К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 10

10. С Христом за пазухой

 

I.

 

Для понимания глубинных процессов, происходящих вокруг, необходимо иметь представление о менталитете народа, о его исконных смыслах, продиктованных самой организацией его жизни. А она продиктована сложившимися условиями выживания на той или иной территории. Экономическая жизнь народа –  в суровых условиях нашей далеко не курортной территории – подразумевает совместные усилия для выживания, коллективизм, как фундамент крестьянской общины. Православие оказалось как нельзя лучше приспособлено к тому, чтобы стать идеологической догмой, освящающей эти устои, а потому пустило глубокие корни в крестьянской среде. Индивидуализм, личное обогащение, с которым воевали большевики, противоречат не только патриархальным экономическим устоям русской деревни, но и православной церковной традиции.  Православная нравственная парадигма лежит в основе всего нравственного комплекса русского человека, и революция, провозгласившая своим идеалом высшую «справедливость», для него стала сродни божественному промыслу.

Хотя христианская религия и социальная религия в начале ХХ века конкурировали в России на одном, как бы выразились сейчас, электоральном поле, они тесно взаимосвязаны. Архетип коллективистского социализма и мечта о грядущем «золотом веке» вышли из раннего христианства, и пропагандировала их определенная секта, называвшаяся «интеллигенцией». Н. Бердяев отмечает в своем труде «Истоки и смысл русского коммунизма» эту важнейшую связь: «Религиозная формация русской души выработала некоторые устойчивые свойства: догматизм, аскетизм, способность нести страдания и жертвы во имя своей веры… В силу религиозно-догматического склада своей души русские всегда ортодоксы или еретики, раскольники, они апокалиптики или нигилисты. Русские ортодоксы и апокалиптики и тогда, когда они в ХVII веке были раскольниками-старообрядцами, и тогда, когда в ХIХ веке они стали революционерами, нигилистами, коммунистами. Стрyктyра души остается та же, русские интеллигенты революционеры унаследовали ее от раскольников ХVII века» (1).

В борьбе за новый общественный уклад и нового человека столкновение большевизма и церкви оказалось неизбежно – тоталитарное государство подразумевает единую идеологию. При этом, перед революционерами, самими исповедовавшими принципы коллективизма, стояла задача направить вековые инстинкты народа в нужное им русло. Иначе говоря, воспользоваться духовными ресурсами народа ради достижения конкретных материальных целей. Ведь коллективное верование имеет ту огромную выгоду, что оно соединяет все индивидуальные маленькие желания в одно целое, заставляет народ действовать, как действовал бы один человек. По справедливости можно сказать, что великие исторические эпохи – это именно те, когда устанавливалось какое-либо общее верование.

Политические убеждения  человека – это во многом вопрос его веры в то, что тот  или иной путь развития  страны лучше для граждан и государства. Разумеется, я не говорю о тех политиках, которые меняют убеждения ежеминутно, в зависимости от конъюнктуры, но о настоящих целеустремленных лидерах. Гюстав Ле Бон: «Социализм, может быть, восторжествует на короткое время, главным образом, благодаря своим проповедникам. Одни лишь они, эти убежденные люди имеют рвение, необходимое для создания веры – этой магической силы, преображавшей в разные времена мир. Они умеют искусство убеждать, искусством одновременно и тонким, и простым, законам которого ни в каких книгах выучиться нельзя. Они знают, что толпа ненавидит сомнения, что она принимает только крайние чувства: энергичное утверждение или такое же отрицание, горячую любовь или неистовую ненависть. Они знают, как возбудить и развить эти чувства» (2).

Во многом большевики были именно такими – фанатичными в убеждениях и  искренними в вере, что построение нового общества лишь вопрос ближайшего будущего. Их уверенность передалась народу и породила уникальный феномен энтузиазма строительства социализма в первые годы его существования. Но реформация заканчивается успокоением, а революция – стагнацией и вырождением дорвавшихся до власти лидеров. Там появились «жирные попы», тут «комиссары», которые идею осуществления новой жиз­ни на земле подменили бесконечной борьбой  за  власть, водкой или  увлечением балеринами.

Разумеется, на первом этапе революции полностью разделить народные представления о счастье, «божьем царстве» и перевести их в необходимую власти научную плоскость материализма никаким комиссарам не было под силу. И «народ» в данном случае не значит исключительно некое «дремучее» крестьянство. Рабочий класс (во многом, вчерашние крестьяне)  также тысячами нитей был связан с традиционной религией. Например, в 1925 годутолько 25% рабочих знаменитого Ижорского завода, близ Ленинграда, считали себя атеистами. А ведь это передовой пролетариат – опора и надежда коммунистов. В 1927 году, то есть спустя десять лет после революции и в разгар антирелигиозной кампании, в таком крупном городе, как Пермь, иконы имели 70% населения, не менее 30% совершали религиозные обряды, 22,4% посещали церковь (3).

Для достижения своих целей Советская власть пошла тем же путем, каким в свое время действовало христианство в эпоху своего проникновения на Русь, смешиваясь с местными обычаями и верованиями, впитывая языческие ритуалы и приспосабливая их под свои нужды. В русле устоявшихся традиций и привычек появлялись новые праздники – «Комсомольское рождество», «Комсомольская пасха» и даже свадьба стала «красной». Вот текст билета на «комсомольскую пасху» 1924 года: «На Фонтанке, 44, в 7 часов в клубе «Старой и Молодой Гвардии» комсомольцы нанесут последний удар по религии. Ты должен быть с нами!». И там же частушка: «Эх ты, яблочко, катись, ведь дорога скользкая, подкузьмила всех святых пасха комсомольская» (4).

Вошли в моду «октябрины», заменившие прежние крестины. Вместо старого слова «нарекли» появилось новое – «озвездили». Может, потому мы все такие, прости Господи, призвезденныеJ На «октябринах» даже, случалось, ребенка зачисляли в члены профсоюза или кандидатом в комсомол, на манер былого зачисления  малолетних дворян на царскую службу.

Фанатичные – а по сути религиозные – убеждения первых поколений рядовых революционеров-сектантов принимали самые причудливые формы, что великолепно описано А. Платоновым в его «Чевенгуре» и «Котловане». Руководящие же коммунисты, набравшиеся опыта во время революции и Гражданской войны, имели уже вполне профессиональное представление о пропагандистской работе. Утрамбовывая страну под необходимую им идеологию, коммунисты планомерно меняли знаковую и символическую среду общества, переименовывали не только города, приступили даже к переименованию людей. Тоже, между прочим, важный фактор установления новых культурных традиций. Альтернатива старым святцам, но, по сути, та же подсказка малограмотным родителям «правильного» сакрального имени, еще один признак  вытеснения церковного влияния коммунистическим. Так, в 196 году вышел календарь, в котором  перечислены рекомендуемые имена для новорожденных младенцев: Троц, Бакун, Луначар, Черныш, Ульян, Солидар, Володар, Лавуа (от Лавуазье), Сен (от Сунь Ятсена), Молот, Рабфак, Проф, Нэп. Для девочек: Протеста, Револа, Декрета, Энгельсина, Совдепа, Металлина, Пролеткульта, Цика. К. Чуковский описывает показательный для тех времен случай: «Подошел к нам М. Ильин. Рассказывает анекдоты. Недавно к его знакомому советскому доктору привезли девочку Марию Антуанетту (!!?).

– Почему вы назвали ее Марией Антуанеттой? – спросил он у ее матери.

– А я увидела в календаре строчку: “Казнь Марии Антуанетты” и решила, что она революционерка была» (5).  Так что обряд имянаречения новорожденных из “Собачьего сердца” ни в коей мере преувеличением не является. Более того, девочкам еще достались от Швондера нормальные имена – Роза (в честь Розы Люксембург) и Клара (в честь Клары Цеткин).

Изобретательные Швондеры всех мастей всегда хотели изменить нас на свой вкус. Сегодня, например, правит Швондер в шароварах. Но суть остается той же – используя старые, устоявшиеся стереотипы и народные пристрастия, трансформировать их в новые, необходимые управляющей элите. Зашоренным народом легче править.

 

II.

 

Христианство в России переживало глубокий кризис еще до революции. Подчиненное положение церкви в отношении к монархическому государству, утеря соборного духа, низкий культурный уровень духовенства – все это имело роковое значение. Не имелось в России организующей, духовной силы, могущей сплотить народ вокруг высших духовных ценностей государства. Церковь потеряла определяющую роль и в народной, и в интеллектуальной жизни страны. Закат церкви казался закономерным, и только фрондерство части несогласных с Советской властью интеллектуалов да народные традиции некоторое время удерживали ее в  качестве участника послереволюционных процессов. Но «красная» прогрессивная интеллигенция  не могла простить церкви ее идеологической поддержки белому движению в прошлом, а сейчас церковь мешала им монопольно владеть душой народа. Да и церковники испытывали мало симпатий к новому строю[1]. А значит – неумолимый жребий был брошен.

