К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 11

 11. Хождение «под мухой»

 

I.

 

Советская  литература насквозь пронизана алкогольной тематикой. Связано это как с традиционным «веселие Руси питие есть», так и с тем, что скучный строй социального равенства многих энергичных и нестандартно мыслящих людей оставлял невостребованными, а значит, их энергия направлялась не на социальное благо, а на пьяный разгул разной степени веселости. Миллионы невостребованных людей обрели свое любимое занятие – от вечернего хождения под мухой до утреннего хождения по мукам. Да плюс северный климат, требовавший от человека дозы внутреннего подогрева, плюс стереотипное восприятие водки как напитка взрослых мужчин, плюс скудость прочих развлечений… Да мало ли «плюсов», диктовавших и диктующих чудовищную алкоголизацию нашего населения.

Разумеется, не обошла алкогольная тема и наши любимые произведения. Сочно, со знанием дела, ибо экспертом выступает весь народ, описывали писатели различные стадии алкогольного опьянения. Кто не помнит пьяный загул Ипполита Матвеевича в ресторане, утреннее пробуждение Степы Лиходеева или коктейльные изыски Венечки Ерофеева. Это вершина жанра, классика не одряхлевшая, а вечно актуальная – для этой страны  и народа. Ю. Нагибин констатирует: «В России тронуть пьянство, значит, убить литературу. Советскую – во всяком случае» (1).

Не уходя в глубь веков, проследим рождение феномена массовой алкоголизации в дореволюционный  период. До1861 года самодельнуюводку в России гнали медленно, затрачивая огромное количество сырья, теряя до 95% исходных материалов, поскольку зерно было даровым, труд крестьян-винокуров неоплачиваемым, а дрова бесплатными. Русское дворянское винокурение XVIII-XIX веков было именным и не носило коммерческого характера. Водка Шереметьевых, Юсуповых, Куракиных, Разумовских намного превосходила по качеству многие сорта шотландского виски и французского коньяка. «Самогонная водка» имела предельно высокий статус. Именно эта качественная водка ушла в прошлое с отменой крепостного права. В новых условиях ее стоимость превосходила бы в 100 раз стоимость самого дорогого шотландского виски.

По мере развития промышленности водка стала предметом недорогого массового производства и,  соответственно, потребления. Существенное увеличение производства крепкого алкоголя и получение прибыли от его реализации напрямую связаны с ростом городского населения, а именно пролетариата больших городов – основного потребителя дешевого алкоголя.  Известно, что казенные винные лавки, расположенные напротив заводов, специально открывались как раз в  те часы, когда рабочие  выходили с получкой недельного заработка. В деревне же рост потребления алкоголя сдерживался крепким общинным взаимоконтролем и сезонным ненормированным трудом крестьянина, требовавшим полной отдачи сил.

Имелись и определенные особенности реализации продукта, связанные с нашими специфическими условиями. Так, до 1885 года водку в том же Харькове продавали на вынос только ведром: стеклянная посуда была в России в дефиците. Может ли успокоиться наш человек, когда в доме ведро водки стоит? Но и введение розничной бутылочной торговли положение с повсеместным пьянством вряд ли улучшило. Наоборот – где-нибудь на харьковском Подоле  можно было наблюдать, как мастеровые, купив четвертинку водки, тут же залпом выпивали ее у дверей лавки, чтобы вернуть посуду и получить ее стоимость. А качество дешевого алкоголя  было таким, что по статистике от отравления водкой умирало вдвое больше, чем от естественных причин.

В результате, в пролетарской среде был широко распространен наследственный алкоголизм. Недаром борьба с религией – признаком отсталости – четко увязывалась в советской пропаганде с алкоголизмом. Явление, увы, было столь распространено, что являлось наилучшей иллюстрацией отупения человека. В начале 1920-х годов в крупнейшем промышленном центре дореволюционной России – Петрограде (чуть позже – Ленинграде) этим недугом страдали более трети рабочих в возрасте до 25 лет. И что-то они себе находили выпить, несмотря на то, что в стране почти 10 лет как действовал «сухой закон», который ввело еще царское правительство.

Конечно, революция и Гражданская война не содействовала исправлению нравов – пили вино из разграбленных барских погребов, хлебали крестьянскую самогонку, давились спиртом,  на котором ездили тогдашние автомобили. После наступившей стабилизации, понимая народные нужды, а также стремясь наполнить бюджет страны, рабоче-крестьянское правительство распорядилось возобновить продажу спиртного. Булгаков, дневники: «20-21 декабря (1924). В Москве событие – выпустили 30-градусную водку, которую публика с полным основанием назвала «рыковкой». Отличается она от царской водки тем, что на десять градусов она слабее, хуже на вкус и в четыре раза ее дороже. Бутылка ее стоит 1 р. 75 коп. Кроме того, появился в продаже «Коньяк Армении»…  Хуже прежнего, слабей, бутылка его стоит 3 р. 50 коп» (2). После введения в1925 годугосударственной монополии на производство водки началось медленное вытеснение кустарного алкоголя. В1925 годубыло потреблено спирта заводского изготовления0,88 л. на душу населения, в 1932 –1,04 л., в 1940 – 1,9, в 1950 – 1,85 (3).

Государственная монополия на водку имела существенное экономической значение для страны и власти – доходы от реализации алкогольной  продукции стали поступать не в частный карман, а в бюджет. В 1927/28 финансовом году они составили 12% доходной части государственного бюджета. Но это, вопреки расхожему мнению, не так много: заметим, что в царской России эти доходы составляли почти треть госбюджета – 31% в1905 г., 30% – в 1909 (максимум приходится на1859 г. – 38%) (4).

Параллельно росту продаж спиртного улицы вновь начали заполняться характерными персонажами, вроде гробовых дел мастера Безенчука («от долговременного употребления внутрь  горячительных напитков глаза мастера были ярко-желтыми, как у кота, и горели неугасимым огнем») или монтера Мечникова, который, как мы помним, ради опохмелки продавал на рынке предметы из театрального реквизита. Алкоголь помогает быстро найти язык незнакомым людям в большом городе: …молодой  человек… взялся за дело решительно.

Вот что, дедушка, молвил  он, неплохо бы вина выпить.

Ну, угости.

На час оба исчезли, а когда вернулись назад, дворник был уже вернейшим другом молодого человека…

Люблю я эту доверительность.

Статистика подтверждает, что пагубному недугу поддавались не только рядовые граждане. Во второй половине 1920-х годов среди проступков ответственных партработников и нарушений партийной дисциплины пьянство занимало безоговорочно первое место. Доля привлеченных к партийной ответственности за пьянство 1925/1926 (октябрь-март) составила 33,3%, в 1926/1927 – 31,3%, 1928/1929 – 49%. Качественный анализ показал, что больше всего пьют советские работники, т. е. сотрудники аппарата Советов разных уровней (41%) (5). Причем материалы проведенного обследования показали, что среди выдвиженцев из пролетарских слоев «пьянство в два раза сильнее, чем среди рабочих от станка» (6).

В «Золотом теленке» даны выразительные картины производственной пьянки: «Проводы прошли очень весело. Сотрудники преданно смотрели на Полыхаева, сидевшего с лафитничком в  руке, ритмично били в ладоши и пели:

Пей до дна, пей до дна, пейдодна, пей до  дна,  пей  до дна, пейдодна…»

Не менее приятна и сцена загородного отдыха советских служащих:

– Стой! – закричал вдруг горбун. – Давай  назад! Душа горит.

