа:

«Сов. Секретно. Министерство Государственной Безопасности.

Государственной Важности.

Члену Политбюро ЦК ВКП(б), маршалу СССР

15 мая 1949 года.

т. Л. П. Берия.

Международный отдел ЦК ВКП(б) через Управление Делами ЦК в феврале текущего года, используя нелегальную агентуру, открыл ряд крупных счетов в Швейцарских банках на вымышленные фамилии-псевдонимы. Для открытия депозитов использованы золото, драгоценные камни и платина, вывезенные из СССР, Германии и Чехословакии с грузами, спецназначенными в качестве безвозмездной помощи коммунистическим партиям стран Восточной Европы… Установлены фамилии-псевдонимы владельцев счетов.

Климов Владлен Николаевич – 800 тысяч швейцарских франков.

Николаев Иван Федорович – 500 тысяч швейцарских франков.

(И далее еще семь фальшивых фамилий)… Как показала проверка, все перечисленные лица являются работниками ЦКК при ЦК ВКП(б)…

Климов Владлен Николаевич является псевдонимом тов. Шкирятова Матвея Федоровича…

Подпись: В. Деканозов. Пометка Берии: “Доложить на политбюро”» (92).

Что было дальше – неизвестно. Но если Сталину еще удавалось с помощью чисток и лагерей держать соратников на цепи, то с наступлением хрущевской оттепели и брежневской безнаказанности процесс принял лавинообразных характер[22]. Лидер коммунистического Китая Мао Дзе Дун в беседе в Пекине с иностранными журналистами осенью 1964-го прогнозировал: «К власти на местах в СССР после 1953-го пришли националисты и карьеристы-взяточники. Покрываемые из Кремля. Когда придет время, они сбросят маски, выбросят партбилеты и будут в открытую править своими уездами как феодалы и крепостники…» (93)

Можно вспомнить нашумевшее в свое время и показательное для позднебрежневской эпохи дело Медунова. Руководимый им Краснодарский край оказался транзитной зоной многомиллионной валютной операции по тайной продаже за границу черной икры в банках из-под тихоокеанской селедки. Нити отчетливо вели в Москву в кабинеты министров, а оттуда – в Кремль. В доме Медунова  в Краснодаре  проводится обыск. Четыре  контейнера конфискованных  ценностей доставляют в Москву. Медуновское дело раскрутило такую преступную сеть по всему  Союзу, что пришлось арестовать полным составом все Министерство мясомолочной и плодоовощной  промышленности. Одним махом были арестованы директора ликероводочных заводов. В Ленинграде у директора одного из таких заводов при обыске, помимо наличных и золота, было обнаружено 8 тысяч бутылок с коньяком различных марок. В Москве арестовывается министр рыбной промышленности Ишков и его заместитель Рыков. При обыске у каждого обнаружено более 6 миллионов рублей и более миллиона долларов. Был арестован начальник Управления торговли Москвы – Трегубов со 130-ю своими сотрудниками. Их взяли по  показаниям ранее арестованного и позднее расстрелянного директора московского «Елисеевского» гастронома – Соколова.  В Москве арестован директор и 17 сотрудников овощной базы Дзержинского района. Хищения на 300 тысяч. Директор расстрелян. В Белокаменске схвачен  директор «Межколхозстроя», похитивший 200 тысяч рублей и построивший себе двухэтажный каменный дом. Расстрелян. На московском заводе по переработке вторичного сырья  драгметаллов обнаруживается хищение золотой и серебряной стружки на миллионы рублей. Директор, главный инженер и главный технолог расстреляны. На Кишиневском заводе по производству сахара  обнаружено хищение на четыре миллиона рублей. Директор, его заместитель и главный технолог расстреляны (94).

