За эти годы мы стали так похожи, что нас путают на улицах. Помнишь, когда-то ты шел домой, утомленный после трудовой вечеринки. Ты понуро пытался протолкнуться сквозь милицейский кордон на площади Свободы — тебе было нужно в метро. А милиционер гладил тебя по поникшей голове и говорил: “Ну что ты, Костя, сюда нельзя”. Нас видят в разных местах по нескольку экземпляров одновременно.

Ты романтичен: услышав однажды в телефонной трубке голос незнакомой девушки, ты помчался на автомобиле (моем автомобиле!) на свидание к ней в Винницу. Двенадцать часов она трепетала в ожидании встречи, а потом еще полчаса от ужаса — мы оказались далеко не принцами. На обратном пути ты печально заметил: “Жизненный опыт — это когда потенцию сменяет компетенция”.

Слухи от твоей невероятной доброте смущают даже признанных благотворителей. Когда ты нарезаешь на закуску припозднившимся гостям последний оставшийся в доме батон хлеба, от твоего гостеприимства становится страшно.

Ты пунктуален — назначая время вечеринки, я всегда знал, что ровно в назначенный час появишься ты и Сережа Коротков (светлая ему память!). Точность — показатель уважения и к себе тоже. С тобой можно иметь не только рюмку, но и дело.

Ты чудовищно работоспособен. Когда я разговариваю с тобой по телефону и слышу, как одновременно с беседой ты продолжаешь клацать клавишами клавиатуры — я знаю, что ты пишешь очередную книгу.

Твои книги возвращают городу его историю и славу. И печально, что поиск средств на их издание всегда связан с таким количеством мелких унижений. Такова судьба нашего оплеванного поколения. Сколько раз сильные мира сего обманывали тебя — обещали и не выполняли свои обещания, но ты почему-то веришь, что эти книги нужны людям. И это действительно так.

Не хватайся за сердце попусту — пусть его разрывают новые творческие планы, пусть твой сын, когда вырастет, будет с увлечением перечитывать отцовские книги, пусть твой гениальный альбом памяти Альфреда Федецкого выставляют в музеях наравне с другими произведениями искусства. Пусть на твоем скромном окраинном подъезде еще при жизни установят табличку: “Здесь живет Владимир Миславский — человек, вернувший Харькову и Украине историю кино”. Жаль, что этого пока никто не заметил.

Когда мы умрем, на следующий день мы проснемся знаменитыми!
С юбилеем тебя!

