Блог Константина Кеворкяна

Дорогой друг! За двадцать лет нашего знакомства ты удивлял меня много раз, а теперь удивил особо - тебе уже 50 лет!

За эти годы мы стали так похожи, что нас путают на улицах. Помнишь, когда-то ты шел домой, утомленный после трудовой вечеринки. Ты понуро пытался протолкнуться сквозь милицейский кордон на площади Свободы - тебе было нужно в метро. А милиционер гладил тебя по поникшей голове и говорил: “Ну что ты, Костя, сюда нельзя”. Нас видят в разных местах по нескольку экземпляров одновременно.

Ты романтичен: услышав однажды в телефонной трубке голос незнакомой девушки, ты помчался на автомобиле (моем автомобиле!) на свидание к ней в Винницу. Двенадцать часов она трепетала в ожидании встречи, а потом еще полчаса от ужаса - мы оказались далеко не принцами. На обратном пути ты печально заметил: “Жизненный опыт - это когда потенцию сменяет компетенция”.

Слухи от твоей невероятной доброте смущают даже признанных благотворителей. Когда ты нарезаешь на закуску припозднившимся гостям последний оставшийся в доме батон хлеба, от твоего гостеприимства становится страшно.

Ты пунктуален - назначая время вечеринки, я всегда знал, что ровно в назначенный час появишься ты и Сережа Коротков (светлая ему память!). Точность - показатель уважения и к себе тоже. С тобой можно иметь не только рюмку, но и дело.

Ты чудовищно работоспособен. Когда я разговариваю с тобой по телефону и слышу, как одновременно с беседой ты продолжаешь клацать клавишами клавиатуры - я знаю, что ты пишешь очередную книгу.

Твои книги возвращают городу его историю и славу. И печально, что поиск средств на их издание всегда связан с таким количеством мелких унижений. Такова судьба нашего оплеванного поколения. Сколько раз сильные мира сего обманывали тебя - обещали и не выполняли свои обещания, но ты почему-то веришь, что эти книги нужны людям. И это действительно так.

Не хватайся за сердце попусту - пусть его разрывают новые творческие планы, пусть твой сын, когда вырастет, будет с увлечением перечитывать отцовские книги, пусть твой гениальный альбом памяти Альфреда Федецкого выставляют в музеях наравне с другими произведениями искусства. Пусть на твоем скромном окраинном подъезде еще при жизни установят табличку: “Здесь живет Владимир Миславский - человек, вернувший Харькову и Украине историю кино”. Жаль, что этого пока никто не заметил.

Когда мы умрем, на следующий день мы проснемся знаменитыми!
С юбилеем тебя!

Часть первая. Пекин-Москва-Киев

Я спросил соседку по креслу в самолете:
- Ты будешь пить шампанское?
- А полусладкое есть?
- Фи! Шампанское должно быть брют, французский брют, и здесь он подается.
И пил я его один, но веселье мне это не испортило. И что же такого радостного в таких пьянящих на высоте углекислых пузырьках? Отчего такое хорошее настроение?
Удивительная история, произошедшая со мной началась ровно неделю назад, когда я сошел с борта самолета Москва-Пекин, и впервые оказался в стране, оказывающей влияние на каждого из нас: будь-то в экономической сфере (ибо все мы, включая детей, постоянно сталкиваемся с продукцией “made in china”) или духовной - все эти Конфуции и Лао-Дзы. Я не говорю уже о таких изобретенных в Китае «мелочах», как порох, бумага, шелк, фарфор и прочие занятные фейерверки.
Поднебесная встретила меня постом медицинского контроля. Ловкая проверяющая, заметив ошибку в заполнении декларации, подтверждающей, что я не ввожу в страну свиной, птичий или кошачий грипп, просто взяла карточку и собственноручно ее переписала. Вы можете представить, что бы какой-нибудь человек в форме на украинской границе переписал неверно заполненную декларацию? Отож.
Итак, мы ехали в Тяньзинь. Запомните, это мудреное имя, повторяйте, «Тяньзинь», пока дзинькать в ушах не начнет. Пригодится. Четвертый по экономическому развитию мегаполис в Китае, стране, которой скоро станет крупнейшим мировым производителем. По количеству жителей (11 миллионов) Тяньзинь примерно равен всем остальным городам-партнерам Харькова (Нюрнбергу, Лиллю, Познани, Цинциннати и др.) вместе взятым, что само по себе вызывает уважение. Расположен наш восточный друг в ста сорока километрах от Пекина, на берегу Желтого моря и составляет вместе со столицей Китая единую экономическую зону. Таковых в Поднебесной имеется еще две - в Шанхае и Гуанчжоу, что рядом с Гонконгом.
Сто сорок километров из Пекина до Тяньзиня можно преодолеть за 30 минут с помощь скоростного поезда, который порою разгоняется до 350 километров в час. Однако нам пришлось ехать по старинке - используя автобаны. Прямо от пекинского международного аэропорта, над которым подобно осам роятся десятки самолетов, сквозь циклопические развязки мчались мы к месту назначения и впитывали новые впечатления. Мы - это делегации Харьковского горсовета, направленная в гости к побратимам, дабы принять участие в торжествах, посвященных 50-летию местной телекомпании.
Итак, дороги. Вида они европейского, развязки великолепны, хотя иногда на неровностях микроавтобус подбрасывало так, что можно шею свернуть. Возможно, таким образом трасса наглядно декларировала свое все-таки китайское происхождение. Но не нам судить китайские дороги. К слову сказать, значительная часть автобана находится на эстакаде, то есть приподнята над земле метров на четыре-пять, может, чтобы обеспечить проход крестьян и животных, а может - ради беспрепятственного полива рисовых полей.
Движение менее напряженное, нежели я предполагал. По ходу имеются участки с платным трафиком. Вдоль автобана стоят деревеньки, обустроенные в виде длинных рядов однообразных, покрытых черепицей краснокирпичных бараков, явно из маоистского прошлого. Сам же пейзаж за окном напоминает Донбасс. Лет этак через двести (это если с дорогами и развязками). А так - степь, трубы, ЛЭПы - та самая индустриальная мощь, столь презираемая собирателями трипольских черепков.
И вот, наконец, окраины долгожданного Тяньзиня: салтовки, салтовки, переходящие в черемушки. Перетекающие, в свою очередь, в ультрасовременный центр города. К слову сказать, имеется тут и исторический европейский квартал, оставшийся с тех пор, когда в городе работали миссии западных держав и существовала довольно большая колония “тарелкоглазых”, как именуют нашего брата китайцы. Не будем забывать, что для рядового китайца мы тоже на одно лицо. А некоторые из них вообще никогда в жизни не встречали людей другой расы. Хотя в Пекине и Тяньзине, имеющих широкие международные связи, это не так заметно, но все равно порою в местных супермаркетах аборигены рассматривали нас с неподдельным интересом и даже изумлением. Полагаю, в провинции мы пользовались бы еще большим успехом.
Но в целом, китайцы люди сдержанные и вежливые. Вежливость доведена до абсолюта, а порою и абсурда - так, если в твою честь выпили рюмку до дна, ты просто обязан повторить ритуальное действо. И даже если твой собеседник влил в себя фужер водки - изволь полноценно поддержать, потом еще и продемонстрировать визави пустой фужер, чтобы он убедился в чистоте твоих помыслов. Приходилось залпом опустошать даже пивные кружки, что я нахожу утомительным. Завершить обряд полагается легким взаимным поклоном. Впрочем, самоубийственные ритуалы не мешают китайцам оставаться на следующее утро памятливыми и предельно пунктуальными, хотя конечно, красные после вчерашнего глаза галстуком не прикроешь. Но не одному же мне страдать!
О закуске. Китайская кухня в северных по тамошним меркам районах не слишком изыскана. Морские гады, личинки и прочие сороконожки составляют кулинарную славу более южных провинций. Да и китайские друзья старались не слишком травмировать изнеженных европейцев экзотическими продуктами. Запомнились разве что жареные утиные языки да цельнопригототовленные молодые лягушата. Но в обоих случаях присутствовали множество мелких косточек, что придавало трапезе оттенок пережевывания камешков. В то же время, необходимо отметить крайне вкусные миксты из бамбука и обжаренной говядины, нежное мясо, маринованное с черным перцем и соевым соусом, а потом ошпаренное кипящим маслом, а также аналог фондю с различными ингредиентами животного и растительного происхождения с разнообразнейшими соусами.
Пьют, как правило, местную водку, весьма приятную на вкус, хотя и чрезмерно запоминающуюся на запах. В ходу местные довольно приличные столовые вина. Европейский алкоголь безумно дорог - цена крохотного глотка хереса на дне стакана (и почему-то со льдом) в местном баре обойдется в 4 евро. Запивать трапезу можно соевым молоком с сахаром и, разумеется, чаем; разнообразие соков не предполагается - апельсиновый, виноградный, яблочный. Бананово-клубничный сок является для китайцев напитком неизвестным. На десерт местные супермаркеты предлагают горы ананасов, гуав, маракуй, столь же здесь обыденных, как для нас яблоки. Яблоки в продаже тоже существуют.
Вспомнив о супермаркетах, наши женщины помчались на шопинг. Здесь даже и не знаю, что рассказать. Женщина - это врожденное, и человеку невозможно понять, что их привлекает в бесконечном водовороте тряпок и тряпочек, безделушек и шкурок, сумок и кошелечков. Единственное, что я смог понять из их бессвязных выкриков, что в Китае из вышеперечисленного всё в два раза дешевле, нежели у нас. Торгуются китайцы отчаянно, назначая за товар самую немыслимую цену и цепляясь за нее до самого последнего. Потом настигают уходящего покупателя и сбавляют, сбавляют… Нужно иметь железные нервы, чтобы не сдаться и не купить то, что в общем-то не нужно.
В Тяньзине имеется целая уличка Древней Культуры, застроенная сувенирными лавочками. Кошельки с изображением Мао Дзе Дуна, шелковые платки, заварочники. О, вот и наши дамы промчались… (Как заметил китайский сопровождающий: женщины от шопинга звереют). Любопытным мне показалось то, что вся эта якобы старинная улочка является новоделом, специально построенным в национальном стиле как туристическая достопримечательность и архитектурная изюминка современного мегаполиса. А китайские базары, например, Жемчужный рынок в Пекине, являет собой многоэтажные здания – и место экономится, и санитарный надзор присутствует. Так что живописного скопления лавок на площади 20 гектаров видеть не приходилось. Есть, что перенять.
Но главное нужно научиться другому - ответственному подходу к своей работе и экономическому развитию собственной страны. Десятки квадратных километров занимает промышленная зона Тяньзина. Известнейшие торговые марки: «Моторолла», «Адидас», «Самсунг» и множество других производят здесь свой товар по потребу всему азиатскому континенту, а то и целому миру. Взять, к примеру, сияющий лаковым блеском и чистотой завод «Эйрбас». Только в этом году он должен произвести 11 аэробусов, да еще в следующем поставит на крыло 26 самолетов.
В то время, когда Украина переживает процесс деиндустриализации, восточный тигр стремительно набирает силу. Увы, мы не может вернуть те 20 лет, которые наши правители потратили на расхищение национального богатства, а китайцы – напротив - планомерно упрочивали свой промышленный потенциал. Но все же возможности для сотрудничества остаются. Это и упомянутое авиастроение, и оборонная сфера, и обучение студентов. Нашим лоботрясам тоже не помешало бы китайский подучить. Дружить по-крупному можно и должно. Хватит таращится в Европу. Во-первых, нас там никто не ждет. Во-вторых, не за Европой экономическое будущее.
Наш доморощенный европоцентризм мешает нам увидеть в Китае (а нашем частном случае и городе-побратиме Тяньзине) серьезного и мощного партнера, а не место скоростного шопинга. Да, китайцы нация торговая, так и украинцы наивностью не славятся – что-нибудь придумаем.
…Самолет идет на посадку, стюардесса просит пристегнуть ремни и ловко убирает бутылочку шампанского, пустую впрочем. Полет заканчивается, но не иссякли еще мои впечатления об удивительной стране, в которой я побывал впервые. И разговор этот мы продолжим. Сейчас, только обхамят в Борисполе - и продолжим.