В городе седоки захватили много белых бутылочек и какую-то широкоплечую гражданку. В поле разбили бивак, ужинали с водкой, а потом без музыки танцевали польку-кокетку…»

Растратчиков, мы помним из текста романа, судили, но потребовалось еще много судов, чтобы прекратить эпидемию растрат в Старгороде. Глядя на пьяного Паниковского и рассуждая о типичности пьянства в советских организациях, Бендер меланхолично говорит: «Теперь у нас  самое настоящее учреждение есть собственный растратчик, он же швейцар-пропойца. Оба эти типа делают реальными все наши начинания…»

В реальных сводках о настроениях на местах информаторами тоже неоднократно отмечалось «поголовное пьянство среди членов волисполкомов, сельских милиционеров, деревенских  коммунистов и других представителей местной власти» (7). Не случайно в народе бутылку в 0,1 литра стали именовать «пионером», 0,2 – «комсомольцем», а0,5 луважительно назвалась «партийцем». А был еще и «гусь», которого спасал Никита Пряхин во время пожара «Вороньей слободки». Но этот «гусь» не птица, а мера спиртных напитков, она же «четверть» – бутыль объемом около трех литров.  Гусь птица важная – весомей  всяких стерхов и кажанiв.

В записных книжках большого знатока вопроса – Венедикта Ерофеева – мы встречаем цифры, характеризующие рост потребления алкоголя в молодой Советской республике:  «В1924 г. выпито  850 000 ведер чистого алкоголя; в1925 г. – 4 100 000 ведер; в1926 г. – 20 000 000 ведер; в1927 г. – 31 000 000 ведер» (8). Симптоматичен сам интерес писателя к этим цифрам, выписанных с большим тщанием.

Встревоженные эпидемией алкоголизма, который считался наследием проклятого прошлого, власти начинают предпринимать ответные меры. С осени1926 годав школах были введены обязательные занятия по антиалкогольному просвещению. Следующей весной начались ограничения на продажу спиртного (малолетним, лицам в нетрезвом состоянии, в выходные и праздничные дни, в буфетах заведений культуры и т. д.). Газеты сообщают о конференциях, экспедициях, антиалкогольных неделях, бойкотах пивных, демонстрациях, опросах и т. д. По улицам маршируют колонны школьников с плакатами: «Алкоголизм и социализм несовместимы», «Долой вино и пьяный дурман», «Мы отцу сказать сумеем: «Не дружи с зеленым змеем!». Но, тем не менее, доходы, необходимые для проведения индустриализации страны, обрекали все попытки обуздать пьянство лишь в форму шумных, но в целом бесполезных пропагандистских кампаний.

Немногочисленные ограничения на торговлю спиртным игнорировались торговцами, быстро изыскивавшими необходимые способы реализации запретного товара. И. Ильф в письме домой описывает случай, который позже он внесет и свои знаменитые «Записные книжки»: «Внезапно, на станции Харьков, в купе ворвалась продавщица в белом халате, надетом на бобриковое пальто, и хрипло заорала: «А ну кому ириски? Кому еще ириски? Есть малярийные капли!» Капли – это был коньяк» (9). Кто ищет – тот всегда найдет.  Баланс между запретительной политикой и разумным потреблением алкоголя до сих  пор не найден.

Рисуя портрет среднестатистического советского гражданина, Ильф и Петров в «12 стульях» живописуют структуру потребления напитков нашим соотечественником в 1920-е годы: «За крепостными валами из соли и перца пополуротно маршируют вина, водки и наливки. В  арьергарде жалкой кучкой плетутся безалкогольные напитки: нестроевые нарзаны, лимонады и  сифоны в проволочных сетках». Похоже, с тех пор картина мало изменилась. Разве что в ряду «нестроевых» добавились еще более вредные кока-пепси-колы.

И исчезли легендарные советские пивные.

II.

 

Удивителен феномен пивной, существовавший все годы социализма. Сейчас молодежи даже трудно объяснить, что к каким-нибудь «пабам» наша социалистическая пивная не имеет отношения. Ни в разгульности, ни в качестве обслуживания, ни в самом принципе времяпрепровождения. Тогда, на заре Советской власти, испуганные социологи попытались выяснить, почему именно пивную люди предпочитают дому культуры или клубу. Выяснилось, что в клубе «стеснительно», а в пивной можно петь, пить, шуметь, браниться, и даже встретить Сергея Есенина. К. Чуковский в своих дневниках: «Изо всех пивных рваные люди, измызганные и несчастные, идут, ругаясь и падая. Иногда кажется, что пьяных в городе больше, чем трезвых» (10). В пивной «свобода», не то, что в клубе. Наш человек искал не кружку пива, а суррогат свободы.

В тех же записных книжках В. Ерофеева находим точное замечание, характеризующее пьянство при социализме: «Это желание выпить – вовсе не желание просто выпить, а то же тяготение к демократии. Заставить в себе говорить то, что по разным обстоятельствам подремывало, позволить себе взглянуть на те же вещи по-иному» (11). И предоставленной  свободой пользовались, ей упивались допьяна, и действительно ощущали себя свободными от всякого угнетения, в том числе и закона. Свобода перерастала в кураж, кураж в хамство, последующее похмелье и непреходящую депрессию.

Рождалась особая народно-пивная культура. В 1927 году в Москве насчитывалось более  150 пивных с эстрадой, и на этой эстраде исполнялись не только частушки а-ля Шариков с балалайкой, но и политические, например, антитроцкистские куплеты. Иногда пивные, стараясь казаться респектабельней, маскировались под столовые системы «Моссельпрома»[1]. Наиболее известной моссельпромовской столовой считалась пивная на Страстной площади. Брезгливые открывали дверь в нее ногами. Внутри царили ужасная грязь, вонь и давка. В воздухе, перемешиваясь с запахами человеческих тел, пива и воблы, висел тяжелый непрекращающийся мат[2]. Столики в пивной брались с боем, впрочем, как и пиво.

Знаменитый ресторан «Прага» также маскировался под моссельпромовскую столовку, хотя был и более высоко класса. С семи часов вечера в этой так называемой «столовой» начинал играть оркестр, а после десяти начиналась эстрадная программа, с двенадцати часов ночи пел русский хор и звучали цимбалы[3]. Но суть ресторанного времяпрепровождения, конечно, оставалась все та же. С теми же самыми последствиями. Никто в мире не превзошел советскую литературу в описании похмелья:

«Пахло скисшим вином, адскими котлетами и еще чем-то непередаваемо гадким. Остап  застонал и повернулся. Чемодан свалился на пол. Остап быстро открыл глаза.

– Что ж это было? – пробормотал он, гримасничая. – Гусарство в ресторанном зале! И  даже, кажется, какое-то кавалергардство! Фу! Держал себя как купец второй гильдии! Боже мой, не обидел ли я присутствующих? Там какой-то дурак кричал: “Почвоведы, встаньте!” – а потом плакал и клялся, что в душе он сам почвовед. Конечно, это был я!».

Народное пьянство не миновало и плоть от плоти народа – инженеров человеческих душ. Обычным местом их сбора стал ресторан в доме Герцена, тот самый «Дом Грибоедова», мастерски выписанный Булгаковым. Дом Герцена находился по Тверскому бульвару, 25, где ныне Литературный институт. Здание было передано Московскому союзу писателей еще в 1921 году. В нем размещались РАПП, МАПП, литературное объединение «Кузница», журналы «Литературный критик» и «На литературном посту», объединение крестьянских писателей (ВОКС), Всероссийский союз писателей и Союз поэтов. Там же 1 ноября1925 годабыл открыт  писательский ресторан. Рестораном заведовал Я. Розенталь,  прообраз булгаковского Арчибальда Арчибальдовича. Балыков не крал. «Яков Данилович был истинный бессребреник, жил только работой, а дома у него было до аскетичности скромно», – характеризуют его знающие люди (12).  К. Чуковский: «Из «Academia» – в Дом Герцена обедать. Еще так недавно Дом Герцена был неприглядной бандитской берлогой, куда я боялся явиться: курчавые и наглые рапы (обратите внимание – «курчавые» рапповцы – К. К.) били каждого входящего дубиной по черепу… В столовой Дома Герцена мы пообедали вместе с Абрамом Эфросом, к-рый обещал мне дружески найти иллюстратора для моих детских книг и для «Кому на Руси». В столовой я встретил Асеева, Бухова, Багрицкого, Анатолия Виноградова, О. Мандельштама, Крученыха, и пр., и пр., и пр.» (13)

О нравах нового писательского притона писал и В. Маяковский в своем знаменитом стихотворении «Дом Герцена (только в полночном освещении)»

Герцен, Герцен,

загробным вечером,

скажите, пожалуйста,

вам не снится ли,

как вас

удивительно увековечили

пивом,

фокстротом

и венским шницелем?

