Кошки-мышки с властью

«Жизнь продолжается. По улицам наших городов маршируют штурмовики…» Этими двумя парадоксальными фразами заканчивается «Опасная книга» руководителя телеканала «Первая столица» и депутата Харьковского горсовета Константина Кеворкяна.

Вышедшая первым изданием еще в 2009 году к 70-летию начала Второй мировой вой­ны и посвященная феномену нацистской пропаганды, она вошла в число номинантов Международной литературной премии «Просветитель» (Россия), которая отмечает лучшие научно-популярные книги, и получила множество разнообразных отзывов, в том числе хвалебных.

Как оказалось, «Опасная книга» — лишь первая часть задуманной автором трилогии, посвященной осмыслению того, что происходит с нами сегодня, а это, по его мнению, невозможно, если не оглянуться в наше минувшее.

На днях он завершил новую «Книгу о книгах». Пусть никого не смущает незамысловатое и, в отличие от первой части задуманной трилогии, не очень интригующее название. Константин Кеворкян обратился к теме, близкой нашим читателям, поскольку речь идет об истории советской интеллигенции.

— Меня заинтересовало так называемое шестидесятничество, которое до сих пор считается явлением, определяющим интеллектуальную жизнь, которое повлияло и на процессы перестройки, и на нашу сегодняшнюю реальность, и по сей день почему-то именуется процессом позитивным, — говорит Константин.

Остап Бендер как культурный код

— Шестидесятничество невозможно рассматривать в отрыве от веяний 20-х годов минувшего века. Оно является абсолютным их идеологическим продолжением, — продолжает Константин Кеворкян. — Интеллектуальные веяния 20-х годов, естественно, были подготовлены дореволюционной мыслью, которая привела нас к Февральской, а затем и к Октябрьской революции. И то, и другое делали люди интеллектуального труда, и то, и другое является порождением интеллигенции.

Перебросить мостик через столетие – непростая задача для осмысления целого явления. Автор решил опереться на особенности оте­чественной интеллигенции, которая всегда была прослойкой читающей, а значит, и на особую роль литературы в этом феномене. Он взглянул на эти 100 лет сквозь призму литературоведения, книг и героев литературных произведений, которые стали культовыми и дали нам своеобразные культурно-социальные коды, то есть систему опознавания «свой-чужой».

Он изучал литературоведческие исследования наиболее знаменитых произведений советской литературы, это классика, которая известна каждому читающему советскому человеку. Скажем, дилогия Ильфа и Петрова «12 стульев» и «Золотой теленок», разве этими книгами не пропитана вся наша жизнь? «Мастер и Маргарита» Булгакова – абсолютно культовое произведение. И уже ближе к нашему времени – сам­издатовская повесть «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева.

— Опознавательные коды «свой-чужой». Что вы имеете в виду?

— Ну, скажем так, человек, который не умел вовремя процитировать Остапа Бендера, уже не мог пользоваться уважением в компании единомышленников. Существовал кодифицированный юмористический язык, а юмор – это всегда сближает. Но есть и более серьезные объединяющие вещи: стиль одежды, музыка, увлечения или искусство правильно заваривать чай.

Массовым было увлечение восточной философией в среде интеллигенции 70-х гг. Было огромное количество «меток», по которым можно было узнать человека своего круга, а значит, единомышленника. Это само собой подразумевает и чтение определенной литературы, которая несет определенную идеологическую нагрузку. Весь самиздат был политизированным. А чтение самиздата – это же и вызов обществу, и уголовное преступление. Это была своего рода игра в кошки-мышки с властью.

Вот эта многомиллионная масса советской интеллигенции в конечном счете и стала катализатором необратимых изменений.

Отталкиваясь от стереотипов, которые гнездятся как в сознании авторов, так и читателей, опираясь также на исторические данные, автор пытался отделить объективные события и наше субъективное восприятие их.

