Писатель Валерий Попов: О Сергее Довлатове
3 сентября исполнилось 70 лет со дня рождения Сергея Довлатова. В интервью «Известиям» самого культурного вохровца вспоминает лауреат премии имени Довлатова, председатель Союза писателей Санкт-Петербурга Валерий Попов.
— Как вы познакомились?
— В 1960-е в Ленинграде была активная литературная жизнь, густая литературная богема, компания человек из ста, которая встречалась постоянно. Кто-то выплывал из нее, кто-то оставался. Мы с Сергеем сближались постепенно, кругами. Однажды пришли к нему домой с бутылкой. Только хотели разлить, как пришла его мама. «Мама, познакомься, это Валерий Попов». — «Хорошо, что Попов. Плохо, что с бутылкой». Сергей говорит: «Это моя бутылка, он здесь ни при чем». Я сказал не менее благородно: «Нет, бутылка моя!» А мама заключила: «Если не знаете, чья, значит, моя». И убрала ее в шкаф. Этот сюжет я считаю началом нашей дружбы. У писателей воспоминания начинаются с сюжета.
Потом было много разных событий. Хорошо помню его отъезд в Америку. Я пришел к нему на отвальную. Уже пустая, без мебели, квартира. На полу сидели какие-то люди. Мы думали, что больше никогда не увидимся. В то время существовал такой железный занавес, что отъезд за границу был равносилен отправлению на тот свет.
Мы обнялись на лестнице. Сергей был хмур. Все-таки уезжать гораздо тяжелее, чем оставаться. Но оказалось, что отъезд был правильным шагом. Сразу же в Париже вышло интервью с ним по поводу всех его преследований. И он попал за границу в славе, как человек, пострадавший в борьбе с тоталитаризмом. А нам еще долго казалось, по инерции, что уехал литературный неудачник, талантливый разгильдяй. Вот он нам и показал, кто есть кто!
— Здесь бы он погиб. Терпение, оптимизм — не для него. При всем своем блеске — тяжелый меланхолик-холерик. Он не мог ждать 10 лет. Делал все быстро, с треском, с разрывом рубахи. И умер быстро. Но сделал все. И на много десятилетий. Отбросил, как мишуру, все наши «пижонские завихрения», изыски стиля — все, что было лишь для снобов, какими мы тогда были. «Писать надо так, чтобы помнила Вохра», — это он записал еще в лагере. То есть простой, незатейливый читатель. Изысканность стиля спряталась в простоте. И сразу он стал необыкновенно популярен.
— «Неудачника» теперь считают великим писателем, гением. Выходит, правда, что в России любят только мертвых.
— Довлатов знаменит и любим как раз в качестве неудачника. Образ проигрышный по жизни, выигрышный в смысле литературной судьбы. Он даже немного кокетничал этим: я недотепа, неудачник, талантлив, но меня топчут. Не стеснялся этого образа, и даже пропагандировал его. Помню, однажды сказал мне: «Я дошел до ручки — написал роман о рабочем классе, и все равно у меня не приняли. Другие душу дьяволу продают, а я бесплатно подарил». Ради такой блистательной фразы всю эту ахинею и провел — теперь мы это понимаем.
Я только что был в Таллине, где Сергей жил несколько лет, там прошли Дни Довлатова. Почему он популярен и там, в стране, с которой у нас вроде бы сложные отношения? Да потому что признание в слабостях, глупостях, неудачах — о чем писал Довлатов — все это роднит людей. А хвастовство, демонстрация силы — разъединяет.
— Ленинград Довлатов называл родным, а Таллин — любимым.
— В Ленинграде ему было тяжело. Здесь было слишком много врагов и друзей-соперников, которые на тот момент добились большего, чем он. Выпускали книги и были успешны — при абсолютной честности — Конецкий, Битов, Искандер, Голявкин, Горбовский… А Таллин вроде был «чистый лист». Первый довлатовский шедевр «Компромисс» посвящен именно таллинским впечатлениям.