В середине 1920-х, еще делая уступки народному сознанию масс, крупные церковные праздники числились нерабочими днями и отмечались в большевистской России почти официально. Например, в 1925 году на 18 праздничных дней все еще приходилось 10 религиозных. Однако Советская власть активно продвигала свои «красные дни» и постепенно переносила акцент на празднование модернизированной частью общества именно своих дат. В списке пролетарских дат, кроме идеологически нейтрального Нового года, тогда значились: День смерти Ленина (22 января), День падения самодержавия (12 марта), День Парижской коммуны (18 марта), Дни Интернационала (1 — 2 мая), Дни Пролетарской революции (7 — 8 ноября). Все эти дни, как правило, отмечались массовыми демонстрациями рабочих. Одним из важных направлений работы стало отваживание народа от Воскресения, основного церковного дня недели. Пример лозунга, увиденного в Москве французским путешественником: «Все за непрерывную рабочую неделю! Упраздним воскресенье – день попов, пьяниц и лентяев!» (6)

Менялся строй, властная элита, общественные отношения… Церковь в ее старом понимании становилась мощнейшим тормозом задуманных преобразований, а ее огромное влияние на массы опасным  вариантом инакомыслия. Н. Бердяев справедливо указывает: «Коммунизм, не как социальная система, а как религия,  фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству, он претендует ответить на религиозные запросы человеческой души, дать смысл жизни!» (7) Столкновение с традиционной религией, бывшей одним из столпов прежнего режима, было неизбежным, значительная часть общества его хотела и к нему стремилась.

Не стоит забывать о революционном азарте огромного количества эмансипированных молодых людей, лишенных после Гражданской войны самого понятия о «преемственности поколений». Наоборот, они настойчиво стремились продемонстрировать свой классовый подход и свою особую историческую миссию, непохожесть и избранность, а потому легко становились исполнителями в антирелигиозных кампаниях. Комсомольцы 1920 — 1930-х годов испытывали к религии не более, чем презрение, они даже не считали ее верованием, так – суеверием. Но суеверием вредным, отвлекающим массы от главной заботы – построения царства справедливости на земле, а не на небе. Наука, возведенная в ранг религии, подразумевает непререкаемый авторитет совершающегося, ибо совершается оно согласно «законам мироздания», которые выше законов человеческих, не говоря уже о божеских. Такова была суть передовых на тот момент социологических и политологических учений Запада, внесенных на русскую почву образованным классом. Ради такой высшей математики и погибали (и погибают) сотни тысяч людей – букашек в масштабе «всемирных законов развития».

Руководила во многом безобразными антирелигиозными кампаниями созданная в 1922 году при ЦК РКП(б) секретная комиссия. Ее бессменным председателем был Емельян Ярославский (Миней Губельман). Здесь продумывались планы закрытия храмов, провокаций против священников, издания и распространения глумливой литературы. Ярославского при Сталине репрессировали – прикажете и по нему скорбеть?

С началом индустриализации борьба со священством и церковной организацией постоянно набирала обороты и закончилась откровенными погромами. До революции в Москве насчитывалось более 800 храмов, в 1936 году осталось лишь 36 церквей. Если в 1920-е годы насчитывалось около 60 тысяч священников РПЦ, то к 1941 году в церковной организации их осталось всего 5665 чел  (8).  Время идеологического двоевластия навсегда кануло в лету – так, во всяком случае, виделось большевикам. Вера в могущество человеческого разума, казалась, превозмогает божественное провидение. Но эта вера, в свою очередь, сама превращалась в религию. Поменялась социальная мода – верить в Бога стало не модно, модно было верить в Коммунизм и Социализм[2].

В действительности же вера народа оказалась весьма поверхностной – как в Христовы заповеди, так и в Марксовы. Скорее – это вера в сверхъестественное, в чудо, которое поможет выживать в сложных климатических  условиях с минимальными физическими затратами. Вера оказалась набором поведенческих парадигм. И это самое важное. Вера интеллигенции в глубинные народные нравственные силы, во всемогущество пресловутого Каратаева, также оказалась очередной лубочной нелепостью. Народ, особенно молодежь, хотел «воли» и вседозволенности, дозволенности всего.

Это находило отражение в общественной, в личной жизни, и даже сверхличной, интимной сфере. Вопросы функционализма человеческого тела, открытости половой жизни, стали важным  моментом в десакрализации таинства, понимания того, что человек и его тело принадлежит сам себе. Своей судьбой «сам человек и управляет», – как говаривал Иван Бездомный. А человеческая физиология тот самый наглядный и простой пример, который может убедить каждого через собственные ощущения.

Сексуальная революция 1920-х годов объективно расшатывала вековые устои, на которых  стояла патриархальная община – целомудрие, зависимость от одного партнера, влияние общественного мнения  на принятие  индивидуальных решений. «Религия, пытаясь примирить со скверной реальностью, уничтожала боевые порывы, принижала, сдавливала ряд телесных и общественных стремлений, сплющивая тем самым большую их часть в сторону полового содержания», – так писал в своей нашумевшей работе «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата» известный теоретик Арон Залкинд (9). Книга Залкинда имела широкий общественный резонанс. Ильф  и Петров ее наверняка знали, а потому в хрестоматийной связке фамилий «Палкин – Чалкин – Галкин и Залкинд» усматривается дополнительный  юмористический оттенок, заложенный соавторами. Впрочем, к «половым заповедям»  мы обязательно вернемся в следующей главе, посвященной феномену  советской любви.

«У нас религиозным усердием отличались только сектанты, всякие хлысты, трясуны, прыгуны, скопцы, частично староверы, а нормальные православные смотрели (и смотрят) на церковь только как на развлечение, праздники же для них – прямой повод налить морды без упреков жен и угрызений совести» (10). Присмотритесь вокруг – многое ли изменилось с той давней дневниковой записи Ю. Нагибина? Это по поводу происходящего сегодня церковного ренессанса. «Народ-богоносец», каким он представлялся в чаду воскуриваемых интеллектуалами фимиамов, после того, как развеялся дым пожарищ революции, оказался значительно проще, приземленней. Это разочаровало тех, кто раньше видел в нем неиссякаемый источник истины, но вдохновило индивидуалистов, тех, кто считает, что с народом считаться не стоит, а необходимо вести его за лидером (агентом влияния, мессией, духовным авторитетом, т. д. – нужное подчеркнуть). Раз так – то за рога – и в стойло! Хотя нужно отдать должное нынешней демократии: в отличие от ранне-коммунистической эпохи обработка нашего сознания преимущественно ведется мягкими технологиями внушения, а не массовыми расстрелами и взрывами церквей.

Впрочем, массовое разрушение храмов пришлось как раз на эпоху «демократа» Хрущева, а прагматичный Сталин предпочитал использовать церковную недвижимость с пользой. В бывших церквях размещались клубы, кинотеатры, школы, музеи (предпочтительно антирелигиозные),  кооперативы, библиотеки, столовые, колонии для беспризорных, общества политкаторжан и  склады (зерна, сена, инструментов, утильсырья и хлама). Почти первое, что видит Бендер в  захолустном городке, – приспособленная под склад церковь: «Из церковного подвала несло холодом, бил оттуда кислый винный запах. Там, как видно, хранился картофель.

Храм Спаса на картошке, – негромко сказал пешеход».

И это еще не худший вариант, поскольку оставлял надежду на сохранение архитектурного сооружения, а сколько было уничтожено церковного имущества – таки взорвано, растащено, переплавлено. Мы очень многим обязаны тем людям, которые сквозь равнодушие окружающих,  используя малейшие зацепки, сохраняли для грядущих поколений культурные ценности православной церкви, хотя нередко встречали ироническое отношение именно среди т. н. «передовой» интеллигенции. М. Пришвин в дневниках упоминает об одном из таких старателей: «Был у меня Алекс. Иван. Анисимов «завед. искусством» из тех, которые отмахиваются иконой от социализма, а самую икону из предмета культа превращают в музейную вещь» (12). Но в целом,  разграбление происходило при довольно равнодушном отношении основной массы интеллигенции, которая хорошо помнила роль священства при царе, моральное разложение духовенства накануне революции, распутинщину и пр.

Планомерное наступление на церковь подразумевало и распространение на священников и членов их семей всех ограничений, от которых страдали представители всех ранее привилегированных слоев. Детей из дореволюционных образованных классов ограничили в образовании, исходя из классовых приоритетов (хотя тому были и объективные причины – чрезмерное количество студентов в молодой республике). Студентов сократили на треть, маскируя реальную необходимость сокращения классовыми интересами. И первыми в черный список попали дети священников. В результате, знаменитый физиолог, Нобелевский лауреат Иван Петрович Павлов, преподававший в Военно-медицинской академии, подал в отставку: ему, «сыну попа», заявил он, преподавать в Академии не следует.