Большинство из них считало себя вполне порядочными, законопослушными гражданами, вынужденными немного «ловчить». Однако по оценке советских правоохранительных органов, деятельность 10 млн. граждан находилась в явном противоречии с уголовным законодательством; таким образом, они являлись профессиональными преступниками. Эти, спаянные общей опасностью люди, находились в остром конфликте с законом и были кровно заинтересованы в радикальном уничтожении преследующей их Советской власти именно как социального строя.  Те, кто сформировал какой угодно капитал, будут кровно заинтересованы в его вывозе из страны и вложении в мировую экономику. Это была готовая и многотысячная армия для баррикад – кадры будущей буржуазной революции.

Развращенная номенклатура, теневая экономика и находящиеся в тесной связи с ней коррумпированные правоохранители. Вот истинные властители экономики СССР на последнем этапе его существования. Крохи с барского стола доставались и инженерам человеческих душ – они воевали с цензурой, а не с блатом, ибо сами входили в систему распределения благ от государства – загранпоездки, высокие гонорары, доступ к начальственному телу. «Обед был великолепен: с лососиной, сигом и т. п. Вместо счета директриса вспенила шампанское в продолговатых бокалах и сердечно поблагодарила «мусоров», что они не забывают ее скромного гостеприимства», – описывает Нагибин очередной званый ужин (95).

Либеральная интеллигенция дала этой толпе новых буржуа лишь некую идеологию (видимость идеологии), в которую она вполне искренне верила, ибо за ней стояли интеллектуальные авторитеты Запада, отечественные «совести нации», столетние традиции русской интеллигенции. Она зазывала запутавшихся советских правителей в манящие капиталистические дали и снова, как в начале ХХ века, подстрекала грабить награбленное. В перестроечном журнале «Огонек» и доныне известный публицист В. Костиков открытым текстом разъяснял самым тупым прелести нового порядка вещей: «Уровень жизни номенклатуры теснейшим образом связан с уровнем жизни в стране: в  убогой, дефицитной экономике ущербно и материальное существование номенклатуры. Оно кажется завидным лишь из окна хрущевской пятиэтажки. И в этом смысле умному, критически мыслящему новому поколению номенклатуры также по пути с перестройкой…  Только вместе с перестройкой экономической и политической  системы номенклатура может обрести материальное и  нравственное достоинство  (выделено мной – К. К.) и уважение» (97). Яснее не выразишься. Номенклатура зазывалась на пир. В качестве основного блюда – социализм и его государственность.

В ход пошли апробированные рекламные технологии, уличный энтузиазм дезориентированной толпы, национальные противоречия и открытая фальсификация. Когда интеллигент видит «святую цель», он легко идет на нарушение моральных норм ибо, главное – «убить дракона». Так, приближенный к Горбачеву академик А. Аганбегян утверждал везде, где мог, будто в СССР невероятный избыток тракторов, что реальная потребность нашего сельского хозяйства в 3 — 4 раза меньше их наличного количества. Это доказательство «абсурдности плановой экономики» охотно тиражируется перестроечными СМИ и становится важной мифологемой общественного сознания. А на деле на1000 гапашни в1988 годув СССР было 12 тракторов, а в РСФСР 10,5. В 10 раз меньше, чем в ФРГ и в 40 раз меньше, чем в Японии. Даже в 7 раз меньше, чем в Польше! По советским законам Аганбегян как должностное лицо совершил уголовное преступление. Но ему даже морального упрека никто из демократов не сделал (98).

Каково же было удивление новых революционеров,  когда очень скоро они столкнулись с реалиями настоящей, а не выдуманной ими капиталистической действительности. Смешная деталь: когда диссиденты встречались с Рейганом в Москве, в течение полутора часов сотрудники американской секретной службы США бесцеремонно досматривали приглашенных на это мероприятие. Такая процедура доступа вызвала возмущение со стороны приглашенных и значительно задержала начало встречи с президентом США. На ней наши диссиденты выразили Рейгану свое негодование, заявив, что они пришли на встречу с ним как лучшие друзья, просить у него защиты, а к ним отнеслись с недоверием. Обиделись, значит… «А ему – не шибко тут, мол, выйди из дверей», – В. Высоцкий, если кто запамятовал.