Прав

один рифмач упорный,

в трезвом будучи уме,
на дверях

мужской уборной

бодро

вывел резюме:

«Хрен цена
вашему дому Герцена».
Обычно

заборные надписи плоски,

но с этой – согласен!

В. Маяковский.

Отметим, что сам Владимир Владимирович пил мало, а водку вообще не признавал. С презрением говорил, что водку пьют лишь чеховские чиновники. Но далеко не все писатели рассуждали столь интеллигентно, многие любили полноту жизни и сосудов, как, скажем, Алексей Толстой, советский Гаргантюа. Сохранились воспоминания Ю. Елагина, сотрудника театра им. Вахтангова об А. Толстом, отдыхавшем на пикнике в окружении актеров театра: «Грянули гитары и мы запели чудесную старинную цыганскую песню, каждый припев которой сопровождался припевом:

– Кому чару пить, кому выпивать?

– Свет Алексею Николаевичу!

Тут Толстому подносился довольно большой стаканчик водки, и, пока он его выпивал, хор все время повторял:

– Пей до дна, пей до дна…

Когда же стакан был выпит, мы начинали следующий куплет опять все с тем же припевом. Всего в песне было три куплета… Когда же песня была окончена и хор замолчал, то неожиданно раздался голос нашего высокого гостя, уже весьма хриплый, хотя еще и твердый:

– Давай сначала всю песню!

Песню спели еще один раз, полностью все три куплета, и Толстой выпил еще три граненых стаканчика…» (14)

Даже Алексей Максимович Горький, сам тоже не ангел по части выпивки, зная необузданный характер «красного графа», в дружеском письме сделал ему замечание: «… В 50 лет нельзя себя вести тридцатилетний бойкалем и работать как четыре лошади или семь верблюдов. Винцо следует тоже пить помаленьку, а не бочонками» (15). Знал, о чем пишет.

Гостеприимством пролетарского писателя бывший граф не брезговал и захаживал к  Алексею Максимовичу довольно часто: «Тогда еще жива была рыжая Липа (Олимпиада), домоправительница, ухаживавшая за Алексеем Максимовичем во время его болезней. Бывало, к Липе придут два бывших графа – Игнатьев и Ал. Толстой – поздно вечером: Липа, сооруди нам закуску и выпивку – и Липа потчует их, а они с величайшим аппетитом и вкусом спорят друг с другом на кулинарные темы. Игнатьев был завзятый гурман и писал книгу «Советы моей кухарке» (К. Чуковский) (16). Истинные причины нарочитого, вызывающего гусарства «красного графа» мы находим в его личной переписке: «Когда я бываю на людях, то веселюсь (и меня считают очень веселым), но это веселье будто среди призраков. И это тоже меня удручает» (17). Не было весело графу…

Может, тому причины социальные – человек он наблюдательный, и знал, что происходит за роскошным фасадом сталинского режима, а может, и личные – любовные страсти тоже терзали сердце немолодого писателя… Но окружающим виделось иначе. Считается, что чревоугодник писатель Амбросий из «Мастера и Маргариты», мастерски описывающий кулинарные яства  своему худому и никчемному коллеге («…Представляю, как ваша жена готовит котлеты де-воляй на кухне в  коммунальной квартире…») срисован с А. Толстого.

Кроме «Дома Герцена» еще один из исторических предшественников булгаковского ресторана «в Грибоедове» – ресторан сада «Жургаза» («Журнально-газетного объединения», которым руководил М. Кольцов) на Страстном бульваре, возле дома 11. Здесь часто сиживали Маяковский, Бедный, Ильф и Петров, Катаев, Гиляровский и сам Булгаков. В саду «Жургаза» выступал джаз-оркестр молодого Александра Цфасмана, исполнявшего в своей обработке популярный фокстрот американского композитора Винцента Юманса «Алиллилуйя», памятный нам по легендарному роману. Булгакову нравилась модная незамысловатая мелодия, а в архиве писателя сохранился экземпляр этих нот.

И еще картинки с выставки – об одном из гусаров эпохи, В. Катаеве. Булгаковед Л. Яновская: «…На ее лице (речь о Татьяне Николаевне первой жене Булгакова К. К.)  все еще вспыхивала слабенькая и давняя тень раздражения, когда она называла Катаева и особенно Олешу: приходили поздно, приходили с вином, и она боялась, что они споят Булгакова… Ее старое лицо разглаживалось, и тень раздражения уходила, когда она называла Ильфа» (18). Ю. Олеша: «Я жил в одной квартире с Ильфом. Вдруг поздно вечером приходит Катаев и еще несколько человек, среди которых Есенин. Он был в смокинге, лакированных туфлях, однако растерзанных – видно после драки с кем-то… Потом он читал «Черного человека». Во время чтения схватился неуверенно (так как был пьян) за этажерку, и она упала… нарядный и растерзанный, пьяный, злой, золотоволосый, и в кровоподтеках после драки» (19). Малашкин о Есенине: «А что он потом вытворял с Дункан! Помню, выгнал ее на мороз и заставил, голую, плясать на снегу! И еще помню: напился и сидит на перилах, балансирует, свалится – не свалится в лестничный пролет. А народ внизу переживает: «Сережа, не надо!» (20). Ильф: «Олеша продает свои полосатые штаны татарину. Олеше жалко продавать свои штаны, но ему очень хочется пива. До 10-го еще далеко, а как водится, уже нет денег… они будут только завтра, а пива хочется сегодня» (21).

Отсутствие денег, молодость, веселье – кто из нас не проходил путь от тоскливого безденежья к внезапно вспыхивавшему празднику? «Долгие лишения, которые испытал Остап Бендер, требовали немедленной компенсации. Поэтому в тот же вечер великий комбинатор  напился на ресторанной горе до столбняка и чуть не выпал из вагона фуникулера на пути в гостиницу… Друзья беспробудно пьянствовали целую неделю. Адмиральский костюм Воробьянинова покрылся разноцветными винными яблоками, а на костюме Остапа они  расплылись в одно большое радужное яблоко»…

Единый круг веселых талантливых людей, среди которых вращался и Михаил Афанасьевич Булгаков, тоже знавший толк в застолье – «коньяк он тоже ловко пил, как и все  добрые люди, целыми стопками и не закусывая». И в пресловутом доме Герцена Булгаков был нередким гостем, частенько ужинал там с друзьями, тем же Евгением Петровым. Разумеется, и ссорились по-пьянке. Несколько таких столкновений зафиксировали дневники Е. Булгаковой: «1939. 25 марта. Все было хорошо, за исключением финала. Пьяный Катаев сел, никем не прошенный, к столу, Пете сказал, что он написал – барахло – а не декорации, Грише Конскому – что он плохой актер, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни. Наконец, все так обозлились на него, что у всех явилось желание ударить его, но вдруг Миша тихо и серьезно ему сказал: вы бездарный драматург, от этого всем завидуете и злитесь. «Валя, Вы жопа». Катаев ушел мрачный, не прощаясь» (22). «11 июля 1939. Пьяный Олеша подозвал вдребезги пьяного некоего писателя Сергея Алымова знакомиться с Булгаковым. Тот, произнеся невозможную ахинею, набросился на Мишу с поцелуями. Миша его отталкивал. Потом мы сразу поднялись и ушли, не прощаясь. Олеша догнал, просил прощения. Мы уехали на ЗИСе домой. Что за люди! Дома Миша долго мыл одеколоном губы, все время выворачивал губы, смотрел в зеркало и говорил – теперь будет сифилис!» (23).