Учащиеся полностью охватывались атеистическим воспитанием. Лозунги эпохи: «Пионеры, бейте тревогу – ваши родители молятся богу», «Смерть куличу и пасхе», «Против церковников – агентов мировой буржуазии», «От поповской рясы отвлечем детские массы».  Переиначивались и замалчивались «неудобные» факты из жизни вождей, например то, что В. Ленин и Н. Крупская венчались в церкви[3].

Разумеется, в атеистической кампании активно принимали участие и деятели советской культуры. Особенно отличился Демьян Бедный (Придворов), сочинивший «Евангелие от Демьяна», довольно паскудную и пошлую агитку. И общественного резонанса все же добился – получил достойный ответ. В списках ходило стихотворение журналиста Н. Горбачева «Послание евангелисту Демьяну (Бедному)», редкий случай, когда компошлость получила достойный отпор со стороны интеллигенции:

«Ты сгустки крови у Креста

Копнул ноздрей как толстый боров,

Ты только хрюкнул на Христа,

Ефим Лакеевич Придворов…

А русский мужичок, читая «Бедноту», –

Где образцовый труд печатался дуплетом,

Еще отчаянней потянется к Христу,

А коммунизму «мать» пошлет при этом».

Список крамольного стихотворения изъят в двадцатых годах при обыске у  М. Булгакова. Можно с уверенностью сказать, что писатель, выходец из религиозной семьи, наверняка во многом был согласен с автором в своем неприятии разнузданной антицерковной пропаганды.  Недаром в первых строках романа отмечается, что неотесанный Иван Бездомный пишет именно антирелигиозную поэму. Собственно, с атеистической дискуссии начинается повествование «Мастера и Маргариты».

Но отмеченный нами протест Н. Горбачева (как и академика Павлова) для интеллигенции, по сути, единичен. Во-первых, как уже сказано, до революции свободомыслящая интеллигенция сама недолюбливала религию, а потому не особенно стремилась ее защищать, видя в разгроме церкви необходимый элемент эмансипации народа. Во-вторых, тех, кто все же осмеливался защищать священников, сами могли ожидать репрессий со стороны большевистской власти. «Во время кампании в защиту Сакко и Ванцетти (американских анархистов, позже казненных по приговору суда – К. К.) О. М. (Осип Мандельштам) через одного церковника передал на церковные верхи свое предложение, чтобы церковь тоже организовала протест против этой казни. Ответ последовал незамедлительно: церковь согласна выступить в защиту казнимых при условии, что О. М. обязуется организовать защиту и протест, если что-нибудь подобное произойдет с кем-либо из русских священников. О. М. ахнул и тут же признал себя побежденным» (13).

Вся отечественная интеллигенция смирилась с резким ослаблением влияния церкви. Она, во многом, считала это признаком прогресса. А ради «прогресса» образованные люди готовы простить многое.

 

III.

 

Еще задолго до революции Ф. Достоевский в «Дневнике писателя» предрекал: «Интернационал распорядился, чтобы европейская революция началась в России. И начнется… Ибо нет у нас для нее надежного отпора ни в управлении, ни в обществе. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать их в казармы, в стойла, зальют мир кровью, а потом сами испугаются…» Полагаю, что великий писатель был не сколько «пророком» в понимании какой-нибудь болгарской прорицательницы, сколь человеком, хорошо понимающим логику истории. Перед его глазами был пример Великой Французской революции, ею же вдохновлялись либералы-западники, а позже – большевики. А Французская революция  религию  не жаловала – и храмы закрывала, и священников  казнила. «Коммунисты любят подчеркивать, что они противники христианской, евангельской морали, морали любви, жалости, сострадания. И это может быть и есть самое страшное в коммунизме», – отмечал, в числе прочего, Н. Бердяев (14). Но чтобы якобинцев, наконец, потащили на гильотину, общество должно было достаточно устать от их безумств и испугаться. Собственно, тоже самое произошло и в СССР.

На ранних этапах  большевизма, когда  борьба с религией только  набирала обороты, кроме чисто силовых методов принуждения к атеизму комиссия Ярославского использовала полный арсенал т. н. «мягкой силы». Кроме литературы, в борьбе с религией власти задействовали  кинематограф, театральные постановки, выставки и карикатуры. В целях пропаганды использовались даже некие движущиеся конструкции; так, в витринах московских магазинов в рождественские дни 1929 года были установлены механизированные фигуры рабочих, спускающих с лестницы богов всех религий.

Естественно, в ходу соответствующая литература – распространение всех этих «безбожников», «забавных евангелий» и «забавных библий». Даже деликатнейший Илья Ильф не отказал себе в удовольствии сочинить и опубликовать «Рецензию на Библию»: «Наряду с блестящими местами есть идеологические срывы: например, автор призывает читателя верить в Б-га». Как обычно Илья Арнольдович остроумен. И в его дальнейшей работе в соавторстве с Е. Петровым антирелигиозная тематика занимает важное место. Более того, отрицательный персонаж – жулик Остап Бендер – набирает в глазах читателя положительные баллы, когда идет на конфликт с представителями религиозного культа: «Великий комбинатор не любил ксендзов. В равной степени он отрицательно относился к раввинам, далай-ламам, попам, муэдзинам, шаманам и прочим служителям культа.

– Я сам склонен к обману и шантажу, – говорил он, – сейчас, например, я занимаюсь выманиванием крупной суммы у одного упрямого гражданина. Но я не сопровождаю своих сомнительных действий ни песнопениями, ни ревом органа, ни глупыми заклинаниями на латинском или церковнославянском языке. И вообще я предпочитаю работать без ладана и астральных колокольчиков».

Модным стало сравнивать религию с наркотиком и алкоголем, мимо чего также не прошли соавторы: «Остап наклонился к замочной скважине, приставил ко рту ладонь трубой и внятно сказал:

– Почем опиум для народа?

За дверью молчали».

Сама крылатая фраза про «опиум для народа» не бендеровская, как ошибочно принято считать – афоризм принадлежит перу самого Карла Маркса («Критика гегелевской философии права»). В 1920-е годы афоризм взяли на вооружение воинствующие атеисты и он получила широкое распространение. Скажем, транспарант «Религия – опиум для народа» «украшал» Иверскую часовню на Красной площади. Великий Маяковский присоединял к религиозному дурману-опиуму еще и алкоголь:

Мы

пафосом новым

упьемся до́пьяна,

вином

своих

не ослабим воль.

Долой

из жизни

два опиума —

бога

и алкоголь!

[1929]

В документальном фильме его современника Дзиги Вертова «Симфония Донбасса» (1930 г.) с помощью приемов монтажа наглядно демонстрируется, что водка и религия суть одно и то же – они наследие проклятого прошлого, что они взаимосвязаны, что им не место в новом светлом обществе. Наряду с их активными потребителями, которые вызывают у кинозрителя почти физическое отвращение.

Фанатичная нетерпимость апологетов нового строя к тому, что «на Руси есть веселие», рождало своеобразную алкогольную фронду, опиравшуюся на народные и церковные традиции, ненависть к официозу и обычное презрение к общепринятым правилам поведения. Пить, губить  себя, лишь бы не отдавать свое тело и душу в пользование чуждому государству – погибаем, но не сдаемся. От безобразного пьянства Есенина до алкогольного самоубийства Ерофеева[4], причем протест последнего облачен не сколько в алкогольный дурман, но в форму религиозного просветления, что придает поэме «Москва-Петушки» глубокий духовный пафос: «… я создам коктейль, который можно было бы без стыда пить в присутствии Бога и людей. В присутствии людей и во имя Бога. Я назову его «иорданские струи» или «звезда Вифлеема». Алкоголизм как форма духовного просветления – это, пожалуй, удивительный феномен отечественной истории, нуждающейся в отдельном исследовании, о чем мы поговорим в следующей главе.

Беспрерывный прессинг давал свои результаты – религия зашаталась. Процесс медленнее шел на мусульманских окраинах, быстрее в центре, но он был неумолимо последователен и вообще грозил насильственным уничтожением религии как фактора общественной жизни. Отрыв огромной массы крестьянства от своих традиций, беспрерывная идеологическая обработка, разгром с помощью репрессий традиционных религиозных организаций приводил к тому, что страна становилась все более атеистической.

– Небо! – сказал Остап. – Небо теперь в запустении. Не та эпоха. Не тот отрезок времени. Ангелам теперь хочется на землю. На земле хорошо, там коммунальные услуги, там есть планетарий, можно посмотреть звезды в сопровождении антирелигиозной лекции…

Кроме прямых репрессий и использования «мягкой силы», одним из орудий борьбы с религией стало искусное разжигание противоречий среди самих церковных иерархий. Напомним, что в начале 1920-х годов крестьяне, которые получили землю, свою вековую мечту, большевикам симпатизировали и Советскую власть вовсе не отрицали. Между тем, традиционная церковь занимала к ней враждебную позицию. Как веяние времени (и не без помощи  ГПУ) в противовес ортодоксам появилась и быстро набирала популярность так называемая «живая церковь», расходившаяся с основной ветвью православия именно в вопросе идти или не идти за своей паствой по пути признания Советской власти.