Часть вторая. Борисполь-Киев

Отстояв чудовищную очередь из граждан Украины в аэропорту, еду из Борисполя в Киев. Рассматриваю визитки китайских коллег. Нация с такой письменностью должна иметь богатое воображение. Я видел, как они пишут записки - ювелирная работа! А ведь у каждого свой почерк! А если почерк, скажем, неразборчивый, как у спешащего врача?! А как прочесть на скорости дорожные указатели?.. Сие выше моего понимания, хотя я просил гостеприимных хозяев разъяснить принципы китайской грамоты. Из объяснений явствует, что знаки обозначают устоявшиеся понятия. Некоторые современные слова, например «компьютер», раскладываются на несколько знаков, используя известных ранее понятия – «искусственный» плюс «мозг». Для разделения слов-символов используется особый знак. Но все равно, попробуй выучить несколько тысяч витиеватых, словно отпечатки пальцев, и мелких, будто рыбные косточки, иероглифов. Любопытно, что это письмо у китайцев общее с соседями и, хотя на словах китаец с японцем объясниться не могут, однако же записками изъясняться им проще простого.
Сам же китайский язык на наш непросвещенный слух отдает какими-то кошачьими, мяукающими модуляциями. Что, как ни странно, помогает ему легко ложиться на музыку, и те песни, которые я слышал – и современные, и старинные весьма мелодичны и приятны. Полагаю, при количестве населения в миллиард человек с десяток тысяч достойных композиторов у них имеется. Во всяком случае, местные телеконцерты я смотрел с удовольствием.
Принимали участие в съемках подобного шоу и мы. Это был концерт в честь 50-летнего юбилея пригласившей нас телестудии, проходивший в ее новом съемочном павильоне. Оснащение сцены, свет, камеры и съемочные краны не обсуждаются, иначе я расплачусь и больше не смогу вымолвить ни слова. Разумеется, сочная и красочная программа, неуловимо напоминавшая советские официальные концерты. Композиция программы – от историко-патриотических номеров до современных рок-групп. Могу сказать, что традиционное китайское искусство много выигрывает именно в живом исполнении. В партере клака (не путать с клоакой) из молодняка с переливающимися электрическими огнями палочками и табличками, на которых написаны имена любимых исполнителей.
Но самое интересное произошло перед началом концерта - легкое потрясение, заставившее задуматься о многом, когда перед съемками у порога телестудии мы увидели толпу обычных граждан: простая, аскетичная одежда, некрасивые лица. Несколько сотен работяг мечтали хотя бы одним глазком взглянуть на ту нарядную жизнь, которая таится по ту сторону экрана, жадно таращились на местных телезвезд и заезжих европеоидов. Попасть внутрь и них шансов, разумеется, не имелось. Из-за роскошного фасада страны выглянули жители другой планеты, той самой, в виде которой мы и представляем себе коммунистический Китай.
И вторая маленькая деталь. В одном из концертных номеров режиссеры задействовали детский хор. Симпатичнейшие фарфоровые мальчики и девочки пропели буквально несколько музыкальных фраз, а во время смены телевизионного плана были на манер стада гусей выдворены воспитателями со сцены с помощью тросточек. Нет, их не гнали кнутами, но тросточки как некое дисциплинирующее подспорье воспитателей все-таки использовались.
Мне представляется, что компартия Китая нашла удачный компромисс с национальной интеллигенцией. Она, партия, дает образованным слоям общества право на вхождение правящую элиту в обмен на полную лояльность. Теперь они вместе могут управлять сотнями миллионов дисциплинированных людей, за счет их титанических усилий стремительно приближаясь к стандартам жизни европейского истеблишмента. Я не говорю, что это плохо – простые люди живут сейчас несравненно лучше, нежели в классическую эпоху социалистического Китая. Но все же к идеалам коммунизма все вышеподмеченное имеет весьма далекое отношение.
В разговоре с местной интеллигенцией подтвердить либо опровергнуть мои наблюдения не сложилось – они избегают разговоров о политике, и их можно понять. Молчание – самая простая форма согласия с установленным порядком вещей. И возможно, именно заполитизированая гласность горбачевской перестройки привела к краху аналогичного эксперимента у нас. Отечественные интеллектуалы выбрали право болтать без умолку в обмен на утрату благосостояния народа и крах государства.
Кстати, о Советском Союзе здесь отзываются с большим уважением, помнят наши песни и литературу. Об Украине, памятуя Вторую мировую войну, говорят как о стране храбрых людей, умеющих защищать свою Родину. Тимошенко от Януковича отличают и политическую разницу между ними чувствуют. А порой в разговорах даже звучали отзвуки показанного здесь художественного фильма «Тарас Бульба» - козаки, козаки… И, разумеется, Андрей Шевченко. Не так уж и мало. Многие украинцы и на Родине мыслят лишь такими простыми, если не сказать примитивными, категориями.
Не знаю, можно ли назвать китайцев интернационалистами. Все-таки, мы очень различны по культуре, а значит, и мировоззрению. Но таких уродливых форм, каких порою принимает ксенофобия у нас, вряд ли в Китае сыщешь. Слабо что-то я представляю тяньзиньских скинхедов. Однако, на всякий случай, для европейских специалистов здесь строят отдельные европейские поселки, в которых предусмотрено все, включая христианские церкви. И до работы недалеко, и под контролем держать легче.
Сама китайская вежливость подразумевает корректное поведение до самого предела, хотя, конечно, обратной стороной такой гипертрофированной учтивости становится затаенная обидчивость. Да и чего греха таить, мы, люди с Запада, сами порой ведем себя в гостях как свиньи – этакая помесь тарелкоглазого хама и несостоявшегося колонизатора. Вспомнил концерт: некоторые западные гости гоготали, громко разговаривали, уходили из зала, не дождавшись финала. Я уже не говорю о точности, которая для китайцев является синонимом вежливости. Вопрос – накопятся ли эти мелкие и крупные, исторические и сиюминутные обиды в некую критическую массу, и во что накопленный негатив обернется.
Не все русские (украинки) проститутки, не все китайцы торгаши. Надо избавляться от стереотипов, в том числе и нам. Есть стремительно вестернизирующаяся китайская элита, с которой можно и нужно иметь дело, а есть простой народ громадной страны. На уровне обывателя мы чаще сталкиваемся со вторыми. Да, жизнь разбросала этих плохо одетых и странно говорящих людей по континентам и странам, забросила во множестве и к нам, в Украину. Но не от хорошей жизни вынуждены вкалывать китайцы-работяги на наших стройках, торговать на базарах и пробираться нелегалами в Западную Европу. И давайте признаем честно – единственной силой, способной удержать миллиардный народ в рамках государственных границ является Коммунистическая партия Китая. И только она по ходу повышения уровня жизни в стране сможет адсорбировать своих граждан обратно. Нравится нам такой ход истории или нет.
Да и вообще, наша страна, которая за 20 лет не научилась нормально впускать через границу собственных граждан, вряд ли может служить критерием цивилизованной миграции. Да-с… Остальное допишу в поезде.