Дома у Булгакова всегда было и хлебосольно, и весело. Над дверью в столовую висел плакатик с перечеркнутой бутылкой: «Водка – яд, сберкасса – друг». А на столе уже все приготовлено, чтобы выпить и закусить. «Лучший трактир в Москве!» – как сам писатель называл свой дом. Сам он никогда не напивался пьяным, хотя водочку уважал и любил разбавить ее рижским бальзамом. Письмо Булгакова П. Попову: «Извините, но вы делаете явную ошибку: Вы не подумали о том, чем закусывать. Лучше крепкого соленого душистого огурца ничего не может быть. Вы скажете – гриб лучше. Ошибаетесь» (24). Вкусно-то как!  Но и последствия неправильно устроенного застолья автору явно знакомы не по медицинскому словарю:

Дорогой Степан Богданович, заговорил посетитель, проницательно улыбаясь,  никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу, лечить подобное  подобным. Единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской». С помощью самого народного средства приводят в чувство и ошалевшего Мастера, внезапно оказавшегося в гостях у сатаны: «После того, как мастер осушил второй стакан, его глаза стали живыми и осмысленными». Однако тем-то и отличается талантливый человек, что он может личный опыт, иногда не самый приятный опыт, трансформировать в творчество.

Сам же Михаил Афанасьевич после чтения вслух отрывков из романа пришедшим гостям, разливая гостям водку из графинчика, любил громко заявлять, именно громко, на весь стол: «Ну, вот, скоро буду печатать!» И весело оглядывал шокированных гостей… Разумеется, Булгаков понимал, что при жизни шансы увидеть свой роман напечатанным у него мизерные – его свободомыслие итак громадный бонус от диктатуры.

Излишне добавлять, что ресторан дома Герцена, как и позже Дома литераторов, находился в сфере постоянного внимания НКВД/КГБ. Болтливые писатели – неисчерпаемый кладезь информации о настроениях интеллигенции, поскольку собутыльничество несет в себе еще и элемент доверительности. Но и страдали литераторы от своей невоздержанности весьма основательно. Н. Хрущев приводит в пример крупного украинского писателя Петро Панча: «Не знаю, как он сохранился. За ним следили и больше всего доносили писатели, вместе с которыми он работал. К сожалению, довольно часто он выпивал. Эти лица провоцировали его на какие-то разговоры, а потом все это передавалось, стряпалось дело, и вот уже документы готовы к аресту» (25). Но – пронесло.

Писательские дома в Москве, Киеве, Харькове были напичканы стукачами, там ежедневно исчезали люди и, тем не менее, писатели веселились. Пир во время чумы. Известно, как мучился Булгаков от бесконечного и шумного веселья живших наверху соседей – молодого баснописца Сергея Михалкова с женой, с которыми, в конце концов, и подружился. Или другой пример – уже из жизни украинской богемы. К. Чуковский: «Внизу под Рыльским живет Павло Тычина. Он не выносит громких звуков, страдает от каждого стука. Чтобы обезопасить себя от шума, идущего с верхнего этажа, он на свой счет «подковал» всю мебель Рыльского резиной. Но Рыльский, подвыпив, предлагает гостям и домочадцам:

– Давайте дразнить Тычину.

Гости начинают горланить «Дубинушку»:

«Англичанин мудрец, чтоб работе помочь, изобрел за Тычиной Тычину…»

Это выводит Тычину из себя. Он прибегает с проклятиями… и остается, и сам принимает участие в хоре» (26). Другой украинский гений – Татлин – любит играть на им же сделанной бандуре, и они с Маршаком дуэтом под эту бандуру поют старые украинские песни, а какая же народная песня без чарки.  Жить стало лучше, веселее, страшнее…

 

III.

 

В центре Москвы стоит дом, где в тридцатые годы на одних площадках жили писатели и чекисты. Н. Мандельштам: «Бог его знает, как туда попали чекисты, может, их вселили на место арестованных из какого-то другого ведомства, разделявших этот дом с писателями. Но они там жили, и соседям приходилось сталкиваться с ними по разным поводам. Однажды, например, пьяный чекист, которого жена выставила из квартиры, бушевал на лестничной площадке: он вспоминал в пьяном бреду, как допрашивал и избивал во время допроса своего товарища, и лил слезы позднего раскаяния. Я дозвонилась в квартиру его жене и заставила ее впустить мужа, объяснив, что за такой пьяный бред ему тоже не поздоровится…» (27).

Никакой случайности в соседстве писателей и чекистов нет, о чем мы уже рассказывали. Многочисленные источники свидетельствуют о тесной дружбе советской интеллигенции и сотрудников органов, что, конечно же, не мешало последним изымать первых из обращения по первому звонку. Но пока стояло водяное (то есть водочное) перемирие бояться хищников не приходилось – все друзья, знакомцы, родственники. Б. Ефимов: «Кольцов поднялся в апартаменты Горького, а я остался в подвальном этаже, где встретил нескольких работников «органов», знакомых мне по встречам в доме Бриков. Они сидели за столом, что-то выпивали и чем-то закусывали. Мне гостеприимно предложили принять участие в этой трапезе и сразу угостили «Степной устрицей». Суть этого угощения состояла в следующем: надо было залпом выпить стакан голландского джина и тут же моментально проглотить сырое яйцо. Я довольно лихо проделал эту процедуру, заслужив при этом одобрение всей компании. В этот момент кто-то вбежал и, понизив голос и переведя дух, произнес:

– Ребята! Приехал Хозяин. Начинается совещание (28).

Все водили дружбу с ГПУ-НКВД и хотели, чтобы потом репрессии, разметавшие эту организацию, их не коснулись?

Но и красные янычары тоже созданы не из железа, и мальчики кровавые в глазах частенько подталкивали рученьки к стакану. Как-то один из следователей, бывший рабочий, падая с ног от круглосуточных допросов, украдкой прихватил с собой «на работу» бутылку водки. Будучи не в состоянии бороться со сном, он периодически доставал из стола бутылку и делал глоток. Первые ночи это как-то выручало. Но однажды он, что называется, перебрал… На его беду, обход этой ночью делал сам Ягода со своим заместителем Аграновым. Они открыли дверь очередной камеры – и их глазам предстала такая картина. Пьяный следователь сидел на столе, жалобно восклицая: «Сегодня я тебя допрашиваю, завтра ты меня. Ни гроша-то наша жизнь не стоит!» Арестованный стоял рядом и отечески похлопывал его по плечу, пытаясь утешить (29).

Далеко не все выдерживали испытание выпивкой. Многие впадали в зверство, характерное, впрочем, для русского пьянства. Например, актер Кмит, известный нам по роли симпатичного Петьки в фильме «Чапаев», в состоянии алкогольного аффекта избивал свою малолетнюю дочку. Отговорка была одна: «Уйдите отсюда, дочка моя, что хочу, то и делаю» (30). Не вяжется с образом положительного героя? А разве он один!? Кто уж положительнее шахтера Алексея Стаханова, примера для подражания всей страны. Но, став знаменитостью, Стаханов спился и последние десятилетия жизни был хроническим алкоголиком. Это о нем рассуждает хитроумный сфинкс в «Москве-Петушки»: «Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде и один раз в два дня по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой». Или шеф Стаханова – министр угольной промышленности А. Засядько: «Был любимцем Сталина. Суровый, волевой, решительный, вздорный, непредсказуемый – словом, настоящий мужчина. И страшный матерщинник… Пил он только стаканами и никогда не закусывал… Водка сгубила его, но без таких, как он, не было бы нашей истории. Сейчас в Донбассе есть шахта им. Засядько» (31).