— В Пушкинских Горах, где есть музей Пушкина, скоро появится и музей Довлатова. Знал бы он, что эта хибара, развалюха станет его музеем!
— Уже есть посетители, которые приезжают специально к Довлатову, не забывая при этом Пушкина. Ищут довлатовскую избу. Она немного на отшибе, в нескольких километрах от Михайловского.
Писатель всегда немного преувеличивает, обостряет ситуацию. Жизнь в Пушкинском заповеднике, конечно, не была в той степени ужасной, как он описывает ее в своем романе. Если бы Сережа жил жизнью своего героя, то скончался бы гораздо раньше. Все-таки он пытался как-то дистанцироваться от своего героя, от его «смертельных номеров». Но порой эта дистанция опасно сокращалась. Его ближайший друг Андрей Арьев, много сделавший для его успеха в России, рассказывает, что когда приехал в Пушкинские Горы на день рождения Довлатова, то увидел, как Лена, жена Сергея, ходит по дорожке, а он, уже выпивший, спит. Над ним была записка, приколотая ножом к стене: «Столько лет в дерьме и позоре!». Факты жизни и содержание рассказов Довлатова несколько схожи, но не совсем. Довлатов долго мял в своих руках невыразительную действительность, пока не добивался литературного совершенства, делал смешное еще более смешным, а ужасы — более ужасными.
— Что вам особенно импонирует в Довлатове?
— Стоицизм. Чем жестче жизнь писателя, тем крепче его литература. Он это доказал. После смерти Сергея я написал статью «Кровь — единственные чернила». Не прольешь кровь — будешь юмористом, фельетонистом. Довлатов расплатился кровью. Как это ни страшно звучит, гибель — одна из причин его знаменитости, один из самых бесспорных сюжетов, которые он создал. Всех это потрясло, и мы рабы его навсегда.
— В 1976 году Довлатов работал в детском журнале «Костер»…
— Да, он там отсиделся, редактировал тексты, сам что–то писал. Детская литература — временное спасение, уютная ниша для писателей, которых не печатали. И кстати, там нас встретили умные люди, работать было приятно. Я тоже в те годы писал книги для детей.
Были у нас такие уютные островки, без которых не выжить: Союз писателей, «Детгиз», ресторан «Восточный» на углу Михайловской улицы (тогда художника Бродского) и Невского. «Восточный» — наш дом родной. Добрые официантки, удивительные джазмены. Нас знали в лицо и по именам, нам давали в долг. Там собирались писатели, артисты, музыканты, художники. Ленинград был не худшей, а лучшей литературной средой для Довлатова. Водопад имен, блистательных, вновь открытых, необыкновенно возбудил нас: Олеша, Платонов, Булгаков, Бабель… Жили литературой. Праздник, который, увы, теперь не всегда с нами.
— А в футбол, например, играли?
— В «литрбол» играли, в основном. С Довлатовым мы выпивали не часто. У каждого был свой ритм: ему надо было напиться быстро, а мне — медленно. Или наоборот. Помню, мы где-то проснулись — «валетом» на диване. Он подошел к зеркалу и сказал: «Как говорит Попов, с красотой что-то странное творится». В нашей среде было не принято говорить банальности. Это считалось неприличным. Нужно было острить, каламбурить, блистать эрудицией. Мы «одалживали» друг у друга удачные фразы, импровизировали на лету… А сейчас еду в электричке, слышу, парень с девушкой разговаривают: «Реально, в натуре, как бы, короче…» С такими бы мы минуты не провели!
— Какие мифы о Довлатове вы слышали? К нему, как и к Высоцкому, примазываются любители прихвастнуть: «Я пил с Серегой».
— Нет, все-таки Довлатов выбирал друзей талантливых. С дураками ему было скучно даже пить. Он действительно выхаживал свои сюжеты, порой долго «вымачивал» их в спиртном, но никогда не пропускал пошлости и хамства. И все мифы о нем — достойные, вызывающие сочувствие. Иванушка-дурачок окунулся в кипяток и вышел красавцем. Победил? Безусловно. Теперь Довлатова знает и любит весь мир.