Я спросил соседку по креслу в самолете:
- Ты будешь пить шампанское?
- А полусладкое есть?
- Фи! Шампанское должно быть брют, французский брют, и здесь он подается.
И пил я его один, но веселье мне это не испортило. И что же такого радостного в таких пьянящих на высоте углекислых пузырьках? Отчего такое хорошее настроение?
Удивительная история, произошедшая со мной началась ровно неделю назад, когда я сошел с борта самолета Москва-Пекин, и впервые оказался в стране, оказывающей влияние на каждого из нас: будь-то в экономической сфере (ибо все мы, включая детей, постоянно сталкиваемся с продукцией “made in china”) или духовной — все эти Конфуции и Лао-Дзы. Я не говорю уже о таких изобретенных в Китае «мелочах», как порох, бумага, шелк, фарфор и прочие занятные фейерверки.
Поднебесная встретила меня постом медицинского контроля. Ловкая проверяющая, заметив ошибку в заполнении декларации, подтверждающей, что я не ввожу в страну свиной, птичий или кошачий грипп, просто взяла карточку и собственноручно ее переписала. Вы можете представить, что бы какой-нибудь человек в форме на украинской границе переписал неверно заполненную декларацию? Отож.
Итак, мы ехали в Тяньзинь. Запомните, это мудреное имя, повторяйте, «Тяньзинь», пока дзинькать в ушах не начнет. Пригодится. Четвертый по экономическому развитию мегаполис в Китае, стране, которой скоро станет крупнейшим мировым производителем. По количеству жителей (11 миллионов) Тяньзинь примерно равен всем остальным городам-партнерам Харькова (Нюрнбергу, Лиллю, Познани, Цинциннати и др.) вместе взятым, что само по себе вызывает уважение. Расположен наш восточный друг в ста сорока километрах от Пекина, на берегу Желтого моря и составляет вместе со столицей Китая единую экономическую зону. Таковых в Поднебесной имеется еще две — в Шанхае и Гуанчжоу, что рядом с Гонконгом.
Сто сорок километров из Пекина до Тяньзиня можно преодолеть за 30 минут с помощь скоростного поезда, который порою разгоняется до 350 километров в час. Однако нам пришлось ехать по старинке — используя автобаны. Прямо от пекинского международного аэропорта, над которым подобно осам роятся десятки самолетов, сквозь циклопические развязки мчались мы к месту назначения и впитывали новые впечатления. Мы — это делегации Харьковского горсовета, направленная в гости к побратимам, дабы принять участие в торжествах, посвященных 50-летию местной телекомпании.
Итак, дороги. Вида они европейского, развязки великолепны, хотя иногда на неровностях микроавтобус подбрасывало так, что можно шею свернуть. Возможно, таким образом трасса наглядно декларировала свое все-таки китайское происхождение. Но не нам судить китайские дороги. К слову сказать, значительная часть автобана находится на эстакаде, то есть приподнята над земле метров на четыре-пять, может, чтобы обеспечить проход крестьян и животных, а может — ради беспрепятственного полива рисовых полей.
Движение менее напряженное, нежели я предполагал. По ходу имеются участки с платным трафиком. Вдоль автобана стоят деревеньки, обустроенные в виде длинных рядов однообразных, покрытых черепицей краснокирпичных бараков, явно из маоистского прошлого. Сам же пейзаж за окном напоминает Донбасс. Лет этак через двести (это если с дорогами и развязками). А так — степь, трубы, ЛЭПы — та самая индустриальная мощь, столь презираемая собирателями трипольских черепков.
И вот, наконец, окраины долгожданного Тяньзиня: салтовки, салтовки, переходящие в черемушки. Перетекающие, в свою очередь, в ультрасовременный центр города. К слову сказать, имеется тут и исторический европейский квартал, оставшийся с тех пор, когда в городе работали миссии западных держав и существовала довольно большая колония “тарелкоглазых”, как именуют нашего брата китайцы. Не будем забывать, что для рядового китайца мы тоже на одно лицо. А некоторые из них вообще никогда в жизни не встречали людей другой расы. Хотя в Пекине и Тяньзине, имеющих широкие международные связи, это не так заметно, но все равно порою в местных супермаркетах аборигены рассматривали нас с неподдельным интересом и даже изумлением. Полагаю, в провинции мы пользовались бы еще большим успехом.
Но в целом, китайцы люди сдержанные и вежливые. Вежливость доведена до абсолюта, а порою и абсурда — так, если в твою честь выпили рюмку до дна, ты просто обязан повторить ритуальное действо. И даже если твой собеседник влил в себя фужер водки — изволь полноценно поддержать, потом еще и продемонстрировать визави пустой фужер, чтобы он убедился в чистоте твоих помыслов. Приходилось залпом опустошать даже пивные кружки, что я нахожу утомительным. Завершить обряд полагается легким взаимным поклоном. Впрочем, самоубийственные ритуалы не мешают китайцам оставаться на следующее утро памятливыми и предельно пунктуальными, хотя конечно, красные после вчерашнего глаза галстуком не прикроешь. Но не одному же мне страдать!
