Путь в диссиденты

14 октября исполняется 85 лет со дня рождения Гелия (Евгения) Ивановича Снегирева — писателя, кинематографиста, диссидента, родившегося и учившегося в Харькове. Прочитать его прозу теперь может каждый, скачав ее в интернете или зайдя в любой книжный магазин. На знаменитом доме «Слово» мемориальная доска с указателем жильцов включила и его имя. Но так было не всегда. 

Казалось бы, ничто не предвещало в его жизни резких поворотов. Отец и дядя по матери — известные украинские писатели, соседи по дому «Слово» популярны и награждаемы. Правда, к десятилетию Гелия многие из них съехали. По двум причинам. Одни — вместе со столицей в Киев, другие — в известном всем направлении.

В Харькове он оканчивает школу и театральный институт, а затем недолго актерствует. Григорий Кипнис оставил нам портрет Снегирева того времени: «Был высок, статен, блондинист — женщины засматривались, никто не удивлялся, что он артист академического театра».

Однако на сцене он пробыл недолго. Вместе с отцом переехал в Киев, немного поучительствовал в селе и достаточно молодым возглавил отдел публицистики и художественной литературы в газете «Литературная Украина». На этом посту он вступил в Союз писателей и КПСС, а в 1957 под редакцией Павла Загребельного выпустил сборник новелл на украинском языке «Лето вернётся».

И дальше Снегирев продолжал делать успешную карьеру — работал главным редактором Украинской студии хроникально-документальных фильмов (Киевской студии Укркинохроники). Был принят в Союз кинематографистов. Однако на этом его продвижение вверх закончилось. В 1966 году за съемки несанкционированного траурного митинга в день 25-летия трагедии Бабьего Яра, где выступали В. Некрасов и

В. Войнович, он переведён из руководства студии в рядовые режиссёры.

Вот лишь некоторые воспоминания о нем:

Семен Глузман, психиатр и правозащитник: «Я готов утверждать, что он не был фанатичным диссидентом. Думаю, у Гелия, каким я его знал, и в мыслях не было того, что он потом делал и за что, собственно, пострадал. Он принадлежал к категории, пользуясь обычной терминологией, проституирующих советских интеллигентов, которые прекрасно все понимали и не имели иллюзий ни по отношению к собственному правительству, ни по ситуации с правами человека в собственной стране, но при этом совершенно цинично использовали свою профессию, чтобы зарабатывать деньги на хлеб себе и семье. Так жили в подавляющем большинстве все художники, писатели и прочие гуманитарии. Так жил и Гелий…»

Виктор Некрасов, писатель: «Борцом он никогда не был, окружающую действительность осуждал не больше других (может, чуть громче, голос у него актёрский, хорошо поставленный), в диссиденты не лез, короткометражки его о доярках протеста у начальства не вызывали. И вдруг…

Все, превратившее Гелия из веселого, компанейского парня в активного борца, произошло уже после моего отъезда. Когда мы познакомились, он был сверхблагополучен. Член партии, член партбюро, главный редактор студии документальных фильмов, родной дядя — Вадим Собко — один из влиятельнейших руководителей Союза писателей Украины… Что еще надо? Пиши, заведуй, выступай на собраниях… Все это он и делал.

«Мама моя, мама…», конечно же, особой радости властям доставить не могла. Но терпели. Терпець увiрвавсь — прекрасное украинское выражение — после «клеветнического» письма советскому правительству. Это уже ни в какие ворота не лезло. Наглость какая! Подождали немного, какая на это реакция будет, — потом пришли, порылись в книгах и увели».

А потом были публикации на Западе, инвалидность и исключение из обоих союзов. И публичный отказ от советского гражданства без выезда на ПМЖ. Сын писателя Филипп Снегирев вспоминает: «В сентябре 1977 года изгнанного из партии и «творчих спілок», безработного Снегирева арестовывают. Хронику тюремных месяцев он описал в своих дневниках, которые уже после смерти автора были переданы за рубеж и напечатаны в «Континенте», других западных изданиях. Описал свою 24-дневную голодовку протеста «против 60-летия Октября, 60 лет насилия и лжи, против новой Конституции, за критику политики Советской власти и отказ от гражданства», и то, как эта голодовка закончилась — насильственным кормлением «…с выламыванием рук и хрустом крошащихся зубов». Описал, как после непонятных «успокоительных» и «сердечных» уколов, производимых тюремными медиками, резко ухудшилось физическое состояние, в считанные недели развился паралич нижней части тела… Описал и то, как под «медицинской пыткой» его заставили подписать покаянное письмо «Стыжусь и осуждаю…», которое вскоре напечатает «Литературная газета»:

«…еле читал, не видел ничего от боли, сливалось. На мгновение прояснилось — уперся взгляд в эпитет «бесчестные» перед Некрасовым и Григоренко. Выбросил. Они потом все равно восстановили…» Сотрудники ГБ и «партийных органов» были уверены, что, облив грязью, сфабриковав предательство, — они уничтожили диссидента, вырвали у него жало…»

Сам Гелий Иванович так описывал свое «раскаяние»: «…весь ужас, все омерзение, и как я сломался… Не моральных — физических сил не хватило. И, кончен бал…». Снегирев умер на воле 28 декабря 1978 года и был похоронен на киевском Байковом кладбище рядом с отцом. Его «Роман-донос» ждал публикации более четверти века.