Сначала был шок – как, мы же светочи! А потом ничего, смирились: «Вообще-то жизнь у американцев, на мой вкус, очень скучная. Там можно отдыхать, но жить… Там нет понятия – друг. Там все связано с деньгами. Единственная цель – накопление денег, все оправдывают слова “бизнес есть бизнес”», – это солист легендарных «Песняров» Л. Борткевич грустит об отсутствующей на Западе духовности (99). Ничего нового, все эти родовые пятна буржуазного общества были описаны задолго даже до Октябрьской революции: «Каждый, следуя общему неудержимому течению, стремится к богатству и мечтает разбить встречаемые препятствия. На почве самого мрачного равнодушия к общим интересам и доктринам личный эгоизм превзошел всякий предел. Богатство сделалось целью, преследуе­мой всеми, и из-за нее забывается все остальное», – Гюстав Ле Бон о современном ему капитализме (100). А можно вспомнить вообще эпоху великих географических открытий и занесенный в Европу сифилис, «который заставил европейцев от человеческого веселья перейти к освященному церковью фанатичному накоплению денежных знаков, и возвести деньги в культ, во благо Господне… И сегодня все мы «вынуждены крутиться как белки в колесе, производя, производя, производя… И печалясь по поводу низкого валового продукта государства, и ликуя, если он вдруг повысился. А все из-за сифилиса» (Э. Лимонов) (101). Более подробно, если хотите, к Максу Веберу, его работе «Протестантская этика  и дух капитализма».

Интеллигенция, к своему изумлению, снова оказалась на привычном месте прислуживающего у стола, за которым пировали все те же лица  из социалистического прошлого – комсомольские работники, заслуженные воры и находящиеся с ними в договорных отношениях  правоохранители. Только вопросов к строю это мало вызывает. «Приватизация» как рецепт всеобщего счастья, «эффективный собственник» становится панацеей от всех бед.

В свое советское время Бендер страдал от отсутствия почтения к его капиталу: «Начальник станции не брал под козырек, что в былые времена проделывал перед любым  купчиной с капиталишком в пятьдесят тысяч, отцы города не приезжали в гостиницу представляться, пресса не торопилась брать интервью и вместо фотографий миллионеров печатала  портреты каких-то ударников, зарабатывающих сто двадцать рублей в месяц». Теперь это в прошлом. Гонки с США закончены, а вместе с ними ушел в прошлое и культ героев труда, вернулся культ денег. Больших планов уже нет. Вдова милейшего академика Сахарова Е. Боннэр успокаивала: «Россия может пpевpатиться в государство вроде Перу или Гватемалы». А что такое Гватемала? Страна с населением 3 млн. человек, где только за 1980-е годы убили без суда и следствия 100 тысяч крестьян. В пересчете на Россию это было бы пять миллионов убитых (102).

Сегодня даже самые большие идеологи либерализма (скажем, Йельский профессор Доминик Ливен) исходят из безусловной для них аксиомы полного краха либерализма в современной России. Ливен твердо и определенно утверждает, что, если президенту В. Путину не удастся на основе своей огромной (пока) популярности осуществить хотя бы некоторый прогресс, если Москва и Петербург останутся островами «среднего класса» в нищей стране, если преобразования завершатся пиром плутократии, то прежний «социалистический мир» усилиями либералов просто выстроится в хвосте «третьего мира».  Во многом,  он уже там.