О закуске. Китайская кухня в северных по тамошним меркам районах не слишком изыскана. Морские гады, личинки и прочие сороконожки составляют кулинарную славу более южных провинций. Да и китайские друзья старались не слишком травмировать изнеженных европейцев экзотическими продуктами. Запомнились разве что жареные утиные языки да цельнопригототовленные молодые лягушата. Но в обоих случаях присутствовали множество мелких косточек, что придавало трапезе оттенок пережевывания камешков. В то же время, необходимо отметить крайне вкусные миксты из бамбука и обжаренной говядины, нежное мясо, маринованное с черным перцем и соевым соусом, а потом ошпаренное кипящим маслом, а также аналог фондю с различными ингредиентами животного и растительного происхождения с разнообразнейшими соусами.
Пьют, как правило, местную водку, весьма приятную на вкус, хотя и чрезмерно запоминающуюся на запах. В ходу местные довольно приличные столовые вина. Европейский алкоголь безумно дорог — цена крохотного глотка хереса на дне стакана (и почему-то со льдом) в местном баре обойдется в 4 евро. Запивать трапезу можно соевым молоком с сахаром и, разумеется, чаем; разнообразие соков не предполагается — апельсиновый, виноградный, яблочный. Бананово-клубничный сок является для китайцев напитком неизвестным. На десерт местные супермаркеты предлагают горы ананасов, гуав, маракуй, столь же здесь обыденных, как для нас яблоки. Яблоки в продаже тоже существуют.
Вспомнив о супермаркетах, наши женщины помчались на шопинг. Здесь даже и не знаю, что рассказать. Женщина — это врожденное, и человеку невозможно понять, что их привлекает в бесконечном водовороте тряпок и тряпочек, безделушек и шкурок, сумок и кошелечков. Единственное, что я смог понять из их бессвязных выкриков, что в Китае из вышеперечисленного всё в два раза дешевле, нежели у нас. Торгуются китайцы отчаянно, назначая за товар самую немыслимую цену и цепляясь за нее до самого последнего. Потом настигают уходящего покупателя и сбавляют, сбавляют… Нужно иметь железные нервы, чтобы не сдаться и не купить то, что в общем-то не нужно.
В Тяньзине имеется целая уличка Древней Культуры, застроенная сувенирными лавочками. Кошельки с изображением Мао Дзе Дуна, шелковые платки, заварочники. О, вот и наши дамы промчались… (Как заметил китайский сопровождающий: женщины от шопинга звереют). Любопытным мне показалось то, что вся эта якобы старинная улочка является новоделом, специально построенным в национальном стиле как туристическая достопримечательность и архитектурная изюминка современного мегаполиса. А китайские базары, например, Жемчужный рынок в Пекине, являет собой многоэтажные здания – и место экономится, и санитарный надзор присутствует. Так что живописного скопления лавок на площади 20 гектаров видеть не приходилось. Есть, что перенять.
Но главное нужно научиться другому — ответственному подходу к своей работе и экономическому развитию собственной страны. Десятки квадратных километров занимает промышленная зона Тяньзина. Известнейшие торговые марки: «Моторолла», «Адидас», «Самсунг» и множество других производят здесь свой товар по потребу всему азиатскому континенту, а то и целому миру. Взять, к примеру, сияющий лаковым блеском и чистотой завод «Эйрбас». Только в этом году он должен произвести 11 аэробусов, да еще в следующем поставит на крыло 26 самолетов.
В то время, когда Украина переживает процесс деиндустриализации, восточный тигр стремительно набирает силу. Увы, мы не может вернуть те 20 лет, которые наши правители потратили на расхищение национального богатства, а китайцы – напротив — планомерно упрочивали свой промышленный потенциал. Но все же возможности для сотрудничества остаются. Это и упомянутое авиастроение, и оборонная сфера, и обучение студентов. Нашим лоботрясам тоже не помешало бы китайский подучить. Дружить по-крупному можно и должно. Хватит таращится в Европу. Во-первых, нас там никто не ждет. Во-вторых, не за Европой экономическое будущее.
Наш доморощенный европоцентризм мешает нам увидеть в Китае (а нашем частном случае и городе-побратиме Тяньзине) серьезного и мощного партнера, а не место скоростного шопинга. Да, китайцы нация торговая, так и украинцы наивностью не славятся – что-нибудь придумаем.
…Самолет идет на посадку, стюардесса просит пристегнуть ремни и ловко убирает бутылочку шампанского, пустую впрочем. Полет заканчивается, но не иссякли еще мои впечатления об удивительной стране, в которой я побывал впервые. И разговор этот мы продолжим. Сейчас, только обхамят в Борисполе — и продолжим.