Часть третья. Киев-Харьков

Больше суток без сна. Теряя ощущение реальности, лежу с закрытыми глазами на полке поезда, и мне видится взлет самолета. Современный аэробус, что работает на маршруте Пекин-Москва, где пассажиры на экране могут наблюдать картинку с видеокамеры, установленной в носовой части самолета – рулежку, взлет, удаляющиеся по мере взлета огоньки аэропорта. Так и усталость постепенно смывает огоньки воспоминаний, еще немного и Китай исчезнет во тьме времени – того, что случилось когда-то со мной.
«Возле города Пекина ходят-бродят хунвейбины», - тренькает в голове песня Высоцкого. Ее заглушает монументальная ода пятидесятых годов: «Сталин и Мао слушают нас…» Не знаю насчет Сталина, а Мао Дзе Дун в Пекине весьма даже представлен. На самой большой площади в мире - Тяньаньмэнь - высится его мавзолей. Оказывается, усыпальница не там, где откуда транслируется известная всему миру телевизионная картинка с огромным портретом Великого Кормчего (портрет, к слову сказать, ежегодно обновляется). То показывают вход в Запретный город, резиденцию китайских императоров, тамошний Кремль. Мавзолей Мао Дзе Дуна с другой стороны и в кадр не попадает; по двум оставшимся сторонам площади грандиозные здания государственных органов власти.
Короткий досмотр вещей и вот мы на площади. Ну – площадь. Ну - большая. Не харьковчанам жаловаться. По периметру Тяньаньмэнь толпы торговцев с различными безделушками и путеводителями атакуют разноязыких туристов, и их грошовые сувениры украшают портреты Великого кормчего. Откровенно говоря, такой фамильярности в коммунистической стране я не ожидал. Полновесные юани с ликом божественного Мао легко оборачиваются туристическим хламом с его же изображением. Я спросил у сопровождающего, за что уважают китайцы своего покойного лидера? «За победу над японцами, и основание КНР». Все культурные революции остались за скобками. Подозреваю, в местных учебниках истории о них говорится, как в свое время в советских книжках упоминалось о репрессиях тридцатых – отдельные перегибы на местах.
Старый город, примыкающий к Тяньаньмэнь и Запретному городу дряхл и некрасив. Дело в том, что традиционная китайская архитектура не подразумевала красоту фасадов, выходящих на улицу, красота обращена внутрь двориков, а потому постороннему глазу недоступна. Особенно эти серые трущобы контрастируют с великолепием алых башен Запретного города. Центр потихонечку сносят, жителям платят компенсации – с десяток тысяч долларов за квадратный метр. В целом нельзя сказать, что город красивый – грандиозный. Порою высятся отдельные средневековые (в китайском, разумеется, стиле) башни, храмы, но в целом – новодел. Ближайшая ассоциация – Москва, включая радиально-кольцевую структуру города. Современный Пекин это аллеи свежевыстроеных, блестящих на солнце небоскребов, развязки и простор магистралей.
Человеческой толкотни и давки я не заметил, Тяньзин и Пекин города широкие. Типажи лиц разные, вплоть до почти европейских. Девушки некрасивы в нашем понимании, фигурки щупленькие, ножки не стройные, но обращает на себя внимание чистая, фарфоровая кожа лиц. Почему-то много людей в очках. Может, мода, а может – элементарная защита от назойливых ветров, которые дуют порою из Монголии, и являются серьезной проблемой для всего северного Китая. Мы попали под такую пулевую бурю: люди сгробливаются под натиском урагана, кутаются в кашне, прикрывают лица масками, но все равно – мельчайший песок забивается в рот и делает воздух похожим на желтоватый туман. Однако уличное движение не замирает. По особым дорожкам двигаются велосипедисты в марлевых масках, сквозь мутную пелену продираются автомобили (в одном Пекине их 4 миллиона), лакированные новостройки покрываются слоем противной пыли.
Перейти дорогу сложно при любой погоде, понятие пешеходного перехода существует весьма условно, автомобилисты на «зебры» не обращают внимания, что также роднит столицу Поднебесной с Белокаменной. Здешние такси со времени Олимпиады оборудованы голосовыми переводчиками и кассовыми аппаратами, так что изъясниться можно, а 27-миллионном Пекине это вопрос выживания. Иностранные языки рядовые китайцы практически не знают, да и диалекты разных территорий собственной страны понимают плохо. Кстати, житель КНР, создавший семью с иностранцем, получает важный бонус в виде права на большее, нежели рядовой обыватель, количество детей (если таковые не будут числится гражданами Китая).
Как известно, с середины семидесятых в Китае проводится политика ограничения рождаемости. За второго ребенка уже нужно доплачивать государству штраф в размере 30 тысяч юаней (3 тысячи евро). Третий и подавно стоит дороже. Такие суммы доступны только состоятельным по китайским меркам людям. Второй вариант, когда на обзаведение ребенком сбрасывается весь клан и в ход идут общие средства всей семьи, включая сбережения бабушек и дедушек.
Китайцы говорят, что их политика ограничения рождаемости – это великая жертва, принесенная китайским народом на алтарь человеческой цивилизации. Что в какой-то степени, является правдой. Ребенок в Китае - высшая ценность и, пожалуй, нигде в мире я не видел таких обожающих глаз родителей, любующихся своими отпрысками. Они любуются ими ежесекундно. Это сильно трогает. Я не думаю, что у них есть желание послать своих единственных наследников, свое бессмертие в печку войны.
Есть у меня традиция. Будучи в незнакомой стране, я стараюсь пообедать в уличном кафе, где толкутся обычные люди, вкусить их традиционной пищи, понаблюдать за толпой. Так было и в Париже, и в Нью-Йорке, и в Буэнос-Айресе, и во многих других местах. Я выбрал корейское кафе неподалеку от отеля, китайская кухня к тому времени поднадоела, и сел. Заказал легкое пиво, ткнул в меню во что-то морское, бамбуковое… Сосредоточился, пытаясь запомнить миг: дымящаяся тарелка острого супа из морских гадов, парочка миловидных девушек напротив, плывущий за оконном поток автомобилей. Я улыбаюсь. Через полчаса в аэропорт – самолетом, поездом, машиной…
Убаюкивающий стук колес скорого поезда – скоро я буду дома.