И действительно, без этой породы яростных, безудержных людей – от писателей до министров – не было бы советской страны. А уж хорошо это или плохо решайте сами. «Меня могут спросить: “Что же, Сталин был пьяница?”. Можно ответить, что и был, и не был. То есть  был в том смысле, что в последние годы не обходилось без того, чтобы пить, пить, пить. С другой стороны, иногда он не накачивал себя так, как своих гостей, наливал себе в небольшой бокал и даже разбавлял его водой», – вспоминает Н. Хрущев (32). Скорее всего, Сталин попросту осторожно относился к  спиртному, памятуя, что его отец погиб от пьянства.

Сам вождь пил согласно традициям грузинского застолья, употребляя преимущественно вино, хотя иногда мог и принять чего-нибудь более крепкое. Нравилось ему также сладкое и полусладкое шампанское. Сухое и «брют» он не любил, предлагал даже прекратить их производство. И вообще внимательно следил за развитием виноделия в СССР, специально посылал Микояна за границу, кроме всего прочего знакомиться и с тамошним опытом.[4]         Развлечения подвыпивших вождей были нехитрые, крестьянские. Обычно смакуются подробности из воспоминаний Хрущева, что, дескать, сажали гостей и на помидоры, и гопака заставляли плясать… Между тем, менее пристрастные, нежели Хрущев, комментаторы дают другую картину застольного отдыха вождя народов. «Сталин неплохо пел», – вспоминал В. Молотов, который, наряду с Ворошиловым, в юности был певчим в церкви. На пианино в гостях у вождя играл А. Жданов, умевший на слух подбирать мелодию. Под его аккомпанемент трое вождей – Сталин, Молотов, Ворошилов – пели «Да исправится молитва твоя…» Очень хорошая музыка, пение церковное. Порою в тесном кругу они позволяли себе спеть и белогвардейские песни. Гражданская война не забывалась (33). Согласитесь, члены коммунистического Политбюро, распевающие псалмы и белогвардейские песни – это нечто!

И этот хор большевиков подбивал и прочих коммунистических вождей на всякие безобразия. Замечен  в  пьянстве  вождь дружественных монголов Цеденбал, много пил чешский коммунист Готвальд. Сталин ему дружески говорил: «Ты в твоей стране единственный порядочный человек и тот – пьяница» (34). Отечественным писателям тоже было на кого равняться. Скажем, один из руководителей Союза писателей СССР в начале 1930-х годов, советский государственный и партийный деятель А. Щербаков умер потому, что страшно много пил, и в 1945 году на 45 году жизни таки упился до смерти.

Легендой стал А. Фадеев, многие годы руководивший Союзом Писателей. Рассказывали, между прочим, как однажды Сталин, который действительно заметно благоволил к красивому, обаятельному писателю, как-то обратил внимание, что Фадеев отсутствовал на одном весьма ответственном совещании. Рассказывает Б. Ефимов: «Сталину ответили, что Фадеев болеет. Через некоторое время, увидев Фадеева на каком-то другом очередном заседании, Сталин поинтересовался:

– Чем вы болели, товарищ Фадеев?

– Запой, товарищ Сталин, – честно ответил Александр Александрович.

– А сколько времени это у вас обычно занимает, товарищ Фадеев? – невозмутимо и деловито осведомился Вождь.

– Две недели, товарищ Сталин, – так же деловито сообщил Фадеев.

Сталин помолчал, подумал.

– Товарищ Фадеев, – сказал он, – советские люди переходят в настоящий момент на ударные темпы. А вы не смогли бы по-ударному сократить сроки своего заболевания?

– Постараюсь, товарищ Сталин, – бодро отрапортовал Фадеев.

К сожалению, насколько я знаю, это вполне разумное пожелание «Отца народов» мало что изменило…» (35)

Во время войны общая растерянность власти сказывается и на жизни писательской верхушки. В конце сентября Политбюро выносит порицание Фадееву:

Постановление политбюро ЦК ВКП(б)

о наказании А. А. Фадеева

23 сентября1941 г.

№35. п. 114 – О т. Фадееве А.А.

«По поручению Секретариата ЦК ВКП(б) Комиссия Партийного Контроля рассмотрела дело о секретаре Союза советских писателей и члене ЦК ВКП(б) т. Фадееве А. А. и установила, что т. Фадеев А. А., приехав из командировки с фронта, получив поручение от Информбюро, не выполнил его и в течение семи дней пьянствовал, не выходя на работу, скрывая свое местонахождение. При выяснении установлено, что попойка происходила на квартире артистки Булгаковой.[5] Как оказалось, это не единственный факт, когда т. Фадеев по нескольку дней подряд пьянствовал. Аналогичный факт имел место в конце июля текущего года. Факты о попойках т. Фадеева широко известны писательской среде.

Бюро КПК при ЦК ВКП(б) постановляет: считая поведение т. Фадеева А. А. недостойным члена ВКП(б) и особенно члена ЦК ВКП(б), объявить ему выговор и предупредить, что если он и впредь будет продолжать вести себя недостойным образом, то в отношении его будет поставлен вопрос о более серьезном партийном взыскании» (37).

Уже после войны начальник Агитпропа Шепилов доносил Маленкову: «По имеющимся сведениям генеральный секретарь Союза советских писателей СССР т. Фадеев за последние десять лет 4 — 5 раз ежегодно  заболевает запоем, который обычно продолжается 7 дней». То есть пожелание вождя руководителем СП все-таки учтены были и длительность запоев сокращена. Далее в сообщении  идет информация об одном из собутыльников Фадеева, который происходит «из кулацкой семьи». Задет и А. Твардовский, «беспартийный, в моральном и идейном отношении является человеком неустойчивым. Он часто и много пьет. В его творчестве имеют место идеологические срывы» (38).

Далее жанровая сценка, иллюстрирующая дружбу двух сановных писателей, Твардовского и Фадеева: «Как-то мы с внуком, выйдя во двор, лицезрели такую трогательную картину: удобно прислонившись к большому снежному сугробу, Твардовский и Фадеев, уже изрядно раскрасневшись, по-компанейски передавали друг другу пол-литровую бутылку, поочередно из нее потягивая». Я снова цитирую воспоминания много повидавшего за свою долгую жизнь Б. Ефимова: «Мой шестилетний внук был крайне заинтересован этим зрелищем и подошел поближе. Твардовский внимательно на него посмотрел, потом вынул из кармана конфету «Мишка» и протянул ее внуку со словами: «Мальчик. Возьми конфету и шагай отсюда к… матери» (39). К. Чуковский: «Встретил на задворках Переделкина – невдалеке от стандартного дома А. А. Фадеева. Он только что вернулся из Барвихи – напился – и теперь бредет домой в сопровождении В. И. Язвицкого. Боюсь, что у него начался запой» (40).

У меня нет желания смаковать трагическую слабость писателя, но нужно понимать, что Александр Александрович возглавлял Союз Писателей и, волей-неволей, являлся примером и эталоном стиля жизни – и как преданный коммунист, и как жертва пагубной исконно русской привычки. И, тем не менее, многие грехи искупил Фадеев своей мужественной смертью, обличив в предсмертном письме сложившуюся систему управления духовной жизнью страны:

«В ЦК КПСС.

Не вижу возможности дальше жить, т. к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено.  Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, – физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих: лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте… Литература – этот высший плод нового строя – унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения, даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды. 13/V. 56. Ал. Фадеев».

В сообщении о смерти писателя власти собирались указать, что Александр Александрович выстрелил себе в грудь в состоянии запоя, но от этой гаденькой идейки идеологи в последний момент отказались – соседи-писатели знали, что последний месяц Фадеев не выпил ни одной рюмки. Власть из письма Фадеева никаких выводов так и сделала. Встречи Хрущева и интеллигенцией тому подтверждение.

 

IV.