Часть вторая. Борисполь-Киев

Отстояв чудовищную очередь из граждан Украины в аэропорту, еду из Борисполя в Киев. Рассматриваю визитки китайских коллег. Нация с такой письменностью должна иметь богатое воображение. Я видел, как они пишут записки — ювелирная работа! А ведь у каждого свой почерк! А если почерк, скажем, неразборчивый, как у спешащего врача?! А как прочесть на скорости дорожные указатели?.. Сие выше моего понимания, хотя я просил гостеприимных хозяев разъяснить принципы китайской грамоты. Из объяснений явствует, что знаки обозначают устоявшиеся понятия. Некоторые современные слова, например «компьютер», раскладываются на несколько знаков, используя известных ранее понятия – «искусственный» плюс «мозг». Для разделения слов-символов используется особый знак. Но все равно, попробуй выучить несколько тысяч витиеватых, словно отпечатки пальцев, и мелких, будто рыбные косточки, иероглифов. Любопытно, что это письмо у китайцев общее с соседями и, хотя на словах китаец с японцем объясниться не могут, однако же записками изъясняться им проще простого.
Сам же китайский язык на наш непросвещенный слух отдает какими-то кошачьими, мяукающими модуляциями. Что, как ни странно, помогает ему легко ложиться на музыку, и те песни, которые я слышал – и современные, и старинные весьма мелодичны и приятны. Полагаю, при количестве населения в миллиард человек с десяток тысяч достойных композиторов у них имеется. Во всяком случае, местные телеконцерты я смотрел с удовольствием.
Принимали участие в съемках подобного шоу и мы. Это был концерт в честь 50-летнего юбилея пригласившей нас телестудии, проходивший в ее новом съемочном павильоне. Оснащение сцены, свет, камеры и съемочные краны не обсуждаются, иначе я расплачусь и больше не смогу вымолвить ни слова. Разумеется, сочная и красочная программа, неуловимо напоминавшая советские официальные концерты. Композиция программы – от историко-патриотических номеров до современных рок-групп. Могу сказать, что традиционное китайское искусство много выигрывает именно в живом исполнении. В партере клака (не путать с клоакой) из молодняка с переливающимися электрическими огнями палочками и табличками, на которых написаны имена любимых исполнителей.
Но самое интересное произошло перед началом концерта — легкое потрясение, заставившее задуматься о многом, когда перед съемками у порога телестудии мы увидели толпу обычных граждан: простая, аскетичная одежда, некрасивые лица. Несколько сотен работяг мечтали хотя бы одним глазком взглянуть на ту нарядную жизнь, которая таится по ту сторону экрана, жадно таращились на местных телезвезд и заезжих европеоидов. Попасть внутрь и них шансов, разумеется, не имелось. Из-за роскошного фасада страны выглянули жители другой планеты, той самой, в виде которой мы и представляем себе коммунистический Китай.
И вторая маленькая деталь. В одном из концертных номеров режиссеры задействовали детский хор. Симпатичнейшие фарфоровые мальчики и девочки пропели буквально несколько музыкальных фраз, а во время смены телевизионного плана были на манер стада гусей выдворены воспитателями со сцены с помощью тросточек. Нет, их не гнали кнутами, но тросточки как некое дисциплинирующее подспорье воспитателей все-таки использовались.