Справедливости ради, надо отметить, что настоящая политизация церкви началась еще раньше, сразу после Февральской революции, когда народ воспринял мощный порыв к обновлению страны и через религиозное восприятие мира. В ряду общих реформ отделение церкви от государства, задекларированное превращение ее из государственно-бюрократического института в духовный авторитет, воспринималось позитивно и интеллигенцией, и народом.   Дневник М. Палеолога: «Воскресенье, 29 апреля1917 г. в понедельник Светлой недели, 16 апреля, я встретил недалеко от Александро-Невской лавры длинную вереницу странников, которые шли в Таврический дворец, распевая псалмы. Они несли красные знамена, на которых можно было прочитать: «Христос Воскресе! Да здравствует свободная церковь!» Или: «Свободному народу –свободная демократическая церковь»» (16). С другого боку, сами церковные иерархи активно включились в выборы нового Патриарха и связанные с этим интриги, обусловленные поддержкой тех или иных политических сил разных  кандидатов на главный  церковный пост.

Церковь оставалась значимым фактором общественной жизни и после захвата власти большевиками, которые вначале пытались использовать ее влияние на народ для утверждения своей легитимности. В декларациях «Живой церкви» утверждалось, что Советская власть осуществляет евангельские заветы: наиболее усердные «живоцерковцы» поспешили объявить РСФСР первым в истории примером «царства Божия на земле». Обновленцы (по-народному «живцы») добивались отмены Патриаршества и ратовали за меры по демократизации и большевизации церкви. Среди них такие новшества, как допущение женщин на должности священнослужителей и дьяконов (причем женщины-дьяконы, в знак коммунистической лояльности, облекались в красные ризы), перенос культовых действий от иконостаса к середине церкви, где воздвигался алтарь, похожий на трибуну, второбрачие для священников, на что и намекает жена отца Федора («алименты платят»):

Господи, – сказала   матушка, посягая на локоны отца Федора, – неужели, Феденька, ты к обновленцам перейти собрался?

 Такому направлению разговора отец Федор обрадовался.

А  почему,  мать, не перейти мне к обновленцам? А обновленцы что – не люди?

Люди, конечно, люди, – согласилась матушка ядовито, – как же: по иллюзионам ходят, алименты платят…

Наиболее заметной фигурой среди обновленцев стал питерский протоирей Владимир Красницкий. Весьма колоритный персонаж эпохи. Священником стал еще до революции, «член «Союза русского народа» и автор докладов «Социализм от дьявола» и «Об употреблении евреями христианской крови». В 1917 — 1918 годах он ярый противник и критик большевиков; но с 1918 года – последовательно счетовод, боец Красной Армии, слушатель партшколы, лектор по земельной политике при нескольких политотделах – и затем снова священник. Все-таки,  сколько в отечественной истории  интересных судеб!

В ведении подобных «живцов» оказался ряд важнейших церквей, среди которых храм Христа Спасителя в Москве, Исаакиевский и Казанский соборы Ленинграда. По мнению внимательно изучавшего феномен обновленчества Н. Бердяева, это было лишь приспособление части православного духовенства к существующей власти, не реформация, а конформизм: «Тут сказалась традиция старого рабства церковной иерархии у государственной власти. Живоцерковники уже потому не заслуживают никакого уважения, что они делали доносы на патриарха и иерархов патриаршей церкви, занимались церковным шпионажем и приспособлялись к власти имущим, они имели связь с ГПУ, которое давало директивы живой церкви» (17).

Под натиском обновленцев, стараясь сохранить свое влияние на паству, испытывая колоссальное давление со стороны репрессивных  органов и пропагандистского аппарата, Русская Православная Церковь пошла на серьезнейшие уступки власти. В августе 1927 года патриарх Сергий провозгласил, что для православных христиан, которые считают Советский Союз своей светской  родиной, его радости и достижения, а равно и его горести являются их собственными.  Это вынужденное признание патриархом легитимности Советской власти на некоторое время улучшило положение церкви внутри страны,[5] но спровоцировало дальнейший разброд и шатания в ее зарубежной части, неприемлющей диктатуру большевиков.

Как мы помним, после революции за границей оказалось несколько миллионов русских людей, внимательно следивших за событиями в СССР, в том числе, и церковными гонениями.  Например, многократно цитируемый здесь философ Н. Бердяев. По мере своих возможностей, они старались привлечь мировое общественное  мнение к судьбе страдающих собратьев и оказать им моральную поддержку. Иногда им это удавалось. В 1931 году папа Пий ХI даже призвал к некоему «крестовому походу» против большевиков, обвиняя их в преступлениях против человечности и гонениях на церковь. Что, в свою очередь, вызвало в СССР бурную кампанию против римского папы и «новых крестоносцев» (в частности, в антипасхальных живых картинах 1930 года римского папу ударом сапога прогоняли с престола). Стало ли после демарша Ватикана верующему человеку легче жить в атеистической стране? Вряд ли. Наоборот, верующий как бы автоматически становился в новых условиях почти иностранным шпионом, недругом Советской власти, а сама его вера тайной, глубоко спрятанной, интимной, как сон.

Помните сны затюканного вездесущей Советской властью монархиста Хворобьева? Любопытно сравнить, как литературные сны персонажа Ильфа и Петрова перекликаются со снами реального монархиста Шульгина (октябрь 1957): «Под утро приснился мне Ленин. Он был молодой, рыжий и веселый. И поздоровались мы дружественно… Не первый  раз вижу Ленина во сне. Но в первый раз я имел определенное ощущение, что я нахожусь там, по ту сторону земного бытия… знал и то, что сейчас над ним будут вершить Страшный суд. Впрочем, в этом суде я не ощущал ничего страшного, наоборот, я знал, что это будет суд правильный и справедливый. И я сказал Ленину:

– Хотите, я буду вашим защитником?

И он ответил согласием. Я думаю, он понял. Я из тех, кто много от Ленина пострадал. Поэтому мое слово в его пользу будет весить больше, чем тома его последователей, сделавших на ленинизме карьеру» (18).

Перепроверить интереснейшие сведения В. Шульгина о Страшном суде, будучи на этом свете, мы возможности не имеем, но большевики, похоже, предусмотрели для населения страны и возможность не отвечать даже перед Богом за содеянное. Обряд погребения человека модернизировался вне христианских традиций. Монархисту Хворобьеву снился, в числе прочих, и председатель общества друзей кремации. Тоже любопытная черта новой жизни. Большая цитата, которую мы приведем из Ильфа и Петрова, как раз иллюстрирует  этот необычный, но важный аспект культурной революции: «… вошедший остановился перед стариком швейцаром в  фуражке  с  золотым зигзагом на околыше и молодецким голосом спросил:

Ну что, старик, в крематорий пора?

Пора, батюшка, ответил швейцар, радостно улыбаясь, в наш советский колумбарий.

Он даже взмахнул руками. На его добром лице отразилась полная готовность хоть сейчас, предаться огненному погребению.

В Черноморске собирались строить крематорий с соответствующим помещением для   гробовых урн, то есть колумбарием, и это новшество со стороны кладбищенского подотдела почему-то очень веселило граждан. Может быть, смешили их новые слова крематорий и колумбарий, а может быть, особенно забавляла их самая мысль о том, что человека можно сжечь, как полено…»

Сожжение трупов чуждо христианской традиции, но считается важным элементом нового быта, где нет места долгим отпеваниям и воскрешениям из мертвых. В советском контексте кремация переосмысливается, в ней видят удобный и гигиеничный вид массового обслуживания, стоящий в том же ряду, что ясли, фабрики-кухни и дома культуры. «Звездины», «октябрины», гражданский брак и гражданская панихида, кремация – все это альтернатива многовековым освященным традициям. Причем, альтернатива действенная и действующая.

Первыми в СССР (для опыта) сожгли двух женщин, умерших в больнице. Первым гражданином, кремированным официально, стал рабочий Мытищенской водопроводной станции Ф. Соловьев, скончавшийся от воспаления легких. Ну, а потом – как обычно, мода. Все «передовое» подвергалось кремации – партийные вожди, народные герои, пролетарские поэты: «Пройти внутрь крематория мне все-таки удалось… Кольцов сунул мне в руку клочок бумаги – пропуск в подвальное помещение, где через «глазки» в бетонной стене можно было видеть зловещие печи. Перед одной из них уже стоял гроб, в котором с очень спокойным лицом лежал Маяковский. Чугунные двери раскрылись, гроб двинулся вперед, и я видел, как густая шевелюра поэта вспыхнула ярким пламенем. Этого не забыть», – пишет Б. Ефимов о похоронах Маяковского (20).