 

Во время  «оттепели» за взаимодействие со СМИ и, во многом, с интеллигенцией отвечал зять Хрущева – Алексей Аджубей. Человек умный, но, увы, тоже не просыхавший от спиртного. «Мне несколько раз пришлось видеть его за границей, и обычно, как принято говорить, он не вязал лыка. По этой причине он допускал иногда такие высказывания, которые могли бы закончиться большим шумом в прессе, но выручало его то, что он являлся зятем высокого советского руководителя», – свидетельствует высокопоставленный чекист М. Докучаев (41).

Непонятно только, при чем здесь иностранная пресса – что явно смущает мемуариста.          Иностранцы давно уже разбирались в особенностях  нашего досуга! Стейнбек в своих заметках с ужасом вспоминал советское гостеприимство. Не успевали американцы позавтракать, как наступало время обеда, причём завтраком это было трудно назвать, ведь начинался он со стакана водки, а потом каждому подавалась яичница из четырёх яиц, две огромные жареные рыбы, по три стакана с молоком; затем шли блюда с солениями, стакан домашней вишнёвой наливки и чёрный хлеб с маслом, потом полная чашка мёда с двумя стаканами молока и опять стакан водки (42). Можно только представить, какими были обеды и ужины. Страна хотела выглядеть в глазах заезжего писателя  получше – так, как она это представляла: много водки и закуски.

Собственно, внутри страны сей рецепт действовал довольно эффективно. Строй стабилизировался, сцементировался и жестко заставлял играть интеллигенцию по своим правилам. А правила оказались просты – только безусловное исполнение госзаказа могло гарантировать писателям кусок хлеба. Прочие искания не приветствуются. Творческая апатия охватывала самые широкие круги писательской общественности. Безудержно пьянствуют классики – Фадеев, Твардовский, Катаев…[6] Заливают глаза молодые. Ю. Нагибин: «Халтура заменила для меня водку. Она почти столь же успешно, хотя и с большим вредом, позволяет отделаться от себя. Если бы родные это поняли, они должны были бы повести такую же самоотверженную борьбу с моим пребыванием за письменным столом, как прежде с моим пребыванием за бутылкой. Ведь и то, и другое – разрушение личности. Только халтура – более убийственное» (43). Там же: «Грандиозное заседание редколлегии «Нашего современника», превратившееся прямо по ходу дела в грандиозное пьянство… На редколлегии как всегда прекрасны были В. Астафьев и Е. Носов, особенно последний. Говорили о гибели России, о вымирании деревни, всё так откровенно, горько, по-русски. Под конец все здорово надрались… Продолжали мы втроем в ЦДЛ, а потом у меня до шести часов утра. Ребята и на этом не остановились. Кончилось тем, что Женю Носова отправили к Склифосовскому с сердечным припадком. Для меня же наша встреча явилась хорошим противоядием от моего обычного низкопробного литературного окружения» (44).

Бегство в алкоголь приняло массовый характер, но привычная ханжеская мораль заставляла ретушировать проблему. В том же «Новом мире» редактируя В. Некрасова, А.Твардовский либо вычеркивал упоминания о том, что герой выпил водки, либо сокращал ее количество, скажем, написано: выпил сто пятьдесят грамм, редактор заменял: выпил – сто грамм. Чаще всего водка вообще вычеркивалась – герои пили пиво. В. Некрасов рассказывает: когда, наконец, борьба с алкоголем на страницах его повести была закончена, А. Твардовский облегченно вздохнул и сказал: «А теперь пошли выпьем!» (46).

– Потрясающую историю про Василия Макаровича рассказал мне Михаил Ромм, – поделился в одном из интервью  режиссер С. Соловьев. – Три часа ночи. Звонок в дверь в квартире Ромма. На пороге – расхристанный Вася, в сапогах, в галифе, пьяный в умот. “Нужно поговорить, – говорит Ромму Шукшин. – Объясните мне одну вещь. В принципе я интеллигентов ненавижу. А вас люблю. В чем дело?” И Ромм со свойственным ему юмором отвечает: “Вася, если бы ты выпил не полтора литра водки, а300 граммов, чувство ненависти в тебе бы ослабло. А если бы вообще не пил, оно ушло бы совсем”. Ромм не был обидчивым. Он понимал и ценил своих талантливых ребят, – добавляет Соловьев (47). «На общение и пьянство уходит много сил. Но ведь я всегда общался и пил. А когда не пил и не общался, все равно не писал лучше и больше», – признается Д. Самойлов (48).

Спивались мужчины, спивались и женщины, например, поэтесса Ольга Берггольц.  «Мания величия и мания преследования, – узнав о ее проблемах с алкоголем, заметила Анна Андреевна Ахматова. – Гибель поэта, – она ведь поэт несомненный. Но, наверное, уже не в состоянии писать…» (49). Между тем, пьянство Берггольц тоже продиктовано отчаянием.  Ее первый муж – поэт Б. Корнилов  – был расстрелян 21 февраля 1938 года в Ленинграде. Второй муж, литературовед Н. Молчанов, умер от голода во время блокады города. Сама Берггольц в 1938 году была арестована по обвинению «в связи с врагами народа»; в заключении после побоев разрешилась мертворождённым ребёнком (обе её дочери умерли прежде) – какая уж тут «мания величия»…

Алкоголь рождал особую философию, новое мировосприятие, в совершенстве выписанные в поэме «Москва-Петушки», и алкогольному осмыслению действительности отдали дань практически все заметные фигуры отечественной литературы. «Надо помнить, что смерть не наказание, не казнь. У меня, вероятно, под влиянием владевшего мною некогда алкоголизма, развилась как раз такое отношение к смерти: она – наказание», – это Ю. Олеша, один из самых загульных советских  писателей, рассуждает на старости лет о том, что за его похмельными и пьяными выходками стояла некая философия (50). Примечательно в этом отношении стихотворение, если не ошибаюсь, начала 1960-х годов, рано ушедшего из жизни советского поэта А. Передреева, «Люди пьют»:

Люди пьют

Самогон и водку,

Спирт, перцовку, портвейн, коньяк…

Шевеля кадыками, как воду,

Пьют – напиться не могут никак.

 

Не беду,

Не тоску прогоняют:

Просто так –

Соберутся и пьют.

И не пляшут совсем,

Не гуляют.

Даже песен уже не поют.

 

Тихо пьют,

Как молятся, – истово,

Даже жутко –

Посуду не бьют…

Пьют артисты и журналисты,

И последние смертные пьют.

 

Просто так,

Просто так напиваются,

Ни причин,

Ни кручин – никаких.

Просто так,

Просто так собираются

В «Гастрономах» с утра –

«На троих».

 

Люди пьют –

Все устои рушатся.

Хлещут на смерть,

Не на живот!

Разлагаются все содружества,

Все сотрудничества

И супружества –

Собутыльничество живёт.

Суррогат общения, то самое доверительное собутыльничество помогало противостоять системе, которая за уши хотела вытянуть сопротивляющихся из грязи, сделать их «лучше» и – непременно заставить работать на себя. Сопротивлялись до злобы, до абсурда, до употребления неупотребляемого. В. Ерофеев опоэтизировал даже такую мерзость, как питие одеколонов, увы, распространенную нашу болезнь. Молодежи нужно пояснить. По ГОСТу1971 годав СССР производилось около 700 наименований парфюмерных изделий, в том числе следующие одеколоны:

1) группы «Экстра» и «А» с содержанием массовой доли этилового спирта не менее 70%: «Восьмое марта», «Сказка о царе Салтане», «Днепро», «Лель», «Юбилей», «Фирюза», «Северное сияние», «Рижская сирень», «Родной Харьков», «Юность», «Красный мак», «Магнолия», «Лаванда-Экстра», «Дымок», «Шипр» и др.;

2) группы «Б» с содержанием спирта не менее 60%: «Огни маяка», «Весенние ручьи», «Лимонный», «Виноград», «Стакатто», «Цветочек», «Гномик», «Саинис», «Стабурадзе», «Лаума», «Новый», «В путь», «Мойдодыр», «Экстра гигиенический», «Павасарис», «Виноград», «С добрым утром», «Русский лес» и др.;

3) группы «В» с содержанием спирта не менее 55%: «Сирень», «Освежающий», «Тройной» и др.