Яркий летний день, год 1983, наверное. Мы с другом детства Колькой Ефимовым шляемся по раскаленным улицам центра Харькова, повзрослевшие, заново открываем для себя родной город - город кофеен, богемы, портвейна.
- Смотри, смотри, - шепчет Колька, указывая на длинноволосого мужчину с невообразимо окладистой бородой, - Коротков пошел.
Его нельзя было не узнать, нельзя было не запомнить. Мы зачарованно провожаем взглядами человека в джинсах и модной молодежной рубашке, и многие прохожие тоже изумленно оборачиваются ему вслед.
Его мнение имело силу истины, рукопожатие - признаком избранности, легенды о нем передавались из уст в уста. Сергей Александрович Коротков, Гурыч (от слова “гуру”), Сережа или даже Серёня. Так нежно и чуть фамильярно называл Короткова один из его самых близких друзей - Юра Шварц, тоже фрондер, интеллектуал, меломан. Долгое время я ухаживал за его младшей сестрой Ольгой (потом даже умудрился на ней жениться), а потому на правах бедного родственника захаживал к Юре, где ежедневно во время обеденного перерыва, приходя из своей химической лаборатории на улице Правды, чаёвничал царственный Коротков. Он с Юрой обсуждал текущие новости, околомузыкальные сплетни, делился впечатлением от прочитанного - чего-нибудь пугающе интеллектуального. К чаепитию присоединялись другие гости, вокруг, ловя нить беседы, кружились младшие - Захар Май, Оля, я.
У Сережи (да и у Юры) были по тем временам совершенно баснословные фонотеки, а что такое для молодого человека советского периода доступ к музыкальным богатствам западной и подпольной отечественной рок-музыки? Это окно в мир, понимание, что, кроме затхлой советской пропаганды, существует вселенная мирового искусства. Наивное представление, но оно давало силы жить иначе, нежели сверстники, исповедовать иные идеалы, дерзать пробовать собственные силы в творчестве.
И время творчества наступило, на страну обрушилась перестройка. Сережа принимал активное участие в открытии Харьковского рок-клуба, сотрудничал в дирекции культурно-просветительских программ обкома комсомола, много писал в различные издания и мы постоянно пересекались на этих путях.
А потом началась эра независимого телевидения. Сережа с его энциклопедическими познаниями, фактурной внешностью и умением работать (он был фантастически педантичен) оказался востребован в целом сонме телепроектов. Так его авторская рубрика “Музыкальная кафедра” в программе Приват-ТВ “Витражи” сделала Короткова узнаваемым персонажем для телезрителей всей Украины.
Пожалуй, начало-середина 90-х были для Короткова наиболее светлым периодом в жизни. Идеологический гнет отступил, пришла заслуженная широкая популярность, хотя до денежного благополучия дело так и не дошло. Проклятая особенность нашей страны и города обрекать на полунищенское существование людей, составляющих его славу. При том, что, повторяю, Сережа не страдал звездной болезнью и действительно был очень работящим человеком. Я не помню случая, чтобы он опоздал на встречу или явился на съемку неподготовленным. Кроме “Музыкальной кафедры”, он вел рубрику в “Первой Столице”, работал соведущим в криминальной программе “Свидетель” (еще одна неожиданная грань таланта), писал статьи, преподавал+ А ведь была еще и общественная деятельность - ведение концертов, просмотр молодых групп, да и просто личная жизнь.
В общении Сережа был человеком ровным и доброжелательным. Любил компанию и застольную беседу, которую разбавлял вовремя приплюсованной байкой, как правило, из Хаджи Насреддина, мог покурить, и не только знаменитую трубку. Одной из наших идей, увы, не реализованных, было написать специфический путеводитель по Амстердаму. Был вальяжен. Лень, говаривал он, есть подсознательная неуверенность в необходимости действия. Ненормативную лексику Гурыч использовал умело и выразительно. Один раз стая салтовских хулиганов, завидя поздно возвращавшегося домой седобородого человека, угрожающе сомкнулась вокруг него и для затравки драки кто-то из них вспомнил похабное четверостишие: “Здравствуй, дедушка Мороз, борода из ваты, ты подарки нам принес”. Ну, и далее, по известному тексту. Но, как рассказывал потом Сережа, “они же не знали, что я знаю продолжение популярного стишка”. И пожилой человек, смело глядя в глаза сявкам, в ответ продекламировал такую рифмованную нецензурщину, что хулиганы поразились собственному невежеству и охраняли его до самого дома. Не чурался он и легкого суеверия - на обратной крышке его скромного портсигара таилась затертая табличка И-Цзин (древнекитайской “Книги Мертвых”) - в минуты сомнений он бросал кости, что-то высчитывал по этой таблице и принимал окончательное решение.
Но вернемся к финансам. Общий кризис харьковского телевидения отразился и на Короткове - не жалеют, не зовут, не платят. Проекты сворачивались и Сережа пошел репетиторствовать. Могу сказать, что унижала его не сколько такая работа, сколько отношение к нему телевизионных начальников - он мог и хотел делать больше, однако его опыт и знания игнорировались, а Сережа не относился к категории попрошаек. Нет, значит, нет. Гордый был человек. Потому, кстати, национализм во всех его проявлениях - от штурмовиков до цветных революций - презирал. Его понимание личной свободы не могло уживаться с догмами, провозглашавшими приоритет нации над человеческой личностью. Все это он называл “кали-юга” (инд. - век злой богини Кали), а то, что пресловутый “майдан” приключился в Киеве, городе, по его мнению, мещанском и кугутском, только придавало событиям омерзения. До последних дней живо интересовался политикой, а вот излишней религиозностью, невзирая на обширные познания в теологии, Коротков не страдал и крестился уже в зрелом возрасте - спокойно и равнодушно.
В этой связи интересно было наблюдать за его взаимоотношениями со знаменитым художником, изобретателем техники графики на бересте Борисом Чуриловым - человеком одного с ним поколения, но глубоко верующем и не любителем либеральных ценностей, которые исповедовал Коротков. По сути, они являлись антагонистами, но относились друг к другу с уважением, стараясь избегать застольных споров, хотя каждый упрямо оставался при своем мнении. Злая ирония судьбы, что они умерли от одного и того же недуга. Когда Сережу настигла болезнь, уложившая его в постель, во время моего очередного визита он неожиданно завел речь о Чурилове: “Я слышал, что Боря серьезно заболел, передавай ему привет, пусть держится”. У меня не повернулся язык сказать ему, что Борис, уже несколько месяцев как умер.
Я знал Сережин диагноз (родные оберегали его от страшной правды) и мне хотелось чем-нибудь его порадовать. Когда он почувствовал себя лучше, в погожий день мы выехали ко мне на дачу, где Сережа, вместо раздражавшей его диетической пищи, с радостью вкусил шашлыка, не отказал себе и в рюмке-другой. Приятно было видеть искрящегося, прежнего Гурыча, и снова появилась надежда. Увы.
После похорон, на многолюдной поминальной трапезе собравшиеся говорили и говорили добрые вещи о Сереже, улыбались, вспоминая его. И всем находилось, что рассказать хорошее и трогательное об этом солнечном живом человеке. Человека, шагнувшего прямо из теплого давнего дня в мою жизнь. И оставшегося там навсегда.

Оператор Александр Винтрович. Саша. Для друзей - Винт. И обратно - от Винта до Александра Винтровича, исполнителя авторских песен и человека, оставившего свой след в культуре нашего города. Я знал его именно как оператора, человека, снимавшего “Первую Столицу” с ее первого выпуска и занимавшегося этим лет, наверное, десять. Почти до самой своей смерти.
Первая встреча оптимизма не внушала. Следует сказать, что Саша тяжело сходился с людьми, не старался им нравиться, и лишь потом можно было разглядеть его внутреннюю благожелательность к человеку. “Чепуха”, - размашисто выносил он свой операторский приговор и молодые журналистки падали в обморок. Отдельное спасибо Господу Богу, в нашем случае процесс притирки характеров не растянулся - его поразило то, что журналист с самого начала обсудил с оператором сценарий. Винт сказал, что это профессионально.
Мы дружили семьями, встречали Новый год, ездили в дальние и близкие поездки. И вдруг, практически случайно, я узнал, что Саша, оказывается, долгое время занимался бардовской песней. Он даже выступал одно время со своим коллективом. От неожиданности я обалдел:
- А почему ты это раньше мне не говорил?
- Да ну, чепуха все это.
По моему настоянию он поставил на домашнем магнитофоне свои записи, и это оказалась отнюдь не чепуха. Саша брал стихи настоящих поэтов, например, Бодлера, и давал им свою трактовку. Я не люблю бардовскую песню - для меня это времяпрепровождение, а не искусство. Но здесь звучала именно музыка, всяческие инструменты-распевки, и музыка была качественной. Спустя столько лет другой человек открылся мне. “Первая столица” поспешно соорудила какой-то клип, мы выпустили тираж аудиокассет с песнями Александра Винтровича, который он с удовольствием раздаривал знакомым, что-то звучало по радио. “Счастливое время”, хотел написать я, но, в самом деле, на каждом этапе жизни и работы возникают свои проблемы, просто за завесой лет нам кажется, что жилось и дышалось нам проще. Проще не было никогда.
“Кризис среднего возраста”, “синдром хронической усталости”, “нервное истощение”. Да мало ли терминов придумают люди, что бы обосновать обычную тоску взрослого человека по нормальной жизни. И не так много в это расхожее понятие вкладывается! Но у Саши не оказалось и того. Денег “Первая Столица” давала мало, новые песни рождались неохотно, да и понятие возраста никто не отменял. Это сейчас понимаю. Но не тогда.
Когда умер его отец, Саша обреченно, с тоской сказал: “Я следующий”. И сорвался. Намеренно и самоубийственно.
Алкоголь - это дикий зверь, которого тяжело загнать в логово. Тем более, если такого желания нет. Через короткое время Винту уже нельзя было доверить видеокамеру, он разбил свою скромную машину, естественно, проблемы в семье. Любящие пытались помочь ему и моменты просветления наступали, случился даже еще один концерт. Но отсутствовало самое главное - интерес и воля к жизни. Очень скоро его не стало.
В гробу лежал неузнаваемый человек, густо загримированный, чтобы скрыть следы смертельной травмы. В изголовье стоял магнитофон, из которого вилась его песня. Высоким и чистым голосом тот, еще живой Саша пел, обращаясь к нам, еще живым: “Ну куда мы спешим, ну куда мы спешим? И каких же вершин достигаем? Напряженный режим, рассвело - и бежим, по дороге в метро досыпаем”
Я не знаю, кто автор этих стихов. Я помню только песню. Во мне звучит голос давно отспешившего своё Саши Винтровича. Он спрашивает меня, куда я бегу?

Кто здесь, или мне это снится? Между турами голосования к гражданам города внезапно обратился редактор столь нелюбимой киоскерами газеты “Пятница” Игорь Поддубный со своей заметкой “Грядет неделя выжженной земли”. Долго думал над этим глубоким названием и, наконец, решил ответить.
Игорь, когда БЮТ позвал тебя защищать нелепое решение суда о запрете на критику премьер-министра, я же говорил тебе в прямом эфире одной из харьковских телекомпаний - не делай глупостей, оправдывая тот позор, не защищай Юлю, отзовет она свой иск из суда и у тебя будет глупый вид. Так оно и получилось, причем уже на следующий день. Зачем наступать на те же грабли?
В своем опусе о “выжженной земле”, в порыве партийной преданности ты цапнул память Е.П.Кушнарева. Я допускаю, что партийная дисциплина в БЮТе обязует пинать покойных, но воспитанного человека это недостойно. Мало того, что ложь, так еще и ложь на могиле. Это роднит твое послание с “авторитетным” изданием “Медиа-порт”, где некий “независимый” модератор во время дискуссии о Е.П.Кушнареве снял многие послания читателей в его поддержку, оставляя при этом самые грязные выпады как в адрес покойного, так и в адрес автора статьи “Меморал ЕПК”, т.е. меня. Впрочем, если верить форуму агентства “Статус-Кво”, такое происходило и раньше.
“Авторитетное” издание умалчивает, что Ю.Тимошенко потеряла во всей Харьковской области более 10% голосов избирателей, а все представители власти (президент, премьер и спикер) по набранным в нашем регионе голосам даже сообща не могут приблизиться к победителю первого тура выборов.
Умолчание, передергивание фактов и прочие грязные технологии являются традиционной основой оранжевой пропаганды. Каждый день приносит нам что-нибудь новенькое в выпусках “независимых” СМИ. Например, забастовка водителей “Горэлектротранса”, спровоцированная тем, что именно правительство Ю.Тимошенко не переводит денег на компенсацию проезда льготников, а потому нет средств на зарплату, подается как вина исключительно городской власти. Да и все остальное тоже, включая стихию. Используется технология доктора Геббельса - чем чудовищнее ложь, тем легче люди в нее верят. Вспомните ложь о Кушнареве в упомянутой статье И.Поддубного. А визг Крысюли о предвзятых социологах - тех, кто не обозначили ее победу? Все они, дескать, подкуплены. Вместе с ЦИКом и избирателями, которые осмелились сделать выбор не так, как предполагала женщина с косой.
Демократия, в представлении Ю.Тимошенко, когда события развиваются только в выгодном ей русле. Но выгодно ли такое развитие событий для всех нас, для того же И.Поддубного? Как он отнесется к тому, что в рамках обещанной Ю.Тимошенко тотальной украинизации газета “Пятница” перейдет исключительно на украинский язык, и как это отразится на ее небогатом тираже? Хотя, правда ваша, тираж для подобных газет не существенен, важно доверие хозяина, который дотирует заведомо убыточное издание.
Снился мне намедни сон. Начинался он с того, что после выборов многочисленные государственные предприятия и учреждения переводят свои счета из аваковского банка “Базис” в другие, менее коммерческие структуры, и тут началось… А в конце сна привиделось, что толпы “независимых” журналистов начали зарабатывать свой хлеб честным трудом.
И честным словом.