В. Кожинов: «В наше время масса «экспертов» твердит, что СССР не являлся «нормальной» страной. Но, даже соглашаясь с такими «приговором», недопустимо забывать, что, скажем, за последние два столетия именно Россия сокрушила две (а больше и не было) мощнейших военных машины, претендовавших на мировое господство и довольно легко покоривших «нормальные» страны; что Россия сотворила высшие, сопоставимые с чем угодно ценности в сфере литературы, музыки, театра, искусства танца; что она первой в мире вышла в космос, и создала первую АЭС, и т. д. и т. п. Словом, «ненормальность» не помешала России, а потом и СССР, быть одной из величайших стран мира…» (103)

Эту страну, при всех ее недостатках, и предала элита государства, жертвы народа в 1920 — 1930-е годы оказались напрасными. Советский Союз умер, а вместе с ним умер и феномен советской интеллигенции. Она хотела свободы, и ее освободили – от ответственности, и от власти. Мудрый Шульгин в разговоре о сущности власти (еще в 1974 году) заметил: «Власть – она одна, и ее, матушку, делить с кем-либо негоже. Слишком драгоценный дар, нельзя было ее распределять по партиям… А многопартийность… да мало ли о чем болтают на перегонах между политическими станциями? Пустые разговоры для простодушных» (104). Ну что тут добавишь?



[1] Подобную практику уже в наши дни я видел в Египте, в Александрии. Люди живут прямо в подъездах домов  бывшей европейской части города.

[2] Все  это  великолепие  разбивалось  о  маленькую  бумажку, прилепленную к входной двери магазина: ШТАНОВ НЕТ

     Фу, как грубо, сказал Остап, входя, сразу  видно, что провинция. Написала  бы, как пишут в Москве: “Брюк нет”, прилично и благородно. Граждане довольные расходятся по домам.

 

[3] Поэма В. Маяковского «Облако в штанах».

[4] Как вышеупомянутую модельера Н. Ламанову, бывшую «поставщицу Двора Ея Императорского величества», согласно советской классификации «кустаря, имевшего по найму двух мастериц».

[5] Символично, что еще весной 1925 года ректором Московского университета был назначен ни кто иной, как будущий палач ленинской гвардии А. Вышинский.

[6] Основана  в 1923 году по инициативе Платона Михайловича Керженцева, как мы помним, одного из гонителей Булгакова.

[7] lib.ru/MEMUARY/SHKLOWSKIJ/eshelon.txt?format=_with-big

[8] Вышеозначенные заключения великий ученый развил в последнем томе своего «Трактата о социологии», крупного труда, на который ушло 35 лет.

[9] Вилли Вольфзангер, «Беспощадная бойня Восточного Фронта», mobooka.ru/?tp=book&path=В/ВО/…/Вольфзангер

[10] Причем, треть военной промышленности СССР базировалось на Украине.

 

[11] Последнее обстоятельство хорошо понимали власти. Секретариат ЦК на заседании 27 мая 1946 года рассмотрел вопрос «О политической работе среди демобилизуемых из Вооруженных сил СССР». Выдвигалось требование особого внимания к воинам, местные партийные и советские органы были обязаны организовывать им по прибытии домой торжественные встречи, обеспечивать их жилплощадью, вовлекать в общественно-политическую жизнь, выделять бесплатную подписку на центральные газеты «Правда», «Известия», «Комсомольская правда» и др. (55).

 

[12] по другим сведениям, книги о русских инженерах, написанный его тестем – академиком А. Крыловым, крупнейшим инженером-кораблестроителем.

[13] Молотов: «Помню, еще, когда Раковский не был троцкистом, он, имея большой опыт по Румынии, выступал в печати и на собраниях за всемерное развитие посевов кукурузы. Хрущев правильно ратовал за кукурузу, но не соблюдал научные требования в районировании, возможности и целесообразности ее насаждения» (64).