Наиболее употребительными в быту в качестве напитков были именно одеколоны группы «В» из-за минимального содержания всевозможных добавок (в том числе ядовитых).

Или еще для понимания текстов Ерофеева, базировавшихся на действительных опытах советских граждан по употреблению внутрь всяких неприспособленных для того напитков. «Не буду вам напоминать, как очищается политура, указывает Венедикт Васильевич, Это всякий младенец знает». А ты, современный читатель, знаешь? Способы очистки политуры сохраняются в устной традиции. Наиболее распространенный: на 10 частей политуры добавляется 1 часть соли. Взбалтывается в течение 1 мин. Пена и осадок удаляются. Теперь пейте, если есть время и  вдохновение. Положение обязывает:

–    Ноблесс оближ, – заметил кот и налил Маргарите какой-то прозрачной жидкости в лафитный стакан.

–    Это водка? – слабо спросила Маргарита.

Кот подпрыгнул на стуле от обиды.

– Помилуйте, королева, – прохрипел он, – разве я  позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

Ах, эти королевы… Широко известно увлечение министра культуры СССР Е. Фурцевой придающими веселье напитками. Л. Смирнова: «Екатерина Алексеевна (Фурцева – К. К.) любила выпить. И с каждым днем это становилось заметней и заметней. Он себя вела достойно, но все-таки неудобно, когда человек такого ранга идет, покачиваясь. Я помню, встретила Фурцеву в Нью-Йорке, в веселой компании на 56 этаже какого-то клуба. Она хохотала, была пьяной, но очень нравилась  американцам. Они так хорошо о ней говорили: раскованная, веселая, умная. Это было искренне» (51). Сценка с юбилея К. Симонова: «Кто-то из фронтовых друзей Симонова надумал оформить юбилейный подарок в виде походной военной сумки, где находились всем известные «наркомовские сто грамм» (в пятикратном количестве), с этикеткой времен Отечественной войны, жестяная кружка и скромная закуска в виде ломтя черного хлеба. После своего приветствия я (рассказывает Б. Ефимов – К. К.) уселся где-то сзади в президиуме, рядом с Иваном Козловским и Робертом Рождественским… Обладатель упомянутой сумки куда-то отлучился, а Козловский и Рождественский как-то вмиг «учуяли» ее содержимое. И, недолго думая, извлекли бутылку, кружку и черный хлеб.

–    Ив-ван С-семенович, – сказал Рождественский, откупорив бутылку, – н-не в-выпить ли нам з-за з-здоровье ю-юбиляра?

Козловский задумался.

– Вообще-то перед выступлением не рекомендуется. Но за здоровье Кости – готов.

Предложили и мне. Я воздержался, а они выпили и закусили. В этот момент произошло нечто неожиданное: Екатерина Фурцева, сидевшая в первом ряду президиума, обернулась, потянула носом, встала и подошла к ним вплотную.

– Пьете? – лаконично спросила она.

– Да, выпиваем, Екатерина Алексеевна, за здоровье юбиляра, – с достоинством ответил Козловский.

…Рождественский осторожно нацедил в кружку несколько капель водки. Фурцева молча наклонила бутылку и наполнила кружку до половины, пригнувшись, выпила, отломила кусочек хлеба, понюхала и, кивнув головой, вернулась на свое место. Разинув рты, все мы смотрели ей вслед. Нельзя было не заметить, что выпила она полкружки водки спокойно и равнодушно, как выпивают стакан воды» (52).

Кстати, о Симонове. Он завершил свой путь царским жестом, завещав «открытые поминки», то есть помянуть покойника мог каждый пришедший на поминки, в том числе и с улицы. Опасаясь давки из желающих вкусить дармовой выпивки, секретариат СП крайне ограничил «свободные» поминки, нарушив волю покойного писателя.

 

V.

 

Начиная с 1960-х годов быстрая урбанизация, влекущая за собой ломку привычных устоев жизни и типа семьи, а также назревающие кризисные явления в духовной сфере вновь вознесли  проблему пьянства в СССР на государственный уровень. В ходе урбанизации, уровень потребления алкоголя в СССР стремительно нарастал: 1960 –4,82 л, 1970 –9,22 л, 1980 –12,63 лна человека в год. Но неэффективная экономика, продолжавшая развиваться по экстенсивной модели, требовала притока все новых и новых рабочих рук в город. Застой в интеллектуальной сфере провоцировал бегство в алкоголь всего мало-мальски активного. Идеологический тупик вполне сочетался с экономическими проблемами страны. При Хрущеве продажа водки выросла в три раза, а при Брежневе в шесть. Все это больно било по обществу в целом и его базовым основам: половина всех случаев развода в 1970-х – пьянство мужей. В конце 1970-х годов на учете состояло два миллиона алкоголиков, а в реальности их было еще больше… Одних сотрудников вытрезвителей в стране насчитывалось 75 000 человек. Снова, как и в конце пятидесятых начали появляться целые города, «оккупированные» полукриминальными элементами, из них шли коллективные письма и жалобы с требованием защитить от разгула уличной преступности и пьяного хулиганства. Уровень преступности (число преступлений на 100 тыс. населения) в1978 годубыл на 32 процента выше, чем в1966 году(53).

На рубеже 1970 — 1980-х годов стало ясно, что режим снова засасывает в воронку растущего простонародного недовольства и возможно повторение ситуации эпохи «позднего Хрущева». Страна вступала в новую эпоху, уже сидя на бочке с порохом с зажженным фитилем, но огонь продолжали заливать бензином, точнее, спиртом. В 1984 году в СССР приходилось 17 — 18 литровчистого спиртана человека.[7] «О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа  время от рассвета до открытия магазинов!».

Алкоголь стал общепризнанным стилем жизни, культурой, юмором. Особым советским методом общения, понятным только посвященным. Например, когда в легендарном фильме «Иван Васильевич меняет профессию» Жорж Милославский звонит на работу Антону Семёновичу Шпаку, он просит добавочный номер 362, произнося его «три шестьдесят две». Столько (3,62 руб.) стоила в то время бутылка водки. Эту непонятную сегодняшнему зрителю сценку режиссер Гайдай добавил к тексту Булгакова от себя. Бывало, того же Гайдая алкогольные проказы и подводили. Снимая киноленту «12 стульев», он пригласил на главную роль Владимира Высоцкого. Однако актер, едва приступив к работе, вдруг неожиданно пропал. Запой…

Страна окоченевала. Ю. Нагибин: «Простые люди знай себе приговаривают: «Лишь бы войны не было», а так на всё согласны. Я думал, вздорожание водки их подхлестнет. Ничуть не бывало: перешли на подогретую бормотуху, плодовоягодное, самогонку, добывают забвение из аскорбиновой кислоты, лекарств, политуры, пудры, каких-то ядов. Аполитичность полная. Всем на всё насрать. Беспокойных не любят. Над полным покоем мелко пузырятся хищнические страсти «избранных» (54). При этом сам Л. Брежнев в употреблении напитков был умерен. У Леонида Ильича имелась старинная граненая рюмка, емкостью 75 грамм, которая являлась нормой его употребления  водки или коньяка. Он выпивал одну рюмку и на этом ставил точку.[8] А вот дети его общей болезни не избежали – дочь Галина и сын Юрий стали увлекаться выпивкой. Своеобразную кампанию могли бы им составить и сын Сталина Василий, сыновья Ворошилова, Андропова, Кулакова, внучки маршала Гречко, зять Хрущева… И кто же им противостоит? Академик Сахаров, по выражению Виктора Некрасова, «ни грамма не приемлющий», интеллектуал, который испытывает «полную растерянность у железнодорожной кассы»? (55) Этот научит…

Не изменилась ситуация и после смерти Брежнева. «Отвратительно, что «ждут указаний» для продолжения жизни духа. Сейчас всё духовное выключили, как электричество в пустой комнате. Мы живем без литературы, без искусства, без цели… Можно закрыть все газеты, журналы, издательства, музеи, театры, кино, оставив какой-нибудь информационный бюллетень и телевизор, чтобы рабы не слонялись без дела, гремя цепями. И, конечно, должна быть водка, много дешевой водки. Она не замедлила появиться, и благодарный народ нарек ее «андроповкой» (56).