Вот в таких условиях полного переустройства духовной жизни сыном профессора Киевской духовной академии М. Булгаковым создавался роман «Мастер и Маргарита». Не случайно буквально с первых страниц романа автор дает нам представление об атеистических дискуссиях в среде московских литераторов. Рассуждений, так некстати прерванных заезжим профессором:

Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? он сделал испуганные глаза и прибавил:

Клянусь, я никому не скажу.

Да, мы не верим в бога,  чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. Но об этом можно говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на  спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:

Вы атеисты?!

Да, мы атеисты, улыбаясь, ответил Берлиоз… большинство нашего населения  сознательно и давно перестало верить сказкам о боге…

Конечно, Михаил Афанасьевич писал для читателей с высоким уровнем христианской просвещенности – все-таки большинство его современников еще помнили дореволюционное время, когда Слово Божье было одним из главных предметов в любой  школе. А популярность пришла к роману уже в совсем другие годы, его прочитали совсем другие люди. И во многом он был воспринят поверхностно – как некое антисоветское произведение. А вот духовные родственники Булгакова – белая церковная интеллигенция – еще смогла прочитать его роман как произведение христианское. Скажем, в ведущем культурно-богословском издании русского зарубежья – парижском журнале «Вестник Русского студенческого христианского движения» – за 25 лет после публикации булгаковского романа появилось пять статей о «Мастере и Маргарите» и все они были положительные.

Но даже ничего правильно не поняв в духовном подтексте романа, многие жители атеистической Страны Советов интуитивно потянулись к первоисточнику, и, открыв для себя Евангелие, заново обретали понимание христианства. В этом удивительная судьба произведения, написанного во время атеистического опьянения отечественных интеллектуалов, строителей коммунизма, чтобы  спустя двадцать лет даровать религиозное утешение этим же разочарованным горе-строителям.

 

IV.

 

В тридцатые годы, короткая передышка, данная церкви после ее вынужденного признания Советской  власти, закончилась и гонения возобновились с утроенной силой. Связанно это было с усилением режима личной власти Сталина и разгрома всех группировок – будь-то партийных или религиозных – находящихся вне ведения вождя. Хотя личное отношение Иосифа Виссарионовича  к религии было скорее равнодушным. Его жестокость проистекала из целей практических, продиктованных логикой укрепления  строя.

Родная мать Иосифа Джугашвили была очень набожной и когда-то мечтала о том, чтобы ее сын стал священником. Она осталась религиозной до последних своих дней и, когда Сталин навестил маму, незадолго до ее смерти, сказала ему: «А жаль, что ты так и не стал священником…» «Он повторял эти ее слова с восхищением; ему нравилось ее пренебрежение к тому, чего он достиг – к земной славе, к суете», – вспоминала Светлана Аллилуева (21).  Показателен и другой случай, который описывает маршал А. Василевский. У прославленного маршала отец был сельский священник, и осторожный Василевский отношений с ним не поддерживал. «Нехорошо забывать родителей, – как-то сказал ему Сталин. – А вы, между прочим, со мной долго не расплатитесь!» – подошел к сейфу и достал пачку квитанций почтовых переводов. Оказывается, Сталин регулярно посылал деньги отцу Василевского, а старик думал, что это от сына. «Я не знал, что и сказать», – конфузится Василевский (22).

Фанатической ненависти у бывшего семинариста, как видим, не было, а вот необходимость ослабить влияние религии на народ он четко осознавал и делал для этого все от него зависящее. Во время сталинского правления было взорвано и уничтожено более 60 тысяч храмов, но, что симптоматично, построено примерно такое же количество домов культуры и стадионов. То есть, в некотором математическом аспекте, набор духовных центров притяжения для народа численно оставался тот же, однако качество воспитания предусмотреть не удалось. Не все измеряется математикой.

Одной из самых ярких картинок эпохи стал взрыв Храма Христа Спасителя в Москве – сегодня восстановленного – символа старой православной России. Незадолго до того Сталин велел проектировать Дворец Советов  высотой свыше 400 метров, а основной зал заседаний сделать на 21 тысячу мест. Место для Дворца должно находиться возле Кремля, и другого места эксперты как бы и не нашли. Академики архитектуры Жолтовский, Фомин, Щуко и другие единогласно посчитали, что особой архитектурной ценности Храм не представляет.[6] Во всяком случае, при сносе Сухаревой башни мнения специалистов были куда более противоречивы[7]. Даже если и принять версию, что в случае храма Христа Спасителя возобладали действительно архитектурные соображения, то нельзя отрицать и пропагандистскую значимость сноса одной из важнейших церквей страны.

Кроме того, власть планомерно готовила и осуществляла и другие антицерковные акции. Вспоминает очевидец: «…жизнь киевлян потрясли события вокруг Киево-Печерской лавры. Газеты и радио сообщили, что какой-то инок, заманив в дальние пещеры девушку, изнасиловал, а затем разрубил ее на части топором. В печати появились страшные фотографии расчлененного женского тела, топора преступника и самого инока – длинноволосого, худого, с безумными глазами… Процесс над злоумышленником был открытым. На него, как на представление, водили делегации с предприятий, студентов, крестьян из соседних деревень. Были организованы «требования трудящихся» о немедленном закрытии «гнезда разврата и кровавых преступлений», об отправке монахов в трудовые лагеря для перевоспитания. По крайней мере, часть населения удалось настроить против монастыря, и лавру преобразовали в этнографический музей» (24). В результате планомерных и жестоких репрессий 1930-х годов из 160 епископов, действовавших в 1930 году, в 1939 году на свободе осталось только 12.

Очевидная несправедливость репрессий против священства пробуждала сочувствие к жертвам гонений и вполне конкретные исторические аналогии. Агент НКВД докладывал в служебной записке своему начальству о речах недовольных: «Раньше гонение на Христа было от евреев, а теперь гонение на христиан идет от коммунистов. Раньше Христос переносил страдания, а теперь их переносит народ. Сейчас самое тяжелое время: восстает брат на брата, сын на отца». Приписка в отчете: «Своей проповедью священник у присутствующих в церкви вызывает плач»  (25). Волей-неволей у честных людей рождалось желание противостоять несправедливости.  Л. Гумилев: «Я хотел стать священником (это в 1930-е то годы! – К. К.), но мой духовный отец сказал мне: «Церковных мучеников у нас хватает. Нам нужны светские апологеты». И я стал светским апологетом» (27).

Находились и другие пути выхода чувств для верующих: вместо канонической церкви они обращались в лоно баптизма или иных ветвей христианства, которые ранее  были гонимы царским режимом, а потому вначале не слишком раздражали Советскую власть. Ну, разве что их задевала традиционная антирелигиозная пропаганда. Как мы помним Лавуазьян  (его прототипом был поэт Эмиль Кроткий) в интересах газетной информации переоделся женщиной и проник на собрание баптисток, о чем, если верить Ильфу и Петрову, написал большую антирелигиозную корреспонденцию. Баптистские общины возникали, главным образом, в городах-новостройках: в Комсомольске-на-Амуре, Ангарске, Находке, Новомосковске, Братске, Новой Каховке и других.  Баптистам официально разрешалась регистрация общин, открытие молитвенных домов, притом, что русской православной церкви строить храмы в городах-новостройках запрещалось. Но потом коммунисты пришли к выводу, что такие общины еще более опасны и менее контролируемы, нежели ортодоксальная церковь, и каток репрессий прошел и по ним.

Однако – и это стало большой неожиданностью – невзирая на все гонения, перепись 1937 года засвидетельствовала: почти две трети взрослого населения заявили о приверженности к религии. Я думаю, что речь идет не о Боге, как религиозном символе, но о силе традиций, привязанностей, а о надежде. Бог оставался той абстрактной надеждой, которая помогла выживать людям во времена коллективизации, голода, терпеть неслыханные лишения. Литературовед С. Аверинцев: «Покойная Наталия Ивановна Столярова, бесстрашная помощница Солженицына и добрая приятельница Надежды Яковлевны Мандельштам, рассказывала мне, что ее наставницами в науке мужества были встреченные ею в ГУЛАГе православные старушки, одна из которых, например, говорила избивавшему ее гепеушнику: «Это вы друг друга боитесь, начальства боитесь, а я тебя не боюсь», – и неустрашимо отказывалась выдать скрывавшегося священника: «Да, знаю, где он, а тебе не скажу»  (27).

Народ упорствовал и большевикам пришлось принять эту данность. Тем более, что основные задачи по преобразованию страны, которые ставил перед собой Сталин, он уже совершил. Текст постановления Политбюро, подписанный Сталиным, от 11 ноября 1939 года, содержит лаконичный, но весьма выразительный пункт: «Указание товарища Ульянова (Ленина) от 21 мая 1919 года… «О борьбе с попами и религией»… отменить». Период физического истребления церкви миновал. Как уходил в историю и Большой Террор.

 

V.