Начнем с того, что даму, которая подписывает свои транспаранты “Тигрюля”, надо бы именовать, исходя из года ее рождения (год Крысы по восточному календарю), “Крысюлей”. Но от игры слов суть электоральных симпатий не меняется, и многие готовы проголосовать за даму с тигренком, либо искренне симпатизируя ей, либо по принципу “кто угодно, лишь бы не Янукович”.
Анализируя сей феномен, оранжевых избирателей можно разделить на три категории. Первая: люди, когда-то вышедшие на Майдан, защищавшие, как им казалось, некие идеалы и теперь со скорбью изучающие руины, оставшиеся после “революции”. Они готовы голосовать за даже Крысюлю, лишь бы их ночной кошмар и принципиальный оппонент В.Янукович не получил властных полномочий. Таковых условно назовем идеалисты.
Вторая категория граждан родом из оранжевой революции нынче мнит себя титанами, возвышающимися над схваткой непримиримых оппонентов. Да, идеалы поруганы, но “политика дело грязное” и нам в это мараться не стоит. Дескать, один раз уже вымарались. Понаблюдаем со стороны, чем закончится битва, а дальше сориентируемся. Назовем их прагматики.
И, наконец, третья категория - платные функционеры и активисты БЮТ и других оранжевых движений, граждане материально заинтересованные в том, что их политическая сила победила, а победа принесла некие материальные преференции. Итак, функционеры.
Естественно, это деление условно и границы между категориями довольно размыты, но в данном анализе мы рассматриваем лишь общие тенденции. Начнем с идеалистов. Допускаю, что эти люди искренне убеждены и верят, что именно Ю.Тимошенко тот кандидат, который имеет моральное право защищать завоевания 2004 года, с которым страна может быть пойдет по пути прогрессивных преобразований. Но давайте рассуждать логически: может ли данный кандидат оправдать возлагаемые на нее идеалистами надежды. Кто она, откуда и куда идет?
Начнем с понятия, основополагающего для каждого живущего - с его происхождения. Обращали ли вы внимание, как тщательно Ю.Тимошенко избегает вопроса о своей родословной, хотя уж чего естественней для публичного политика как ознакомить избирателей со своей системой семейных ценностей, сформированного в семье восприятия мира, базисного воспитания. Собственно, что плохого в девичьей фамилии Ю.Тимошенко - Григян. Почему она стесняется своих армянских корней, то называя себя латышкой, то еще Бог весть кем? Почему скрывает еврейское происхождение и фамилию родного деда - Капительман? Стесняется собственного предка, который, к слову сказать, достойно пал на поле боя во время Великой Отечественной войны, защищая Родину. Но это же подло по отношению к предкам. Если человек предает память самых близких, какое отношение к себе могут ожидать чужие? Давайте разбираться.
Ю. Тимошенко любит изображать из себя жертву режима Кучмы, этакой “свободой, рожденной на баррикадах”. Однако уголовные деяния Крысюли начались задолго до старта ее политической карьеры. Ее неоднократно ловили таможенники с большими суммами наличных долларов, которые она пыталась провезти через границу. Например, 27 марта 1995 года гражданка Тимошенко была задержана с 27 тысячами незадекларированных долларов в аэропорту Запорожья и угодила в местное СИЗО на то время, пока правоохранительные органы разбирались с валютной контрабандой. Спасло лишь серьезное заступничество. Даже Ю.В.Т не пытается связать это веселое приключение с политикой - чистый криминал. Дело Лазаренко. Может ли человек в здравом уме утверждать, что правая рука бывшего премьер-министра не знала о схемах и способах отъема денег, практиковавшихся Павлом Ивановичем, и находилась вне этой грандиозной структуры? По данным Генпрокуратуры корпорация Ю.Тимошенко Единые Энергетические Системы вывела из Украины 1 млрд. 100 млн. долларов. Получается, т.н. “идеалисты” готовы поступиться принципами, и тащат к власти особу, которая неоднократно участвовала в преступных деяниях? Какой же, прости Господи, это идеализм? Обычные двойные стандарты.
Следующий эпизод (из множества) списание долгов ЕЭСУ после прихода Ю.В.Т. во власть. Неужели правдолюбцы и сей позорный факт готовы поставить в заслугу премьеру? А хищение из Генпрокуратуры 10 томов оригинальных платежных документов ЕЭСУ, после того как делу получил доступ доверенное лицо Ю.В.Т. и её личный адвокат В.Швец. О каких идеалах Майдана вы говорите, события развивались уже после 2004 года!
Каждое обещание премьера оборачивалось ложью и фарсом - от псевдовыплат по сберкнижкам до создания профессиональной армии к 2010 году, от “недопущения” в Украину мирового кризиса до профуканной борьбы с эпидемией свиного гриппа. Может ли вменяемый думающий человек доверять исключительно проникновенным словам и рекламным роликам, или все же обязан верить собственным глазам? Зомбирование удобный инструмент в руках власть имущих, но для рядового гражданина такой путь самоубийственен. Откройте же, наконец, глаза!
Некоторые так и поступили, приняв величественную позу сторонних наблюдателей. Как там говорит губернатор А.Аваков? “Мне омерзительны партии и все, что с ними связанно”. И его дрессированные шестерки согласно ему подвывают. Сейчас даже не о том, что страна оказалась в критической ситуации при их самом активном и непосредственном участии. Сознательно дистанцироваться от судьбы своей страны по принципу “там посмотрим” или “все они одинаковы” - просто подло. Вы считаете, что ваши дети в полной безопасности от “шалостей” высокопоставленных педофилов? Или не вам суждено стать безнаказанной жертвой всяческих Лозинских? Вы не хотите испачкаться в брызгах того, что сами и напустили? Но учите одно - страна уже не имеет запаса прочности. Стоять на борту тонущего корабля и, презрительно улыбаясь, равнодушно наблюдать за усилиями спасательной команды - путь в пучину. Да, наши матросы не умеют говорить красиво, сквернословят и перепачканы машинным маслом, но других спасателей нет, и ваша задача помогать им удержать корабль на плаву. Если нет - не обижайтесь, когда вас посчитают бесполезным балластом. Все остальные споры - на берегу.
И, обращаясь к последней категории граждан - партийным функционерам и активу оранжевых партий. Людям, которые вполне сознательно работают на своего лидера, человека с непредсказуемым прошлым и настоящим. Это не идеалисты - жизнь внутри партийной структуры быстро избавляет от иллюзий. Ими, как правило, движут вполне земные интересы, но вряд ли они захотят погрузиться вместе со своим работодателем в бездну. В их случае нужно понимать одну истину - Ю.В.Т. может сколько угодно провозглашать себя вождем (или фюрером) народа, Вы можете даже в это верноподданно верить. Но факты самая упрямая вещь в мире. Лидер, который привел свой народ к потере экономического жизненного пространства (а это и рынки сбыта, и внутреннее состояние экономики) рано или поздно будет изобличен. Обманывать можно долго, но не до бесконечности, и когда вранье раскрывается, обманутые мстят максимально жестоко. И речь идет не просто о далеком будущем. Когда премьер-министр страны звонит лидеру иностранного государства с просьбой вмешаться во внутренние дела Украины (а иначе нельзя оценить опубликованные накануне телефонные переговоры Тимошенко и Саакашвили) дело пахнет государственной изменой. Сообщники поневоле ведь тоже несут ответственность перед законом. Оно вам нужно?
Не повторите ошибки тех, кто в начале 30-х годов прошлого столетия в Германии мутил воду, пытаясь отцедить в ней крупинки своего благосостояния. Настоящий фюрер приходит позже, после того, как запутавшаяся в своих интригах политиканская шпана окончательно дискредитирует себя в глазах народа, и он увидит спасение в крепком кулаке. На фоне грандиозного экономического краха своим поведением, неумным и циничным, Крысюля расчищает дорогу тем силам, которые пока являются маргинальными. Второй вариант развития событий при сохранении власти Ю.В.Т.- дезинтеграция страны, поскольку именно умирающая сегодня экономика дает хлеб насущный большей части населения. Забвение интересов страны приводит к тому, что хлеба становится все меньше, и чувство самосохранения просто заставит людей искать другие пути выживания на этой земле. У них нет другого выхода.
Я не стремлюсь убедить вас в своей правоте. Вы люди и сами достаточно убежденные. Хочу лишь донести мысль, что прошлые “заслуги” Ю.В.Т. и результаты ее сегодняшнего правления, будучи пролонгированы в будущее, приведут нашу страну к катастрофе. Задумайтесь об этом на досуге.