Мне представляется, что компартия Китая нашла удачный компромисс с национальной интеллигенцией. Она, партия, дает образованным слоям общества право на вхождение правящую элиту в обмен на полную лояльность. Теперь они вместе могут управлять сотнями миллионов дисциплинированных людей, за счет их титанических усилий стремительно приближаясь к стандартам жизни европейского истеблишмента. Я не говорю, что это плохо – простые люди живут сейчас несравненно лучше, нежели в классическую эпоху социалистического Китая. Но все же к идеалам коммунизма все вышеподмеченное имеет весьма далекое отношение.
В разговоре с местной интеллигенцией подтвердить либо опровергнуть мои наблюдения не сложилось – они избегают разговоров о политике, и их можно понять. Молчание – самая простая форма согласия с установленным порядком вещей. И возможно, именно заполитизированая гласность горбачевской перестройки привела к краху аналогичного эксперимента у нас. Отечественные интеллектуалы выбрали право болтать без умолку в обмен на утрату благосостояния народа и крах государства.
Кстати, о Советском Союзе здесь отзываются с большим уважением, помнят наши песни и литературу. Об Украине, памятуя Вторую мировую войну, говорят как о стране храбрых людей, умеющих защищать свою Родину. Тимошенко от Януковича отличают и политическую разницу между ними чувствуют. А порой в разговорах даже звучали отзвуки показанного здесь художественного фильма «Тарас Бульба» — козаки, козаки… И, разумеется, Андрей Шевченко. Не так уж и мало. Многие украинцы и на Родине мыслят лишь такими простыми, если не сказать примитивными, категориями.
Не знаю, можно ли назвать китайцев интернационалистами. Все-таки, мы очень различны по культуре, а значит, и мировоззрению. Но таких уродливых форм, каких порою принимает ксенофобия у нас, вряд ли в Китае сыщешь. Слабо что-то я представляю тяньзиньских скинхедов. Однако, на всякий случай, для европейских специалистов здесь строят отдельные европейские поселки, в которых предусмотрено все, включая христианские церкви. И до работы недалеко, и под контролем держать легче.
Сама китайская вежливость подразумевает корректное поведение до самого предела, хотя, конечно, обратной стороной такой гипертрофированной учтивости становится затаенная обидчивость. Да и чего греха таить, мы, люди с Запада, сами порой ведем себя в гостях как свиньи – этакая помесь тарелкоглазого хама и несостоявшегося колонизатора. Вспомнил концерт: некоторые западные гости гоготали, громко разговаривали, уходили из зала, не дождавшись финала. Я уже не говорю о точности, которая для китайцев является синонимом вежливости. Вопрос – накопятся ли эти мелкие и крупные, исторические и сиюминутные обиды в некую критическую массу, и во что накопленный негатив обернется.
Не все русские (украинки) проститутки, не все китайцы торгаши. Надо избавляться от стереотипов, в том числе и нам. Есть стремительно вестернизирующаяся китайская элита, с которой можно и нужно иметь дело, а есть простой народ громадной страны. На уровне обывателя мы чаще сталкиваемся со вторыми. Да, жизнь разбросала этих плохо одетых и странно говорящих людей по континентам и странам, забросила во множестве и к нам, в Украину. Но не от хорошей жизни вынуждены вкалывать китайцы-работяги на наших стройках, торговать на базарах и пробираться нелегалами в Западную Европу. И давайте признаем честно – единственной силой, способной удержать миллиардный народ в рамках государственных границ является Коммунистическая партия Китая. И только она по ходу повышения уровня жизни в стране сможет адсорбировать своих граждан обратно. Нравится нам такой ход истории или нет.
Да и вообще, наша страна, которая за 20 лет не научилась нормально впускать через границу собственных граждан, вряд ли может служить критерием цивилизованной миграции. Да-с… Остальное допишу в поезде.