 

С высоты опыта истории нам просто рассуждать, что правильно или неправильно. Но трудно принимать решения в конкретной ситуации, ожидая конкретных результатов. Этим и отличаются люди государства от людей истинного творчества. И это нас привлекает в людях творчества  – надземленность, в которой угадываются наши лучшие мечты и душевные качества.   Казалось бы – разгул сталинщины, репрессии, погром церкви. Тем не менее, в романе Булгакова всемогущие темные силы не могут победить островки света. Протодиакон А. Кураев: «”Всесильный” и “всемогущий” мессир не имеет ни малейшей власти над добрыми и верующими людьми – над нянечкой Ксенией Никитичной, над профессором Стравинским и всеми его сотрудниками. Когда буфетчик Соков перекрестился, берет на его голове тут же превратился в кота и, расцарапав Андрею Фокичу голову, убежал. Когда кухарка, застонав, хотела поднять руку для крестного знаменья, Азазелло грозно закричал: «Отрежу руку!». Бесы боятся Креста» (29).  Так вот просто – боятся и все. Нам нравиться мысль, что добро всегда побеждает зло.

Но ведь физическая жизнь Булгакова была реальна, она – не плод литературной фантазии. Реальны аресты, доносы, грандиозные стройки и физкультурные парады. Но нам приятней воспринять сказку за настоящую жизнь, это дает нам надежду. Мы вглядываемся в прошлое и в глазах двоится: что сильнее – «правда историческая» или «правда художественная»? Раздвоенность рождает ощущение ирреальности происходившего в 1930-е годы – темп и противоречия эпохи,  ошеломляющие даже по нынешним меркам, а представьте тогда, для крестьянской лошадной страны!

Не только Булгаков, но и вполне лояльные режиму Ильф и  Петров видели в калейдоскопе современной им жизни иррациональное, сюрреалистическое: «Последний раз мелькнуло помело курьерши. “Бамм!” ударили часы в четвертый раз. В ателье уже никого не было… Служебный  день завершился. С  берега,  из рыбачьего поселка, донеслось пенье петуха».

Адская  кухня, на которой варилась новая, невиданная жизнь, в любом случае отличается страшным шумом. И позже противопоставление шумному бесовству тихой радости уединения носит принципиальный характер. Термин «дауншифтинг» еще не изобретен. «Массы» и «индивидуальность» находятся в противоречии, громким свершениям рабочего класса противостоит духовная задумчивость Венечки:

«А знаете что, ангелы?»  спросил я, тоже тихо-тихо.

 Что?  ответили ангелы.

«Тяжело мне…»

Маленькому человеку нужна тишина, спокойствие – то самое обывательское счастье, которым попрекали сограждан «певцы  перемен» в 1920-е и 1930-е годы. От тишины он не ставится худшим человеком или меньшим патриотом. Но не надо лишать его возможности беседовать с душой. «3.5.1944. Страшная мысль пронзила недавно мое сознание, – пишет в дневниках А. Довженко. – У нас лишь сильным дано право на бессмертие – вождям, великим художникам, полководцам или героям, небольшому меньшинству сильных. Огромное же количество малых людей, тех, которые добывали в поте лица своего хлеб, надеялись в религиозном опиуме на вечную жизнь на том свете за все добродетели свои, – вот это великое количество обыкновенного люда лишено сейчас перспективы и всякой надежды… У малого человека отобрано что-то великое и важное. Грустно и страшно, и безрадостно ему стало…» (29).

Такое печальное положение дел надо было срочно исправлять. Война лишний раз показала партийным вождям и идеологам место и значение религии в жизни народа, в формировании его патриотического самосознания. Кроме того, определенное значение имело и международное давление на Сталина, с которым ему приходилось считаться[8]. Диалог между церковью и государством нарастал стремительно. Кульминацией признания роли и авторитета РПЦ стало проведение 31 января — 2 февраля 1945 года в Москве Поместного Собора для решения неотложных задач церковной жизни: принятия Положения о Русской Православной Церкви, избрания Патриарха всея Руси (предыдущий патриарх Сергий скончался в 1944 году).

Без преувеличения можно сказать, что это было одно из самых масштабных и значимых мероприятий церковной истории за все годы существования Советской власти. В его работе участвовали 41 архиепископ и епископ, 126 протоиереев приходного духовенства, а также делегации семи автокефальных церквей (не считая русской), которые впервые одновременно собрались в Москве, причем три церкви (александрийская, антиохийская, грузинская) были представлены непосредственно своими главами. Не удивительно, что такой состав присутствующих дал возможность проводить параллели со Вселенским Собором, не созывавшимся несколько столетий. О ходе работы Поместного Собора сообщалось в главном пропагандистском рупоре коммунистической партии – газете «Правда».

Особым расположением властей в ходе работы Поместного Собора пользовались зарубежные делегации автокефальных церквей. Приехавшие гости были одарены дорогими подарками, взятыми из различных музеев: золотыми крестами с камнями, полными архиерейскими облачениями из золотой парчи, митрами и панагиями с драгоценными камнями, старинными иконами. Судя по описи, выявленной в архиве, все эти дорогостоящие дары были приняты, за исключением митрополита Эдесского Александра, который отказался от панагии с драгоценными камнями и облачения. Остальные не побрезговали.

По завершении работы Собора все они были приглашены на духовный концерт, состоявшийся 6 февраля 1945 года в Большом зале московской консерватории. Здесь, в присутствии всего высшего духовенства (около 1,5 тысяч человек), исполнялось различное церковное пение. В числе прочих, пел великий тенор, солист Большого театра Иван Козловский. В начале третьего отделения концерта собравшимся зачитали только что полученный по радио приказ Верховного Главнокомандующего Маршала И. Сталина, где сообщалось об очередных победах Красной армии. После этого сразу последовало исполнение увертюры П. Чайковского «1812 год»[9], которая начиналась мелодией известного церковного песнопения. Концерт произвел сильное впечатление на высоких зарубежных гостей Собора. Как заявил патриарх Александрийский Христофор, «сам факт организации в Большом концертном зале духовного концерта говорит за то, что церковь в Советском Союзе имеет полную свободу и сочувствие со стороны Правительства» (30).

Сразу после помпезного проведения Поместного Собора  РПЦ была быстро вмонтирована в конструкцию противостояния СССР и Запада. Внешнеполитические приоритеты деятельности РПЦ были согласованы и утверждены на встрече Сталина с патриархом Алексием, состоявшейся 10 апреля 1945 года. Антиподом Русского православия определялся католический Ватикан и поддерживающие его прозападные силы. На протяжении всех послевоенных лет критика папского престола составляла основополагающую сторону функционирования РПЦ. Римская курия изображалась исключительно как организация, оказывавшая услуги американской дипломатии и вознаграждавшаяся за это «пакетами акций от крупных американских компаний».

В течение 1945 — 1946 годов Московская патриархия направила свои делегации в 17 стран Европы, Ближнего Востока и представительные делегации 13 государств приняла у себя. Только за 1945 год под юрисдикцию русской церкви из числа архиереев, находящихся за границей и не признававших ранее московскую патриархию, перешли три митрополита, 17 архиепископов и епископов. Государство снабжало РПЦ значительными суммами в валюте для передачи главам зарубежных автокефальных церквей. Все эти действия преследовали одну конкретную цель – созыв в Москве Вселенского собора, не собиравшегося несколько столетий, для решения вопроса о присвоении Московской патриархии титула Вселенской. Его планировалось провести в 1948 году в ходе торжеств, посвященных 500-летию автокефалии Русской Православной церкви (32). Однако этим планам не суждено было сбыться. Не многие главы церквей выразили желание участвовать в деле, вдохновляемом советскими властями.

Расширение деятельности церкви с особой актуальностью ставило вопрос о необходимом количестве священнослужителей. Ситуацию здесь для РПЦ можно охарактеризовать как кризисную. Многие священники были уничтожены или арестованы, производить же кадровые пополнения в этой сфере по понятным причинам долгие годы не представлялось возможным. Подвижки начались с 1946/47 учебного года. Все имеющиеся в ведении московской патриархии богословские курсы, училища, школы переименовывались в духовные семинарии, т. е. им возвращались прежние дореволюционные названия. Совет по делам РПЦ согласился с образованием духовных семинарий в Москве, Ленинграде, Киеве, Саратовской, Львовской, Одесской, Минской, Луцкой областях и Ставропольском крае с четырехгодичным сроком обучения. Кроме этого, формировалась и система духовных академий (в Москве, Ленинграде, Киеве). Таким образом, в послевоенный период в стране фактически была воссоздана система духовного образования, которая практически в неизменном виде просуществовала вплоть до конца 1980-х годов.

Но залатать раны, нанесенные христианству и другим религиям в период разнузданной антирелигиозной кампании 1930-х годов, не удалось. Особенно это касается национальных окраин. Огромное количество озлобленных коммунистической властью людей, потерявших близких, имущество, вдохновлялись именно своими национальными церквями на борьбу против антихристианского режима. Борьба против тоталитарного строя за национальную самостоятельность, осененная Национальным Богом, есть великая сила.