Провожали его аплодисментами, как и положено артисту. Я хлопал в ладоши вместе с другими и не мог поверить, что провожают моего одногодка, человека, которого я хорошо знал, с которыми приятельствовал. Это было так нелепо - и гроб, и неуместные (или еще непривычные?) аплодисменты…
О Сэре (он же Сергей Щелкановцев) обычно вспоминают как о музыканте, телеведущем, шоумене. Я же расскажу о нем как о политике. А то была весьма любопытная и поучительная история парламентских выборов образца 1994 года. Может, стоит напомнить те годы всем запамятовавшим, а заодно и тогдашнему президенту Леониду Кравчуку, с умным видом поучающего нас, за кого голосовать сегодня. Развал экономики, веерные отключения электричества, гиперинфляция, в изобилии только национальное возрождение. Стоп, никаких аналогий с днем сегодняшним.
Спасение виделось в немедленной смене губительного курса страны. Русскоязычная либеральная Украина делала ставку на новую политическую силу - Межрегиональный Блок Реформ (МБР), или, как его еще называли, “Блок Кучма-Гринев”. Владимир Борисович Гринев являлся одним из перспективнейших харьковских политиков, прекрасно образованный с недюжинным даром оратора; в то время он работал вице-спикером Верховной рады. Под его эгидой к грядущим выборам в Харькове был создан избирательный штаб, куда входили интереснейшие люди - молодые ученые, журналисты, политики, которых еще не успели поглотить жировые складки набиравшего вес капитализма. Напротив - оставалась искренне желание сделать жизнь лучше, помесь комсомольских идеалов и веры в лозунги недавней перестройки. Что, впрочем, не мешало наслаждаться молодостью и болгарским коньяком “Сланчев Бряг” (”Солнечный Берег”), который штабисты по названию организации именовали попросту - “эмбеэровкой”. “Эмбеэровки” изливалось много. Идей, соответственно, тоже.
Одной из самых важнейших проблем выборов всегда являлось участие в них молодежи и, разумеется, выборы 1994 исключением не стали. Как родилась гениальная идея привлечь молодежь с помощью человека, которому она могла доверять, я уже не помню. Гениальность идеи в том, что человеком этим должен был стать Сэр. Штаб наполнился хихиканьем молодых, предвкушавших непревзойденное шоу, и тревогой старших, более опытных товарищей. Предчувствия не обманули ни тех, ни других.
Все началось с составления предвыборной программы, которую Сэр со товарищи (Дубровский, Кривуля и др.) сочинили накануне в пьяном смешливом угаре. “Строительство космодрома под Чугуевом!”, “Пусть поляки саму жрут ту гадость, которую они нам продают!”, “Сдача стеклотары без ограничений!” Полтора десятка пунктов новоявленного кандидата в депутаты Сергея Щелкановцева, включая преамбулу (”Братья и сестры, к вам обращаюсь я, Сэр”), вызвали в избирательной комиссии состояние недоумения, переходящего в истерику. Программу спасения молодой державы просто не хотели регистрировать. Но опытные юристы доказали, что каждый кандидат имеет право высказывать свое видение развития страны - призывов к расовой ненависти и свержению строя нет? Так извольте.
Украина вздрогнула. Разухабистые тезисы были распечатаны на стандартно-куцых бланках кандидата в депутаты Верховной Рады и, не успев повисеть на заборах, мгновенно стали библиографической редкостью. СМИ, почуяв информационную поживу, предоставили свои страницы. Тем временем с голубых экранов Сэр убеждал сомневающихся в неоспоримых достоинствах предлагаемого им пути развития (космодром и сдача стеклотары), а на государственном телевидении во время дискуссии с участием других претендентов даже устроил грандиозный скандал в прямом эфире. Венцом предвыборной кампании Сережи стал грандиозный рок-концерт под девизом, вроде “Молодежь за Сэра”.
Мы угодили в цель, молодые люди впервые заинтересованно почувствовали себя участниками политического процесса. В финале действа, от которого все получили огромное удовольствие, Сережа, трезвый и спокойный, в прямом эфире аргументировано призвал молодежь разделить его выбор - проголосовать за кандидатов от “МБР”, людей которые оттащат страну от края пропасти. (Кстати, тогда у русскоязычной Украины это получилось).
Нельзя даже сказать, что это была политтехнология. Сэр не относился к тем людям, которые позволяют собой манипулировать, мог довольно неаристократично и на хрен послать. Просто настоящий молодой задор одного человека оказался востребован реальными нуждами своей страны.
Бывало и так. Когда-то. Очень давно.

Я хожу по городу, который неуклонно покрывается посмертными масками людей, которых я знавал. Порою это вызывает животный ужас, чаще - гордость, что профессия дала возможность с ними общаться. И еще - тоскливое осознание, насколько в суете дней мы не договорили, запоздалые упреки самому себе: ну почему не спросил, не сделал, не записал…

Я иду по скромной улице Скрипника, слева еще более скромная мемориальная доска - в этом жил украинский поэт Роберт Третьяков. Когда-то он ухаживал за моей мамой, поощрял ее стихи и вообще был поэтически влюблен в нее. Я знал его почти столько, сколько помню себя - знаменитый украинский поэт по происхождению был русским с Поволжья, и выглядел совершенно по-есенински - копна волос, детское наивное лицо, неправдоподобно синие глаза.

И вот я, уже узнаваемый (благодаря телевизору), встретил Роберта на Сумской. Оморщиневшего, одетого крайне скромно, на грани бедности. Мы спустились в “Затишок”, сегодня закрытый, увы, винный подвальчик, где традиционно собирались пропустить стаканчик-другой харьковская богема. В душной атмосфере, где дух портвейна впитался в сами стены, мы потягивали какое-то пойло, и классик украинской поэзии Роберт Третьяков тускло повествовал о своей ненужности в новой стране, где царила новая проза жизни. Было очень грустно смотреть на некогда знаменитого и элегантного поэта, чья слава и талант остались, словно в отцепленном вагоне, в той, советской Украине. Он не успел перестроиться, как его более удачливые собратья. А может, и не умел.

Плач и недоумение терзали его, синие глаза то и дело наполнялись беспомощными слезами. Чем я мог помочь? Я обещал сделать сюжет. А потом он расспрашивал о маме и с улыбкой вспоминал ушедшие дни: “Передавай ей привет, конечно зайду…” Казалось, былая детскость снова разгладила его лицо, но ненадолго - алкоголь быстро делал свое убаюкивающее дело. Я проводил Роберта вверх по Сумской, и мы расстались. Как выяснилось - навсегда.

Шесть часов утра, безумная вьюга и мы с оператором Сашей Винтровичем, груженые всяческим оборудованием, влечемся по площади Свободы на телесъемку. В это неприлично ранее утро нам назначено интервью с легендарным председателем Харьковского областного совета народных депутатов Александром Степановичем Масельским. Ранее начало рабочего дня было одной из характерных особенностей крестьянского быта “батьки” (как называли Масельского подчиненные). Содрогаясь, мы добежали до 9 подъезда Госпрома (где сейчас висит бронзовая доска бывшему председателю облрады) и, еще не усев отойти от утреннего холода, оказались в ярко освещенном кабинете. О, как давно я жаждал задать свои накопившиеся острые вопросы. И о внутригородских дрязгах, об очередном президенте, о слухах, что Масельского назначат премьер-министром…

Александр Степанович - большой, грузный человек с припухшими веками - отвечал вяло и нехотя. Он не мог понять, зачем он, измученный круглосуточной работой человек, должен тратить время на расспросы лохматого клоуна. Когда актуальное интервью, которым я очень гордился, вышло в эфир, мой отец сказал, что я со всеми своими острыми вопросами выглядел словно дурак: “Ты хоть понимаешь, с кем ты говорил? Разве об этом нужно было его спрашивать?”

Недавно заинтересованные люди спросили, есть ли архиве нашей программы что-нибудь по Масельскому. Извлекли давешнее интервью. Я задумчиво отсматривал старую запись, внутренне соглашаясь со своим отцом. За спиной стояла восторженная молодая журналистка и повизгивала: “Ну, как вы его! Ай, какой вопрос! Я тоже хочу так остро вести интервью!”

“Сейчас я бы сделал это интервью совсем по-другому”, - раздумчиво ответил я. Она так и не поняла, что я имел ввиду.

Борис Алексеевич Чичибабин, в джинсах, кроссовках, что для классика было непривычно, упорно отбивался от интервью. Дескать, не мастак он говорить и “кому это будет интересно”, и вообще - все уже сказано. Журналист его назойливо уговаривает, и наконец, поэт сдается - мы договорились говорить собственно не о нем, а о Харькове.

“Ну, как я могу говорить о любви к Харькову, - продолжал он уже сидя в студии. - Это все равно, что рассказывать о любви к воздуху, которым я дышу”. Беседа прозаически тлела.

“А вы знаете, один мой знакомый сказал, что если москали нападут на Украину, он не задумываясь пойдет их убивать”, - между делом заметил я. Поэт вспыхнул: “Как это не задумываясь!? Так сказать мог только очень плохой человек! Человек не должен убивать человека!” И он с горечью заговорил о тех литераторах, которые чествовали национализм. Писатель, говорил он, должен учить людей любви.