Задействовано более 200 разнообразных источников, мемуары культовых людей эпохи, например, Евгения Евтушенко, Эльдара Рязанова, Валентина Катаева, Константина Симонова, Анатолия Мариенгофа, Василия Катаняна и множества других. Дневники, от воспоминаний жены Михаила Булгакова и до Александра Довженко, записки людей, менее известных, но которые хранят дух эпохи. Получился сплав истории, литературоведения, социологии, политологии и политэкономии. В такой работе Константин находит определенную новизну и удовольствие:

«Книга о книгах» — описание в литературном контексте живого духа эпохи, наши галлюцинации, записанные на бумагу и усвоенные миллионами людей.

Эти люди – не инопланетяне!

В «Книге о книгах» 14 глав, вместивших и описание репрессий, и экономическую, и внешнюю политику советской эпохи, и взаимоотношения интеллигенции с религией, алкоголем, и даже интимные стороны советской жизни (глава «Любить по-советски»).

Все главы объединены стремлением советской интеллигенции к духовной свободе и модернизации общества, иногда безудержным.

— А почему вы считаете, что шестидесятники по сей день влияют на мировоззрение общества? Ведь нынче советская интеллигенция превратилась в… скажем так, в субкультурную группку людей, которые уже ни на что не влияют…

— …что и требовалось доказать. Последняя глава у меня так и называется «Крах шестидесятничества». Я говорю о той интеллектуальной атмосфере, которая определяла предперестроечное, перестроечное и послеперестроечное время. Эти люди — не инопланетяне. Это и мы с вами в значительной степени, в наборе кодифицированных принципов, укоренившихся в нашем сознании.

— Ну, например…

— Либеральная идея, свобода слова, свободный рынок и т.п. Все это шестидесятники придумали не сами, все это является примером не всегда удачного заимствования, пересадки каких-то вещей на нашу почву. Это и привело к взрыву.

Кто из нас на самом деле читал труды Сахарова? Может, есть смысл заострить внимание на его воззрениях, чтобы они в современных условиях показали свою беспомощность, как, впрочем, и оказалось.

С другой точки зрения, национальные движения практически во всех республиках возглавили тоже люди плеяды шестидесятников. И в республиках бывшего Советского Союза они пользуются колоссальным авторитетом. К Дмитрию Павлычко, Ивану Драчу мы с вами можем как угодно относиться, но это повод задуматься, на каких идеалах мы 20 лет строили государство и почему оно не могло получиться иным, чем получилось.

Еще один интересный аспект – рождение альтернативной экономики, накопление средств вне советской системы хозяйствования и связь этого явления с шестидесятниками. В общем, комплекс проблем огромный, и нельзя сказать, что их способен охватить один Кеворкян. Эта тема сегодня вызывает интерес и у более матерых публицистов, таких как Сергей Кара-Мурза, а ранее — Вадим Кожинов, которых я активно цитирую в своей работе.

— У меня такое ощущение, что о свободе и свободном рынке уже говорить не приходится. Все постсоветские страны вернулись не в капитализм, а в… феодализм.

— Но нельзя же сказать, что носители либеральных идей это были сплошь злонамеренные люди, которые хотели затащить нас в феодализм? Они были уверены, что универсальные идеалы свободного общества легко приживутся у нас. И, придя к власти, попытались их реализовать. А получилось то, что чудовищным образом не совпадает с их представлениями. При внимательном изучении документов мы увидим зерна всего этого. Поднимая подшивки перестроечного «Огонька», обращаешь внимание на то, что писали и говорили в интервью гранды перестройки, и волосы становятся дыбом. Например, известный экономист говорил о том, что это не плохо, если умрут от голода несколько миллионов людей, потому как умрут бездельники и тунеядцы. Это печаталось и воспринималось публикой. Народный депутат СССР от Харькова Евгений Евтушенко ставил во главу угла своей экономической программы отмену спецраспределителей. И тогда, мол, наступит всеобщее благоденствие. И мы же верили этому! Был массовый психоз.

— Может, и не все верили, что так сразу и наступит благоденствие, но то, что привилегии надо было отменить, поддерживали все: от пионеров до пенсионеров.

— И вот это стремление к лучшей жизни обернулось своей противоположностью – всеобщим развалом. Почему?! Ответ на этот вопрос важен, на мой взгляд, после рецидива, случившегося после оранжевой революции, когда страна тут же погрузилась в падение производства, а некоторые процессы, если их теперь не остановить, приведут к нео­нацизму.