Ранее, в начавшейся войне с Германией, многие из обиженных увидели свой шанс скинуть иго большевиков и не преминули им воспользоваться. Возьмем, для примера, Западную Украину. Едва началось вторжение, и Львов оккупировали немцы, украинский митрополит А. Шептицкий послал поздравления от униатской церкви Гитлеру. Он также благословил созданную в ноябре 1943 года дивизию СС «Галичина», присягнувшую  на верность Гитлеру, которая использовалась для карательных акций против мирного населения на Украине, в Словакии и Югославии. Капелланом дивизии А. Шептицкий назначил архиепископа Иосифа Слипого, память которого ныне торжественно увековечена на мемориальной доске в Харькове.

Во многом непримиримая позиция униатской церкви объясняет особое упорство вооруженного сопротивления в лесах Западной Украины после прихода сюда Красной армии, а также поддержку подполья со стороны части местных жителей, особенно в деревне. Благословляемые  униатским духовенством националисты нападали на отряды красноармейцев, запрещали молодежи идти на призывные пункты, вырезали семьи призывников и сжигали их дома. Они же убили архиепископа Гавриила Костельника[10], имевшего неосторожность высказаться в пользу объединения с Русской Православной Церковью.  Убийство Костельника на ступенях львовского собора, когда он выходил после службы, стало кульминацией кампании бандеровского террора. Убийца был окружен толпой верующих и застрелился, однако его опознали – им оказался член террористической группы, руководимой заместителем Бандеры Р. Шухевичем (оба ныне провозглашены Героями Украины).

Ответные удары по мятежным униатам наносил и сталинский  НКВД. А. Судоплатов: «Сталин согласился с предложением Хрущева, что настало время уничтожить «террористическое гнездо» Ватикана в Ужгороде. Однако нападение на Ромжу[11] было подготовлено плохо: в результате автомобильной аварии, организованной Савченко и его людьми, Ромжа был только ранен и доставлен в одну из больниц Ужгорода… В Ужгороде он провел почти две недели. Туда же через неделю в это время приехали Савченко и Майрановский, начальник токсикологической лаборатории, с приказом ликвидировать Ромжу. В Киеве на вокзале, в своем железнодорожном вагоне, их принял Хрущев, дал четкие указания и пожелал успеха. Два дня спустя Савченко доложил Хрущеву по телефону, что к выполнению операции все готово, и Хрущев отдал приказание о проведении акции. Майрановский передал ампулу с ядом кураре агенту местных органов безопасности – это была медсестра в больнице, где лежал Ромжа. Она-то и сделала смертельный укол»  (34). Средневековье отдыхает.

Тот же Н. Хрущев замешан и в депортации Иосифа Слипого. Во всяком случае, о непосредственном участи Н. Хрушева в этом деле вспоминает П. Судоплатов: «Я лично принимал архиепископа Слипого, одного из иерархов украинской Униатской церкви; несмотря на то, что он тесно сотрудничал с гитлеровцами, ему позволили вернуться во Львов, но уже после Ялтинской конференции его арестовали и отправили в ГУЛАГ по приказанию Хрущева» (35).

Личная борьба с представителями церкви на Украине, наверняка, сыграла свою роль в том нетерпимом отношении к религии, которое вновь начало насаждаться в СССР с воцарением Н. Хрущева. По выражению С. Кара-Мурзы, Хрущев «был лишен чувства России». В механистических воззрениях Н. Хрущева на государство отразился особый тип «мышления аппаратчика» (36). При Хрущеве было закрыто почти 10 000 церквей. При нем за несколько лет было разрушено больше храмов, чем за все предыдущие сорок лет Советской власти. Церкви был нанесен и серьезнейший финансовый удар – повышен налог (в 47 раз! – с 1,5 до 70 миллионов рублей в год) на свечное производство, дававшее большую часть (до 70 процентов) всех доходов церкви. Антицерковная волна конца 1950-х — начала 1960-х годов оказалась вполне в духе пресловутого хрущевского «волюнтаризма».

 

VI.

 

Эту главу книги, которую я назвал «С Христом  за пазухой»,  как и две последующих главы носят обзорный характер. На самом деле тема «интеллигенция и религия» куда глубже и интересней. Однако меня интересовал ответ на локальный вопрос: как поиски пресловутой «духовности» довели моих современников до одобрения ныне происходящего. Почему  истерические восклицания, типа «какая дорога ведет к храму?», стали предвестниками нынешнего тупика. Думаю, вопрос в политизации (пусть и неосознанной) духовной жизни, демонстративного ухода многих разочарованных интеллектуалов-шестидесятников в религию в знак протеста против режима. Здесь куча оправданий – и вечные ценности, и нарочитое «припадение к  истокам»,  и реальное стремление творить добро. Но наивная попытка найти ответ на насущные вопросы в царстве потустороннего – это, по сути,  страусиная политика.

Отец русской социал-демократии Г. Плеханов думал, что рост просвещения приведет  к естественному отмиранию религиозных верований. Религия исчезнет сама собой, «самотеком», без страстной борьбы, связанной с насилием. Для Плеханова это было, прежде  всего, изменение сознания, т. е. вопрос научный и философский. Ленинисты противопоставили эволюции революционную, классовую борьбу против религии, борьбу, неизбежно переходящую в гонение. Много раз их идеологи подчеркивали, что борьба с религией не научная, а классовая.  Соответственно, при Хрущеве общество оказалось отброшено в ленинские 1920-е годы – кому-то такие романтические и милые, а на самом деле (мягко выражаясь) противоречивые.

Разумеется, восприятие роли церкви как фактора враждебного, диктовала властям необходимость подвергать церковь оперативной разработке, засылать лазутчиков, вербовать информаторов. Неудивительно, что работой с ней часто занимались бывшие кадровые НКВДисты, вроде Г. Карпова, который в тридцатые годы занимался репрессиями против ленинградской интеллигенции, а впоследствии стал председателем Совета по делам русской православной церкви при Совете министров СССР.

Однако, несмотря на усилия властей, православие совершенно не собиралось «отмирать» и при Хрущеве. В Кировской области, например, в1959 году56 процентов родившихся младенцев прошли обряд церковного крещения, а 75 процентов умерших – отпевания. Во Владимирской области эти цифры составляли соответственно 39 и 46 процентов, в Курской – 48 и 35 процентов. (37). И это в разгар хрущевского погрома, когда со всех партийных трибун звучали призывы к борьбе с религиозным дурманом!

В конце концов, духовные верования большей части советских людей окончательно запутались и начали принимать какой-то абсурдный характер. Кроме общей массы атеистов и официально верующих, появилось огромное болото неопределившихся: партийцев, которые тайно соблюдали церковные обряды, различных сектантов, поклонников восточных культов, а также людей, которые допускали иррациональные толкования различных явлений – всяческих уфологов,  хиромантов, экстрасенсов, ясновидящих и прочих левитирующих.

Средневековое представление о мире, полном злых духов, плохих примет, ведьм, захватило интеллигенцию – окружающий абсурд мира абсолютного материализма она охотно и с той же увлеченностью сменила на иррационализм. Когда жизнь подходит к сорока, а вокруг только серый бетон жизни и выхода из унылого тоннеля не видно, поневоле возжелаешь сказки, которая вносит  в серость бетона волшебную раскраску мрамора. Вера в иррациональное стала модной и среди властной элиты, которой по факту своего положения автоматически полагалось быть материалистами. В воспоминаниях о Молотове читаем: «Заговорили о Джуне (Давиташвили). Молотов очень заинтересовался:

– Так об этом надо говорить и писать! – И рассказал, что в тридцатые годы у них был врач, болгарин, Казаков, который тоже лечил непонятными методами… Однако он вылечил от язв секретаршу Ленина и старого большевика Гусева» (38). Вот вам и большевики: вера в чудо и ведовство в одном флаконе. Ведовские приемы нашли поклонников и среди людей, считавших себя истинно православными. «У Льва (ГумилеваК. К.) было очень сильное поле рук, он даже кровь заговаривает, но как он это делает, никогда не признавался» (39). Вот вам и модное  биополе, и заговоры, и  православие в одном лице. Чудовищная путаница в головах.

В свое время римский папа Иоанн Павел II сказал: «Стоит нам доказать, что марксистская наука может быть заменена религиозной, как потребность в социализме отпадет». Подмена очевидного невероятным кому-то действительно на руку. В отрицании материального мира мы не придем  к миру духовному, а логику понимания причинно-следственных связей в реальном мире  мы уже утратили.