Борис Алексеевич разволновался, запрокинул голову и, глядя в потолок, неуверенно произнес: “Сейчас я впервые почту стихи, которые вызовут неудовольствие людей, которые, - он слегка запнулся, - ставят национальные идеи выше общечеловеческих ценностей”. И он, порою сбиваясь - то ли от волнения, то ли от нового текста - прочел свой гениальный и пронзительный “Плач об утраченной родине”:

Судьбе не крикнешь “чур-чура”

Не мне держать ответ -

Что было родиной вчера

Того сегодня нет…

Я зачаровано слушал длинное стихотворение и мысленно подкладывал под стихи музыку моцартовского “Реквиема”:

…С мороза в стужу,

В адский жар впихнули голышом.

Я с Родины не уезжал

За что ж ее лишен?..

Поэт раскачивал в такт стихам своей седой головой, голос его стал сильным и гневным:

…К нам обернулась бездной высь,

И меркнет божий свет.

Мы в той Отчизне родились

Которой больше нет.

Прошло почти 18 лет с того интервью. Уже давно нет на свете Бориса Алексеевича, осталась мемориальная доска и улица, названная его именем. Но никто за эти долгие годы так и не сумел меня убедить в том, что страна Кравчука, Кучмы и Ющенко лучше Отчизны Третьякова, Масельского и Чичибабина.

Я не люблю костюмы. И нормальному человеку, по моему глубокому убеждению, не может нравиться опасный процесс стягивания горла живописной веревочкой, скованность пиджачных движений и борьба с пылинками на штиблетах. Но костюм - это сила, некий матерчатый символ избранности и власти цивилизованных людей.
Ясное дело, что общаясь в кругу европеоидов не возможно не следовать их смешным привычкам, хотя я продержался довольно долго. Первый костюм жизнь заставила меня купить на пороге четвертого десятка лет. Меня без него не пускали в Белый дом. Американская переводчица, того самого диаспорянского происхождения, увидев меня, собравшегося в гости к Президенту США в свитере, джинсах и импозантных строительных ботинках на толстой подошве, пришла в ярость. “Это не ваша Украина”, - забыв о национальных корнях, бушевала она в автобусе: “Президент не примет Вас в таком варварском наряде!” Прочее содержимое автобуса вяло косилось на меня, чавкало жевательную резинку и делало вид, что не замечает скандала. Оно-то было в правильных костюмах.
“Хорошо, мадам”, - сдерживая бешенство, ответил я: “Мы прямо сейчас купим ваш проклятый костюм”. Автобус притормозил у супермаркета и переводчица резво бросилась подбирать мне какие-то списанные пиджаки за пятнадцать баксов и уцененные штаны. Царственным, да именно царственным жестом остановив ее суету, я скоро выбрал себе элегантный английский костюм и галстук за двести долларов. Галстук - пестрой ручной раскраски на каком-то шелке - потряс ее небогатое воображение. Разумеется, случаются удавки и подороже, но именно от меня этой наглости она явно не ожидала: омерзительное водоплавающее взмывало лебедем и начинало парить. И автором сего чуда стала она, скромная и немолодая женщина - материнские искорки мелькнули в карих диаспорянских глазах.
Зато Президент оказался молод, элегантен и богат. Телекартинка не может передать исходящие от него сияние - за версту разило самодовольным оптимизмом самого могущественного человека в мире. Он был хорош как лакированный туфель. Витиевато вышагивали гвардейцы, приветственно палили пушки, от грохота которых балансировавшая на шатких мостках пресса ежесекундно рисковала свалиться на землю, из-под штанин моего темного костюма предательски выглядывали оранжевые строительные ботинки.
Мне было мучительно стыдно: казалось, что взоры всех элегантных джентльменов и выхоленных дам прикованы к оранжевым ботфортам, и шелковым галстуком их не прикрыть. Лишь переводчица не обращала на мою обувь никакого значения и жадно наводила среди участников делегации необходимые справки: женат ли я и насколько важный пост занимаю; у нее, дескать, дочка, замечательная девочка на выданье живет в Брюсселе.
Да, костюм многое меняет в жизни, но не может Белый Дом произвести хорошее впечатление на человека в строительных ботинках - и до сих пор меня одолевает ощущение посещения довольно занюханной гостиницы средней руки. Всеобщая тесноватость, напускная скромность на потребу толстомясых экскурсантов и пошлость картинок из жизни пастухов/пастушек.
Через час опротивело все - и теснота, и чуткие силуэты снайперов на крыше, и заморские яства, что кушаешь с интересом, но без аппетита. Приступ безмерной ностальгии погнал нас, утомленных демократией, прочь из этого символа скуки и мещанства. Мы бежали без надежды и желания вернуться - мучительно хотелось на родину, в джинсы. Удрав в гостиницу, мы обмывали мой новый костюм, рвали зубами купленный бекон, воображая его украинским салом, и говорили про нашу переводчицу.

Москва - это город, где миллионы людей любой ценой мечтают вырываться наружу из метрополитеновского подземелья. А те сотни тысяч, что выбрались, вожделеют проложить себе дорогу среди пробок с помощью правительственных мигалок.
С мигалками нас везли в Кремль, на тамошний прием. Заехав со стороны Храма Христа Спасителя, мы сразу оказались в той части Кремля, которая обычно закрыта для туристов и, разумеется, приглашенные начали беспокойно озираться. Одинокие милиционеры-регулировщики, пара чиновников протокола+ Удручающе тихо после издерганной, изматывающей человека Москвы.
В залах ослепительно ярко. Как я убедился позже, телевизионщикам просто не нужно разворачивать дополнительное освещение - свет фактически студийный. Разумеется, царская роскошь Кремля от того только выигрывает - переливается золото, мерцает мрамор, рельефно тенится искусная резьба, и многие впадают в ступор. На что собственно сей эффект и рассчитан. Однако у меня при ярком освещении возникает проблема, знакомая многим телеведущим - глаза начинают слезиться. Упрятав взор от роскоши, я кинулся в буфет, к строгим официантам с гвардейской выправкой. Копченые гребешки и кабанятина, кремлевская водка и французский коньяк, смешались с толпой придворных знаменитостей, подозрительно похожих на свои телевизионные изображения. В ряду единообразного дресс-кода выделялись священнослужители в праздничных ярких одеждах. Счастливые граждане отлавливали их и, тесно прижимаясь к пастырям, фотографировались на память. Не брезговали и автографами. Наконец, огромные двери Георгиевского зала открылись, пропуская разноязыкую толпу к накрытым столам.
Я боюсь сидеть за столом в костюме. Согласно закону подлости или неумению свободно себя в нем чувствовать, я так боялся опрокинуть на себя холодный суп-пюре (предложенный к употреблению в двадцатиграммовой водочной рюмке) или поперхнуться заявленными горячими крабами (поданными, впрочем, холодными), что выпил пару рюмок водки (от коньяка на костюме пятна). Зрение вернулось, и вместе с ним в зал вошел Президент РФ. После короткой речи он награждал друзей Российской Федерации, друзья отвечали радостью. Запомнился одетый в национальный балахон нигерийский друг, который упорно требовал возобновить на территории его страны вещание “Эха Москвы” (он перепутал название этого оппозиционного радио с правительственной радиостанцией “Голос России”). Так и говорил, эмоционально вздымая темную десницу: “Нигерийский народ требует возобновления трансляции программ “Эхо Москвы”. По залу прошел сдержанный смешок компетентных людей. Вежливо улыбнулся и Президент.
А потом он сидел с Патриархом за соседним столом и пил с ним что-то свое, из отдельной бутыли, в моем понимании монастырскую наливку. “Чай у него там разведенный”, - сказал член Общественной палаты РФ, что сидел от меня по соседству, и заглотил двадцатую по счету рюмку отменной кремлевской водки. “Нет, легкое вино”, - отрезала экзальтированная дама, известная правозащитница, и устремила томный взор на юного гаранта, которого тем временем развлекали современные скоморохи - люди музыкальные, высокого уровня профессионалы.
“Вы пока не можете выходить”,- вежливо, но твердо преградил мой путь стройный гражданин в костюме. И действительно, череда аналогичных костюмов построились в шеренгу, высвобождая проход для собравшегося уходить Президента. Толпа вскочивших гостей шумно напирала, старалась на прощание что-то сказать или попросить. Путались под ногами у вседержителя телевизионные знаменитости и пробивался сквозь толпу член общественной палаты РФ. “Пустите меня к нему, мы с ним друзья”, - услышал я крик известной правозащитницы. “Сфотографируйте меня, когда я буду пожимать Ему руку”, - неожиданно обратилась она ко мне, и у меня в руках оказался маленький фотоаппарат. Я воздел руку и сверху сфотографировал историческую сцену. От вспышки, обрушившейся откуда-то сверху, Президент остановился, часто и растерянно заморгал добрыми глазами (фотографировать вообще-то было запрещено). “Вот это мое плечо и локоны”, - возбужденно пищала дама, показывая окошечко цифрового фотоаппарата публике.
После приема я долго гулял по вечернему пустынному Кремлю, и охрана меня не трогала: если человек бродит в этой закрытой для посторонних части крепости - значит, так надо. Громады подсвеченных древних соборов терялись в теплом туманном мареве, и глаза отдыхали от болезненного сияния парадных залов. А затем я вышел в Александровский сад и Москва поглотила меня.