[14] Расходы по некоторым другим компартиям на середину восьмидесятых годов:  Компартия  (далее – КП) США –     2 000 000 долларов,  КП Финляндии – 1 800 000 долларов, КП Португалии – 1 000 000 долларов,. КП Греции – 900 000 долларов,  КП Израиля – 800 000 долларов,  КП Чили – 700 000 долларов, КП Ливана – 500 000 долларов,. КП Венесуэлы – 500 000 долларов, КП Индии – 500 000 долларов, КП Италии – 500 000 долларов,  КП Дании – 350 000 долларов, КП Перу – 350 000 долларов,  КП Сальвадора – 400 000 долларов, КП Аргентины – 400 000 долларов,  КП Бразилии – 330 000 долларов, АКЭП (Кипр) – 300 000 долларов,  КП Испании – 300 000 долларов, КП Ирака – 400 000 долларов, КП Австрии – 250 000 долларов, КП Сирии – 250 000 долларов, КП Египта – 230 000 долларов (71).

 

[15] Г. Сысоев:  «Сегодня статистика FAO информирует, что уровни потребления продуктов питания на «голодающей» Кубе и в «сытой» Украине очень близки. Например, по тому же мясу. Среднестатистический кубинец съедает в год32 кг, украинец –36 кг, а грузин – менее30 кг. Так почему демократическая пропаганда внушает нам, что кубинцы голодают, а мы и грузины – нет?» (72)

[16] С развалом Союза наша экономика перестала быть самодостаточной. Например, хлопка у нас нет и не будет, даже при восстановлении Союза. Поливные земли Средней Азии в связи  с ростом населения заняты сейчас под продовольственные культуры.

[17] Здесь и далее http://www.from-ua.com/kio/bd12bf8fe4c32.html

[18] И не просто западным, а именно европейским или американским, то есть наивысшей пробы.

[19] Дело доходило до анекдотов. Очень тяжело давались режиссеры Л. Гайдаю не трюковые или комбинированные съемки в фильме по пьесе Булгакова «Иван Васильевич», а сцены царского пира. Режиссёр требовал, чтобы вся еда была настоящая, а не бутафорская, но в бюджете картины не были заложены расходы на это. Тогда Леонид Гайдай был вынужден за свой счёт изыскивать дефицитного осетра и прочие деликатесы, потратив 200 рублей – весьма немалую по тем временам сумму. Вот такими усилиями и создавалась картинка настоящего дореволюционного  изобилия.

 

[20] Наоборот, нефтедоллары создали дополнительные внешнеполитические проблемы. А. Паршев: «С появлением советской нефти и созданием экспортных возможностей обозначились два интереса: Запада и групповой интерес советского госчиновника-нефтеэкспортера. Осуществлению этих планов мешал только Союз. Противостоять этим клещам, возможно, было реально – если бы хоть кто-то понимал, что происходит» (78).

[21] Е. Либерман по результатам исследований сформулировал предложения по реформе хозяйственного механизма социалистической промышленности, которые подал в виде докладной записки в ЦК  и изложил в статье «План, прибыль, премия», опубликованной  в газете «Правда» от 9 сентября1962 г. Считается «отцом» экономической реформы середины 1960-х годов.

[22] По самым  скромным оценкам, члены  семьи Л. Брежнева только за последние три года его правления получили в виде прямых взяток деньгами и подношений драгоценными камнями, мехами, предметами антиквариата и похищенными из музеев ценностями на общую сумму:

Брежнева-Чурбанова и Галина Леонидовна – 3,1 миллиона  рублей и 600 тысяч долларов;

Брежнев Юрий Леонидович – 3,4 миллиона рублей и 450 тысяч долларов;

Брежнев Яков Ильич – 1,4 миллиона рублей и 500 тысяч долларов (96).

 

на сайте супер гдз 7 класс решебник русский 4 скачать гдз по немецкому решебник рус 8 класс решение задач интернет решебник по математике бесплатное решебник татар теле 2 класс английский решебник карпюк алла несвит 5 класс решебник гдз пименова решение задач по математике зубарева учебник по русскому гдз гдз тут класс 7 афанасьева решебник задачи гдз тут гдз по химии класс рудзитис решебник по алгебра 7 класс решебник 2011 гдз голицынский решебник по обж 11 класс здесь здесь sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap
ссылка sitemap