Но – есть время разбрасывать пробки, и есть время собирать бутылки. Еще немного и началась перестройка. И с чего началась – правильно, с резкого и насильственного сокращения торговли спиртным. Бессмысленная компания, окончательно подорвавшая бюджет страны и легитимность строя, изнурительная борьба с собственным народом, которая полностью обнажила лживость и двуличность официальной идеологии. Ю. Нагибин продолжает свои мрачные наблюдения: «…грязное шутовство, именуемое «борьбой с алкоголизмом». Интересно наблюдать, как спускается в песок это важнейшее для страны дело. Оказывается, всему виной бокал шампанского. О пьянстве, страшном, черном, беспробудном, нигде ни слова (подразумевается, что его не было да и быть не могло), – губителен глоток золотого, как небо, аи. Алкоголь тщательно вытравляют из литературы, кино, театра, изобразительного искусства (упаси Боже, чтобы в натюрморте оказалась бутылка!), пьют же ничуть не меньше» (57). В разгар реформы в РФ от отравления фальсифицированными спиртными напитками погибало 35 — 36 тысяч человек в год (58). Это – совершенно фантастическая величина.

Парадоксом эпохи перестройки можно считать, что первая официальная публикация энциклопедии советского пьянства, бессмертной поэмы В. Ерофеева «Москва-Петушки» прошла в журнале «Трезвость и культура» в 1988/89 годах. Страна, борющаяся с пьянством, заново отрывала для себя алкогольную поэтику самиздата в главном антиалкогольном издании государства.

К В. Ерофееву пришла официальная слава, он прижизненный классик, который уверенно входит в святой  пантеон шестидесятников[9]. Его привечают небожители: «Вы знаете, – игриво сказал ему при первой встрече Е. Евту­шенко, – когда я в Сибири читал “Москва-Петушки”», мне очень захотелось выпить». «За чем же дело?» – спросил Веня. Однако символическое застолье двух поэтов так и не состоялась – не стало самого Ерофеева. И алкоголь сыграл в том не последнюю роль. Его записные книжки, которые неоднократно цитировались в этой книге, после смерти писателя были обнаружены под хромой ножкой деревенского столика, где они исполняли роль подставки, а отдельными листами рукописи были запечатаны банки с вареньем…

Советского Союза уже давно нет, но поэтика отечественного пьянства осталась. Фантасмагорические картины, описанные Ильфом/Петровым, Булгаковым, Ерофеевым, Довлатовым и другими, наверное, покажутся современной молодежи, потягивающей свои слабоалкогольные коктейли,  надуманными и неправдивыми.  Но нет, было так,  и еще разгульней! Однако помните, что нельзя дважды войти в одну и ту же водку. Вам таковыми уже не быть. Как немцу не стать русским.

Недавно актеры экспериментального франкфуртского театра «Schauspiel» перепились на спектакле по поэме В. Ерофеева «Москва – Петушки» и упали со сцены, сообщает немецкая газета «Бильд» от 18.01.2010 г. (59). В качестве реквизита в спектакле использовалась настоящая водка, о чем зрители не имели никакого понятия. Четверо актеров сидели на сцене на железных стульях, периодически разливая по стаканам и выпивая. Постепенно действие на сцене стало приобретать эксцентричный характер. Актеры то и дело вскакивали, орали «Настрофье!». Потом раскидали листы с текстами ролей по сцене и перешли к импровизации, начав разливать зрителям.

Один из актеров уже не стоял на ногах, другой поскользнулся на разбросанных листах и упал. Публика между тем была довольна и хлопала, полагая, что все это является частью спектакля. Опьянение актеров стало очевидным лишь после того, когда один из них рухнул со сцены вместе со стулом в зрительный зал, а еще один свалился под стол. Побежали первые зрители, в зале и в фойе возник хаос.

На место были вызваны пожарные и медики. Один из актеров был помещен в карету «скорой помощи», однако принялся бушевать, и врачи обратились к полицейским. В итоге он был доставлен в университетскую клинику. Всего к ликвидации последствий спектакля «Путешествие в Петушки» (Die Reise nach Petuschki) были привлечены три оперативных наряда полиции, четыре патрульных автомобиля и служебно-розыскные собаки.

Что русскому хорошо – немцу смерть.



[1] Помните у Маяковского: «Каждому нужно обедать и ужинать. Где?: Нигде, кроме, как в «Моссельпроме».

 

[2] От себя могу добавить, что знаменитая пивная на Пушкинской улице в Москве или пивбар «Жигули» во времена моей молодости, то есть в восьмидесятых, ничем особо не отличались.

 

[3] Стоит отметить, до войны крупные рестораны работали до 3 часов ночи. Карандаш давал в цирке ночные представления, которые начинались лишь в 11 часов вечера. Так что все россказни о том, что  только Сталин не спал ночью и мучил других, не всегда соответствовали действительности. Ночная  жизнь, во всяком случае, в столице, была налажена.

[4] Официант на пароходе «Нормандия», по просьбе путешествующего Микояна, знакомит его с французскими качественными винами: «Как-то я спросил его, почему он не предлагает нам дорогих вин – ведь они должны быть лучше. Он улыбнулся и сказал, что выполняя мою просьбу, предлагал мне самые лучшие французские вина. Дорогие сорта, добавил он, мы держим для тех богатых американцев, которые в настоящих  винах не разбираются: они слишком долго жили в условиях «сухого закона», лишь недавно отменного Рузвельтом» (36). Сейчас вместо провинциальных американцев «новые русские».

 

[5] Артисткой здесь почему-то обозначили Елену Сергеевну, вдову Булгакова, с которой в те два осенних месяца Фадеев поддерживал очень теплые отношения. Фадеев был вынужден оправдываться.

[6] В 1946 году Валентина Серова рассказывала Буниным, что Катаев «иногда запивает на 3 дня. То не пьёт, не пьёт, а затем, кончив повесть, статью, иногда главу, загуливает» (45).

[7] Хотя и по сравнению с началом века было достигнуто одно важнейшее новое качество – алкоголизм «постарел», он перестал быть социальной болезнью именно молодежи, но все равно цифры удручающие.

 

[8] Его предпочтения были иные – очень любил быструю езду со скоростью 160 — 180 км в час. Во время летнего отпуска в Крыму он уплывал в море,  как правило, на 2 — 3 часа и возвращался с купания только к обеду. 

[9] Ерофеев иронизировал над свалившимся на него всесоюзным признанием и запоздалым  интересом публики к его персоне: «Мне смешно, когда владимирская газета «Комсомольская искра» печатает обо мне более или менее мутные биографические данные, хотя та же самая газета весной 1962 года требовала выдворения меня за пределы города Владимира и Владимирской области навсегда» (60).

 

на сайте супер гдз 7 класс решебник русский 4 скачать гдз по немецкому решебник рус 8 класс решение задач интернет решебник по математике бесплатное решебник татар теле 2 класс английский решебник карпюк алла несвит 5 класс решебник гдз пименова решение задач по математике зубарева учебник по русскому гдз гдз тут класс 7 афанасьева решебник задачи гдз тут гдз по химии класс рудзитис решебник по алгебра 7 класс решебник 2011 гдз голицынский решебник по обж 11 класс здесь здесь sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap дудницын геометрия решебник 9 класс sitemap
ссылка sitemap