Случилось так, что мой костюм пригласили на открытие памятника. Это был очередной монумент в память трагических событий голодомора, на который обещался приехать Президент Украины. Президент славился своей непунктуальностью, губернские чиновники своим гипертрофированным гостеприимством, а погода отличалась осенней мерзостью. Я приехал за сорок минут до начала мероприятия, чтобы занять наиболее неприметную, но выгодную позицию. Посиневшие на манер гастрономовских цыплят девочки в национальных нарядах прижимались друг к другу, стараясь спастись от пронизывающего ветра, народу постепенно прибывало, стоянка перед памятником и окрестности заполнились машинами, и милиционеры, нервно взбрыкивая жезлами, пытались растыкать подползавшие автобусы.
Костюм, стоит сказать, не очень теплая одежда, и промозглая осень потихоньку скручивала меня, плевать ей плащ, в котором я спасался, а на вконец окоченевших девчонок со свечками, которых шпалерами построили вдоль предполагаемого маршрута Президента, не возможно было смотреть без слез. “Боже, как им еще рожать после этого, все ж простудят”, - думал я.
Наконец, послышался дальний хищный вой сирен, толпа шевельнулась. Девчонки негнущимися пальцами зажигали спички, чтобы оживить символические лампады, спички гасли на ветру, девчонки и их преподаватели паниковали. Я расположился рядом с памятником и подальше от камер, чтобы не попасть в кадр (сейчас вспомнилось - учил меня один перспективный политик, как правильно становиться, чтобы обязательно пролезть на экран), но не учел, что рядом со мной оказались приглашенные старички, свидетели голодомора. Словно изваяния сидели они, обдуваемые злым ветром, томясь от долгого ожидания и холода, и смиренно ожидали своего чествования.
Надо отдать должное Президенту, он с ходу направился к ним. Угадывая его желание, надзиравшие за старичками граждане построили их и процессия, трогательно семеня своими немощными ножками, направилась навстречу красивому и статному гаранту констутиции. С изумлением среди семенящих я узрел известного в Харькове профессионального патриота - вот уж никак не ожидал его здесь увидеть. Во-первых, я не знал, что он имеет отношение к жертвам голодомора. И: “Как он одряхлел”, - промелькнуло у меня в голове. Чувство, похожее на жалость к моему публичному оппоненту, такому старому и беззащитному, теплой волной согрело окоченевшее на осеннем ветру сердце.
Президент встретился с процессией стариков прямо напротив меня. При желании я мог бы его не то, чтобы застрелись, но даже ущипнуть или укусить. “Здравствуйте, бабоньки”, - очень душевно обратился он к прильнувшим старушкам, с реально теплой интонацией: “Ну, кто со мной выступит на открытии памятника”. Старушки стушевались, отхлынули, выплеснув из своих рядов моего дряхлого патриота. “Хвылынку, пан президент”, - мгновенно среагировал он и могучей серией прыжков, на манер Тарзана в три касания преодолел путь, который только что-то просеменил вместе со старушками. “Васылю”, - на ходу могучим и молодым голосом кричал он: “Президент, зовет нас выступать”. Мигом обернувшись назад, он вдруг снова скукожился, сгорбился и - я не поверил глазам - вновь превратился в исстрадавшегося старичка, который, мелко переставляя ноги и как бы нехотя, повлекся на трибуну.
Меня больше не интересовала речь Президента, да и звук оказался выставлен отвратительно. Не слышно ничего и, наверное, не нужно. Я внизу вверх смотрел на патриота-профессионала, который маячил за спиной выступающего. Его длинноватые волоса вздыбливались на холодном ветру, взор был высокомерен и устремлен вперед.
Президент уехал. Девчонки бежали в теплые автобусы, толпа потихоньку рассасывалась. Я, проклиная свою не по сезону одёжу, мечтал о рюмочке теплой водки и дал себе зарок никогда больше не носить костюмов.

Я не люблю костюмы и мстительно наказываю их выгулом. Шпроты, соусы, коньяки - все побывало моих многострадальных лацканах. И однажды я отдал старые доспехи племяннику, балбесу-киевлянину - пусть поразит своих подружек. Ему это вполне удалось. Важничая, родственничек пришел на молодежное мероприятие - стильный галстук, английский лапсердак и все такое. В ультрафиолете дискотеки на внешне приличном костюме неожиданно для всех окружающих и, в первую очередь, для его нового владельца, высветились алкогольные подтеки, масляные пятна, живописные разводы неописуемых форм. Гомерический хохот потряс зал.
И племянник опрометью бросился вон.

Суета поглощает, суета затягивает и становится невыносимой, суета заставляет забывать о вечном. Но случается, спешишь мимо уличного вернисажа и мельком, краем глаза замечаешь какую-нибудь из работ - церковь, нарисованную на бересте или лик святого, угаданный в очертаниях волокон древесины. Автоматически проходишь мимо, и к который раз клянешь себя - доходят мысли до всего, всяким делам находится место в ежедневнике, когда же ты о Нем напишешь?
Уникальную технику рисования на бересте, которая сейчас стала чрезвычайно популярной во всем мире, придумал (вернее, возвел ее в ранг высокого искусства) великий художник Борис Чурилов. Харьковчанин необычайной судьбы и характера, который ушел от нас год назад 30 декабря 2008 года.
Я появился не пороге его квартиры в доме на проспекте Гагарина весной 1992 года. Цель - взять интервью для “Первой Столицы” у человека, который заочно вызывал мой жгучий интерес. Достаточно было уже того, что в книгах Эдуарда Лимонова о Харькове, т.н. “Харьковской трилогии”, Борис Чурилов, в отличие от других персонажей, попавших на острое перо скандального писателя, упоминался исключительно уважительно. Даже с оттенком благоговения. Свидетель юности самого Лимонова, человек, которого тот считал своим наставником! Нормальный пишущий мимо такого пройти не может. Жив - не жив? Телефон? Адрес? Все это дело техники и вот я, невообразимо наглый, что свойственно относительно молодой акуле пера (мне было вроде 26 лет), преисполненный любопытства. Хозяин оказался лысоватым, худым, но очень жилистым человеком лет 60-ти. Глубоко посаженные глаза въедливо, как и положено художнику, оценивали собеседника. И голос - У Бориса был абсолютно и с первого раза запоминающийся, поскрипывающий тембр голоса. Плюс особенная манера неторопливо и весомо излагать свои мысли.
Интервью вышло на славу. Чурилов вспоминал дни шальной юности, подпольные выставки, рассказывал о таинствах своей работы. Мои слабые попытки обращаться к нему на “Вы” Борис пресек самым решительным образом и теперь я даже не могу вспомнить как мы сдружились, ибо я в друзья не набивался, но довольно часто стал бывать у него дома. Подчас и в неурочное время. Борис трудился по ночам, а потому поздние, а порою - чего греха таить - и подгулявшие гости вполне могли рассчитывать на радушие хозяина. Если это не отвлекало его от настоящей или срочной работы.
Художником Борис был изумительным. Тонко отточенными карандашами он наносил штрихи и линии на мягкую, податливую бересту, и из этого кропотливого труда на куске коры воздвигались древние русские соборы, армянские церкви, проявлялись лики святых, обрамленные витиеватым орнаментом. Он давал гостю в руки увеличительное стекло, чтобы тот мог в полной мере оценить ювелирное мастерство художника. И искренний восторг зрителя ему был приятен. Чурилов придумал эту филигранную технику еще в 60-х годах прошлого столетия, и адским трудом вымостил свой путь от сталевара до художника, от харьковских пивных до выставки в Париже в ЮНЕСКО (что случилось еще при Советской власти). Цену себе как художнику он знал и откровенно презирал многих своих коллег по цеху, многих из которых он считал безграмотными халтурщиками. В кругах харьковских художников его недолюбливали - за тяжелый (как им казалось) характер, требовательность не только к себе, острый язык.
Строг он был и политических пристрастиях. Филаретовцев считал еретиками и раскольниками, националистов называл “швалью” и лишний раз говорить о них брезговал. Иногда удивлял парадоксами. О Геннадии Кернесе, которого знал только по экрану, заметил: “Он не очень красив, но воин и не должен быть красивым”.
Выставки проходили у него редко и нерегулярно. “Первая Столица”, как могла, поддерживала их информационно, но хлеба насущного они Борису не приносили. Можно сказать, что последние годы жизни он почти голодал. Пару раз с помощью мэров (и нынешнего и предыдущего) удалось добиться списания коммунальных долгов, какие-то работы приобрелись поклонниками творчества, чем-то помогали друзья. Забвение от тягот давала работа.
Борис очень активно сотрудничал с Харьковской епархией, руководил школой иконописи, продолжал изучать тонкости древнерусского храмового искусства. Его глубоко посаженные глаза раскалялись, когда он говорил о любимом деле. Именно таким помню его, когда, будучи у него в гостях, был увлечен хозяином в кабинет, где нас ждал нарисованный Чуриловым целый альбом копий рублевской “Троицы”. Лист за листом силуэты Троицы были перерисованы Борисом десятки раз, в стремлении полностью раскрыть композиционный замысел легендарной иконы. Отдельно выделены сопряжения линий фигур, жестов, интерьера. Он считал, что композиция “Троицы” тоже несет в себе информацию, и даже некий текст. “Ну, и что же там написано?” - не без ехидства спрашивал я. “Я еще не закончил работу, но разумеется я его прочту”, - на полном серьезе отвечал Борис и, меняя тему разговора, мы выходили на кухню, где нас ждала скромная закуска.
Когда Борис узнал, что болен раком, он держался мужественно и старался держаться оптимистом. Он искренне верил, что его Вера победит несчастье и работал до последнего дня своей жизни - в больнице и уже оставшись дома. И лишь в последние часы своей жизни он сказал дежурившей у его постели соседке: “Кажется, я ухожу потихонечку. Если бы знал кто-нибудь, сколько в этой голове планов и образов”. И уснул.
Его хоронили 31 декабря 2008 года. Через несколько часов грянул Новый Год - люди бездумно веселились и радовались жизни. И нужно ли им знать, какое послание зашифровано в “Троице”?.. Знание необходимо единицам.