Часть третья. Киев-Харьков

Больше суток без сна. Теряя ощущение реальности, лежу с закрытыми глазами на полке поезда, и мне видится взлет самолета. Современный аэробус, что работает на маршруте Пекин-Москва, где пассажиры на экране могут наблюдать картинку с видеокамеры, установленной в носовой части самолета – рулежку, взлет, удаляющиеся по мере взлета огоньки аэропорта. Так и усталость постепенно смывает огоньки воспоминаний, еще немного и Китай исчезнет во тьме времени – того, что случилось когда-то со мной.
«Возле города Пекина ходят-бродят хунвейбины», — тренькает в голове песня Высоцкого. Ее заглушает монументальная ода пятидесятых годов: «Сталин и Мао слушают нас…» Не знаю насчет Сталина, а Мао Дзе Дун в Пекине весьма даже представлен. На самой большой площади в мире — Тяньаньмэнь — высится его мавзолей. Оказывается, усыпальница не там, где откуда транслируется известная всему миру телевизионная картинка с огромным портретом Великого Кормчего (портрет, к слову сказать, ежегодно обновляется). То показывают вход в Запретный город, резиденцию китайских императоров, тамошний Кремль. Мавзолей Мао Дзе Дуна с другой стороны и в кадр не попадает; по двум оставшимся сторонам площади грандиозные здания государственных органов власти.
Короткий досмотр вещей и вот мы на площади. Ну – площадь. Ну — большая. Не харьковчанам жаловаться. По периметру Тяньаньмэнь толпы торговцев с различными безделушками и путеводителями атакуют разноязыких туристов, и их грошовые сувениры украшают портреты Великого кормчего. Откровенно говоря, такой фамильярности в коммунистической стране я не ожидал. Полновесные юани с ликом божественного Мао легко оборачиваются туристическим хламом с его же изображением. Я спросил у сопровождающего, за что уважают китайцы своего покойного лидера? «За победу над японцами, и основание КНР». Все культурные революции остались за скобками. Подозреваю, в местных учебниках истории о них говорится, как в свое время в советских книжках упоминалось о репрессиях тридцатых – отдельные перегибы на местах.
Старый город, примыкающий к Тяньаньмэнь и Запретному городу дряхл и некрасив. Дело в том, что традиционная китайская архитектура не подразумевала красоту фасадов, выходящих на улицу, красота обращена внутрь двориков, а потому постороннему глазу недоступна. Особенно эти серые трущобы контрастируют с великолепием алых башен Запретного города. Центр потихонечку сносят, жителям платят компенсации – с десяток тысяч долларов за квадратный метр. В целом нельзя сказать, что город красивый – грандиозный. Порою высятся отдельные средневековые (в китайском, разумеется, стиле) башни, храмы, но в целом – новодел. Ближайшая ассоциация – Москва, включая радиально-кольцевую структуру города. Современный Пекин это аллеи свежевыстроеных, блестящих на солнце небоскребов, развязки и простор магистралей.
Человеческой толкотни и давки я не заметил, Тяньзин и Пекин города широкие. Типажи лиц разные, вплоть до почти европейских. Девушки некрасивы в нашем понимании, фигурки щупленькие, ножки не стройные, но обращает на себя внимание чистая, фарфоровая кожа лиц. Почему-то много людей в очках. Может, мода, а может – элементарная защита от назойливых ветров, которые дуют порою из Монголии, и являются серьезной проблемой для всего северного Китая. Мы попали под такую пулевую бурю: люди сгробливаются под натиском урагана, кутаются в кашне, прикрывают лица масками, но все равно – мельчайший песок забивается в рот и делает воздух похожим на желтоватый туман. Однако уличное движение не замирает. По особым дорожкам двигаются велосипедисты в марлевых масках, сквозь мутную пелену продираются автомобили (в одном Пекине их 4 миллиона), лакированные новостройки покрываются слоем противной пыли.
Перейти дорогу сложно при любой погоде, понятие пешеходного перехода существует весьма условно, автомобилисты на «зебры» не обращают внимания, что также роднит столицу Поднебесной с Белокаменной. Здешние такси со времени Олимпиады оборудованы голосовыми переводчиками и кассовыми аппаратами, так что изъясниться можно, а 27-миллионном Пекине это вопрос выживания. Иностранные языки рядовые китайцы практически не знают, да и диалекты разных территорий собственной страны понимают плохо. Кстати, житель КНР, создавший семью с иностранцем, получает важный бонус в виде права на большее, нежели рядовой обыватель, количество детей (если таковые не будут числится гражданами Китая).
Как известно, с середины семидесятых в Китае проводится политика ограничения рождаемости. За второго ребенка уже нужно доплачивать государству штраф в размере 30 тысяч юаней (3 тысячи евро). Третий и подавно стоит дороже. Такие суммы доступны только состоятельным по китайским меркам людям. Второй вариант, когда на обзаведение ребенком сбрасывается весь клан и в ход идут общие средства всей семьи, включая сбережения бабушек и дедушек.
Китайцы говорят, что их политика ограничения рождаемости – это великая жертва, принесенная китайским народом на алтарь человеческой цивилизации. Что в какой-то степени, является правдой. Ребенок в Китае — высшая ценность и, пожалуй, нигде в мире я не видел таких обожающих глаз родителей, любующихся своими отпрысками. Они любуются ими ежесекундно. Это сильно трогает. Я не думаю, что у них есть желание послать своих единственных наследников, свое бессмертие в печку войны.
Есть у меня традиция. Будучи в незнакомой стране, я стараюсь пообедать в уличном кафе, где толкутся обычные люди, вкусить их традиционной пищи, понаблюдать за толпой. Так было и в Париже, и в Нью-Йорке, и в Буэнос-Айресе, и во многих других местах. Я выбрал корейское кафе неподалеку от отеля, китайская кухня к тому времени поднадоела, и сел. Заказал легкое пиво, ткнул в меню во что-то морское, бамбуковое… Сосредоточился, пытаясь запомнить миг: дымящаяся тарелка острого супа из морских гадов, парочка миловидных девушек напротив, плывущий за оконном поток автомобилей. Я улыбаюсь. Через полчаса в аэропорт – самолетом, поездом, машиной…
Убаюкивающий стук колес скорого поезда – скоро я буду дома.