Черная магия сегодня воспринимается элитой и народом как должное, приемлемое. А значит – имеющее право на существование. Дело даже не в десятках телепрограмм или нелепых гороскопах. Мы принимаем не просто «потустороннее», что для людей образованных, в общем-то, дико. Мы часто одобряем потустороннее, считая его более «информированным», просвещенным или добрым, нежели сущее. Тут и мудрые инопланетяне, и творящие справедливость (сами не можем) божки. Э. Рязанов в мемуарах утверждает: «Воланд – черт очень симпатичный, добрый к хорошим людям….» (41) Сатана признается «симпатичным и добрым» – пусть даже и в  литературном произведении. Но ведь одобрение зла – прямой путь к страданиям людей. А  коварный Воланд подсказывает еще сомневающимся ответ – мир без теней гол и скушен… И значит – да здравствует полнота восприятия мира!

Уже в 1960-е годы, в том числе и под воздействием сумасшедшей популярности «Мастера и Маргариты», уход в религию стал распространенной формой протеста, духовной Фрондой интеллигенции. Но базировался этот уход не на глубоком религиозном осмыслении действительности. К. Чуковский в шестидесятых пишет о массовом явлении в его среде: «…милая Александра Ивановна, которая после чтения «Анти-Дюринга» стала православной (бывшая комсомолка). Это массовое явление (здесь и далее выделено мной – К. К.). Хорошие люди из протеста против той кровавой брехни, которой насыщена наша жизнь, уходят в религию» (41).

Религиозной символикой пропитана и поэма «Москва-Петушки», написанная примерно в тоже время. В. Ерофеев был человек верующий и во время хрущевских гонений на религию даже пострадал за свое право исповедовать Христа. Его при жизни также окружала удивительная  смесь из веры в Бога и суеверий, столь характерная для творческой  интеллигенции. В случае Ерофеева дело вообще закончилось трагедией. Когда к Земле приближалась комета Галлея, его жена, Галина Носова, сделав некие вычисления, пришла к выводу, что столкновение неминуемо. 13 августа комета Галлея с Землей не столкнулась, но Галину госпитализировали в психиатрическую лечебницу.

Разумеется, среди такой публики, подверженной экзальтированной вере даже не столько в Бога, сколько в чудеса, магию и потустороннее вмешательство, идеи разрешения всех проблем с помощью универсального чудодейственного средства, вроде срочной смены строя, были популярны, как снадобья из шкуры жабы в средние века. Причем, с тем же результатом.

Идиотизмом действующей власти духовный протест интеллигенции только подпитывался.  В легенду вошел случай: в начале нового Арбата долгое время без крестов стояла прелестная церквушка. Все архитекторы, включая главного архитектора Москвы, все время говорили, что надо восстановить кресты, а В. Гришин, партийный руководитель Москвы, запретил:

– Как это так? Калининский проспект будет начинаться с церкви, да еще с крестами? (42)

Такие шедевры партийного сознания быстро становились известны широкой общественности и популярности безбожному режиму среди мыслящих людей тоже не придавали. Если что и делали, то «для галочки», для музея, для пресловутого Запада. Например, когда было принято решение издать мизерным тиражом пластинку с записью Ростовских колоколов, особо ретивые партийцы возмутились: «это же музыкальный опиум!». Но велеречивая министр культуры Е. Фурцева их одернула: «От одной пластинки не отравитесь, а для Запада – свидетельство широты наших взглядов» (43). В ее глазах это не нам было нужно, а Западу!

Многим казалось – убери эту разложившуюся и отупевшую партийную камарилью и начнется  вожделенное Царствие Божье, путь к которому мы утратили во время Сталина, а может и чуть раньше. Нужно лишь вернуться к извечному рецепту народа поиска справедливости – развалить неправду и построить правду.

Велико же оказалось разочарование, когда очередные простые рецепты счастья не сработали: «Вы знаете, как смеются ангелы? Это позорные твари, теперь я знаю… Когда-то, очень давно, в Лобне, у вокзала, зарезало поездом человека и непостижимо зарезало: всю его нижнюю половину измололо в мелкие дребезги и расшвыряло по полотну, а верхняя половина, от пояса, осталась как бы живою, и стояла у рельсов, как стоят на постаментах бюсты разной сволочи… А дети подбежали к нему, трое или четверо детей, где-то подобрали дымящийся окурок и вставили его в мертвый полуоткрытый рот. И окурок все дымился, а дети скакали вокруг и хохотали над этой забавностью… Вот так и теперь небесные ангелы надо мной смеялись. Они смеялись, а Бог молчал…»

Не заступился Бог за разом прозревший народ – «духовность», «покаяние», «какая дорога ведет к храму»… Все эти модные штампы эпохи  перестройки не защитили нас от разгула зверства и киллеров с распятиями на бычьих шеях. Церковь превратилось в модное место для немногочисленных добрых дел.  Постоял, отходил, сколько надо – и прощен. Необременительное духовное рабство в обмен на денежные дивиденды…



[1] Когда умер Ленин и власти построили мавзолей, строители в спешке повредили канализационную трубу. Была зима и вода в трубе подмерзла и не распространилась. Но  весной все растаяло и новый мавзолей с телом Ленина залило канализационными стоками. Патриарх Тихон обронил по этому поводу многозначительное: «По мощам и елей!»

[2] Г. Ле Бон: «…Он (социализм) является уже не теорией, которую можно оспаривать, а настоящим догматом, которому нужно подчиняться, и власть которого над душами неограниченна. Именно по этой причине социализм – самая страшная из опасностей, когда-либо грозивших современному обществу» (11).

[3] Однако само имя Ленина в молитвах поминать разрешалось, он не был отлучен от православной церкви.

[4] В записных книжках В. Ерофеев иронично отмечает примеры якобы народных поговорок сочиненных партийными пропагандистами: «Иконы да лампадки – темноты остатки», «Вера в бога к земле гнет, вера в себя силы дает» (15).

[5]  Короткая зарисовка из Киева почти идиллической картины церковной жизни во время короткого перемирия.             В. Бережков вспоминает: «Пилили и кололи дрова, заготовляемые на всю зиму, монахи из Лаврского монастыря, расположенного неподалеку от нашего дома. Они же снабжали отца ароматной травкой-зубровкой, на которой он настаивал водку. В Лавре пекли огромные квадратные буханки душистого черного хлеба с выдавленным сверху крестом. Мы регулярно покупали его в монастырской булочной» (19).

[6]  Именно они, а не Генсек выбирали площадку под строительство. Авторами окончательного проекта стали Иофан, Гельфрейх и Щуко. Безумно дорогой замысел ввиду надвигающейся войны не был осуществлен. А потом, видимо,  стала очевидна его неприличная схожесть с архитектурными фантазиями Гитлера.

 

[7] Сначала не решались ее ломать, но когда движение усилилось, там ежедневно сбивали до 10 человек. Объезд – разрушение большого количества жилых домов (что в условиях жилищного кризиса было невозможно) плюс возражения администрации больницы им. Склифосовского; тоннель – не выдержала бы сама башня, находившаяся в крайне аварийном состоянии. «Правительство согласилось, что при всей высокой оценке архитектурной ценности данного сооружения, иного выхода не было, как снести Сухареву башню» (Л. Каганович) (23).

 

[8] Особенно речь шла об общественном мнении в США, где в те годы христианские ценности имели особенное значение. «Отец рассказывал мне, как, кажется, в декабре 1941 года в кабинете у Берия он встретил нашего посла в США Уманского, только что вернувшегося из Вашингтона после нападения японцев на Перл-Харбор. Посол сообщил тогда отцу, что Гарри Гопкинс, близкий друг Рузвельта и его личный посланник по особо важным делам, от имени президента поставил перед СССР вопрос о роспуске Коминтерна и о примирении с Русской Православной Церковью. По его словам, это необходимо, чтобы снять препятствия со стороны оппозиции в оказании помощи по ленд-лизу и обеспечить политическое сотрудничество с США в годы войны. Эти неофициальные рекомендации были приняты Сталиным еще в 1943 году, и создали дополнительные благоприятные предпосылки для встречи в Тегеране, а затем в Ялте» (31).

 

[9] Той самой, которая вызывала негодование режиссера М. Рома.

[10] А. Судоплатов:  «Приходилось часто слышать, будто он является агентом НКВД, но это утверждение не имеет под собой никаких оснований. В действительности двое его сыновей были вовлечены в движение бандеровцев и оба погибли в боях с частями НКВД» (33).

 

[11] Георгий Теодор Ромжа – епископ греко-католической церкви.

на сайте супер гдз 7 класс решебник русский 4 скачать гдз по немецкому решебник рус 8 класс решение задач интернет решебник по математике бесплатное решебник татар теле 2 класс английский решебник карпюк алла несвит 5 класс решебник гдз пименова решение задач по математике зубарева учебник по русскому гдз гдз тут класс 7 афанасьева решебник задачи гдз тут гдз по химии класс рудзитис решебник по алгебра 7 класс решебник 2011 гдз голицынский решебник по обж 11 класс здесь здесь sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap
ссылка sitemap