Я не хочу сказать, что шестидесятники во всем виноваты, но не стану и приуменьшать их значение как символа брожения умов. И этот феномен нуждается в изучении.

Главный вопрос: есть ли альтернатива той конструкции, которую мы соорудили? Проанализировав огромное количество источников, сверив свои мысли со многими иллюстрациями, я пришел к выводу, что следует, видимо, более внимательно изучать идеи неоевразийства.

Народный сталинизм и диссиденты

— Существует извечная проблема взаимоотношения интеллигенции и народа. Насколько народ пошел за интеллигенцией?

— Есть такой термин — народный сталинизм. Во всех массовых беспорядках хрущевской оттепели несли портреты «хорошего Сталина», противопоставляя его «плохому Хрущеву», что, собственно, проявляется и сейчас: отношение к Сталину является одной из лакмусовых бумажек в определении истинного либо не истинного интеллигента.

— Шестидесятники как раз антисталинисты, они признают выдающуюся роль Хрущева в разоблачении сталинского культа личности…

— Вот как раз в 60-е годы диссиденты и разошлись с народом. Потому что недовольство народа опиралось на народный сталинизм, а диссиденты хотели либеральных свобод, — одно противоречило другому.

— И все же наступил крах шестидесятников. В чем причина: их свободолюбивый романтизм, отрыв от народа или все же они явились лишь инструментом, а движущие силы событий были совсем другие?

— Комплекс причин. Не шестидесятники свернули голову советской власти. Она сама себе свернула голову, проиграв в значительной степени технологическое состязание с Западом, соревнование за уровень жизни. Если говорить предельно кратко, произошло перерождение элиты, которая видела перед собой иные горизонты: разграбление страны, присвоение национальных богатств и трансформацию себя в элиту западного образца, все это было помножено на недовольство народа и украшено флажками, любезно предоставленными шестидесятниками. Они мнили себя пророками, а оказались «кретинами с погремушкой».

— Костя, а зачем написана эта книга? Самому хотелось разобраться и разложить все по полочкам?

— Да, я не мог понять, почему несколько поколений людей обманывались, исходя из лучших намерений, прекрасных книг, замечательной музыки. Как можно было так плюхнуться в лужу и навсегда лишить возможности мало-мальски порядочных людей прийти к власти? Я написал историю наших надежд и наших разочарований в поисках ответа на вопрос, почему мы оказались так слепы. Впрочем, не только мы…

— На мой взгляд, интеллигенции больше нет, хотя есть интеллектуалы. Что-то на этой унавоженной почве нарождается? И если да, то что?

— Советская интеллигенция – явление уникальное, но ее историческое время завершилось. Дальше нас ждет перерождение остатков интеллигенции или выходцев из этой среды в два подвида: либеральную буржуазию, как правило, мелкую, и класс техна­рей-интеллектуалов, находящихся на службе у корпораций. Хотя будет сохраняться видимость некой духовной жизни, философии, поэзии… В случае с Украиной это будет суррогат национальной культуры, поскольку нужно будет содержать ансамбли песни и пляски, заказывать скульпторам памятники национальных героев. Но возможностей для появления шедевров я не вижу, поскольку для их рождения нужно иметь собственную цивилизацию.

— Почему такое простое название – «Книга о книгах». Вы не хотите еще подумать над общим заголовком?

— Я хотел сначала назвать ее «Феномен советской интеллигенции» по аналогии с первой частью «Феномен нацистской пропаганды», но «Книга о книгах» и подзаголовок «Очерки истории советской интеллигенции» демонстрирует сложную структуру произведения. И возникает настоятельная необходимость писать третью часть (хотя вторая заняла у меня три года жизни). Следующая будет называться «Бухгалтерской книгой». Она непосредственно будет обращена на Украину. И Петлюра, и Ющенко были бухгалтерами по образованию. И, соответственно, вижу свою задачу в том, чтобы описать: а что же происходило в промежутке между явлением этих двух исторических фигур.

— Но это уже будет не мир идей, а мир денег?

— Это подразумевается в названии, поскольку явления политические невозможно оторвать от экономических. Как говорил классик, политика есть концентрированное выражение экономики.

Елена Зеленина