К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 3

3. Была такая партия

 

I.

 

Итак, к середине 1960-х годов в СССР сформировалась целая прослойка либеральной интеллигенции, которая охотно примеряла на себя бендеровскую (не путать с бандеровской) формулу «Мне скучно строить социализм». Давайте попытаемся разобраться, что такое социализм и откуда он на нашу голову взялся? «Справедливость кретинов. Один раз я, другой раз ты. Равноправие идиотов», – ядовито писал И. Ильф, высмеивая упрощенное понимание этой доктрины многими своими согражданами (1). На самом деле социализм  явление значительно более сложное и притягательное, нежели вчера полагали неграмотные крестьяне, а сегодня говорят правые политики, пещерные националисты и  несведущая молодежь.

Г. Ле Бон, рассуждая о феномене социализма отмечал, что современные теории общественного строя при очевидном их различии могут быть приведены к двум взаимно противоположным основным принципам: индивидуализму и коллективизму. При индивидуализме каждый чело­век предоставлен самому себе, его личная деятельность достигает максимума, деятельность же государства в от­ношении каждого человека минимальна. При коллективизме, наоборот, самыми мелкими действиями человека распоряжается государство, т. е. общественная организация. Как мы помним в недавнем прошлом,  так оно, по сути, и  было.

Надо понимать, что главным пропагандистом социализма и его радикальной формы – коммунизма – в начале ХХ века являлся сам капитализм с его действительной, а не выдуманной жестокой эксплуатацией, с его кризисами, безработицей, продажным политиканством, войнами.  Популярность социалистических идей накануне Первой Мировой войны была такова, что упомянутый Ле Бон, который явно не относился к его поклонникам, обреченно просил только об одном: «Кажется, этого ужасного режима не миновать. Нужно, чтобы хотя одна страна испытала его на себе в назидание всему миру. Это будет одна из таких экспериментальных школ, которые в настоящее время одни только могут отрезвить народы, зараженные болезненным бредом о счастье по милости лживых внушений жрецов новой веры. Пожелаем, чтобы это испытание, прежде всего, выпало на долю наших врагов!» (2).

Однако революционный тайфун прошелся, в первую очередь, по основному союзнику Франции – царской России. Да и еще в разгар тяжелейшей для Франции войны с Германией. Почему же именно Россия, далеко не самая развитая в экономическом отношении держава? Вопрос, который смущал и самих российских марксистов. Ведь, согласно доктрине, катализатором изменений должен стать многочисленный и сознательный пролетариат. А его в Российской империи еще не было, его предварительно нужно взрастить. Чем настойчиво и занималась революционная интеллигенция, мечтавшая о социальных переменах. Ребенок появился раньше, но его родители известны. Папаша  сегодня открещивается, но «сам большевизм — это, несомненно, эманация интеллигенции», – делает категорический вывод в своем знаменитом эссе «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» В. Кормер.

Н. Бердяев в  своей классической работе «Истоки русского коммунизма» справедливо указывал на особенности этой дрожжевой прослойки: «Интеллигенция была у нас идеологической, а не профессиональной и экономической группировкой…, объединенная исключительно идеями и притом идеями социального характера». И далее: «По условиям русского политического строя интеллигенция оказалась оторванной от реального социального дела, и это очень способствовало развитию в ней социальной мечтательности…». Что на Западе было научной теорией, подлежащей критике, гипотезой или, во всяком случае, истиной относительной, частичной, не претендующей на всеобщность, у русских интеллигентов превращалось в догматику, во что-то вроде религиозного откровения: «Интеллигенция скорее напоминала монашеский орден или религиозную секту со своей особой моралью, очень нетерпимой со своим обязательным миросозерцанием, со своими особыми нравами и обычаями, и даже со своеобразным физическим обликом, по которому всегда можно было узнать интеллигента и отличать его от других социальных групп» (3).

Будем справедливы, для неприятия существующей действительности у прогрессистов имелись серьезные основания. Это сейчас, глядя на глянцевые фильмы о дореволюционной России, можно представлять ее прянично-медовой волшебной Империей, полной богомольцев, бубликов и поэтов. На самом деле страна страдала от вопиющих противоречий, нищеты, коррупции, заложенной в саму систему управления. Государственные служащие брали взятки почти официально по причине весьма скудного содержания, получаемого от правительства. Например, секретарь земского суда на 200 рублей ассигнациями в год – его официальную зарплату – семью прокормить просто не мог. Разъедающая страну коррупция не оставалась незамеченной и для иностранных наблюдателей: «Существуют страны, например, Испания и Россия, где продажность судей и администрации, недостаток в честности дошли до такой степени, что подобные пороки не стараются даже чем-либо прикрывать» (4). Ненависть к мздоимству честного человека автоматически трансформировалась в ненависть к самому государственному устройству.

А здесь еще и ошибки в промышленной политике. Скажем, введение в обращение золотого рубля, то есть конвертируемость валюты («реформа Витте»), спровоцировала неконтролируемый вывоз капитала из страны и подрыв позиций отечественного производителя. Как результат: экономический кризис 1900-1903 годов, массовое разорение промышленников, нищета рабочих. Начиная с 1904 года – новый кризис плюс русско-японская война. Безработица, голодные бунты, Кровавое воскресенье и революция 1905 года… После революции в 1908 году и без того немаленький рабочий день был удлинен, а расценки снижены на 15%. Из-за иностранной конкуренции даже  водочный король Смирнов в 1910 году закрыл свое производство в России (чтобы там ни писали на этикетках). Новый экономический  кризис грянул уже в 1914 году и наложился на небывалую войну…

Бурлящий котел взорвался по многим причинам – хронические проблемы в экономике, неудачный ход войны с Германией, непопулярность правящей династии, настойчивое стремление либеральной интеллигенции использовать ослабление режима для радикальной перестройки государства. И – определяющий момент – вопиющая неспособность последнего царя, на которого так молятся сегодня, решать проблемы государства. Не надо недооценивать роль личности в истории. «Можно не сомневаться, что, находись во главе правительства Витте или Столыпин, то они сделали бы все возможное и невозможное, чтобы страна не была втянута в гибельную для нее мировую бойню, положившую конец существованию монархии. Не вызывает сомнение, что они  никогда бы не допустили развала и деградации МВД, что чрезвычайно облегчило либеральной оппозиции захват власти. А пользовавшийся огромным авторитетом в войсках генерал от инфантерии Редигер никогда не допустил бы солдатского бунта в столице в 1917 году и предательского капитулянтства высшего военного командования. Именно нерачительное использование людей, подозрение к воле, уму и независимости стали одной из главных причин краха государства и начала революционной смуты» (5).

Результатом стала буржуазно-демократическая Февральская революция. Французский посол при царском правительстве Морис Палеолог, симпатизировавший последнему императору, с отвращением отмечает в своих дневниках, что первыми дезертировали те, кто по праву рождения должны были престол охранять, те, кто мнил себя элитой страны: «…за несколькими исключениями, тем более заслуживающими уважения, произошло всеобщее бегство придворных, всех этих высших офицеров и сановников, которые в ослепительной пышности церемоний и шествий выступали в качестве прирожденных стражей трона и присяжных защитников императорского величества» (7). И далее Палеолог приводит откровения либеральных вождей Февральской революции: «Маклаков, видевший ближе, чем кто-либо, революцию, рассказывает нам ее зарождение:

– Никто из нас, – говорит он, – не предвидел огромности движения; никто из нас не ждал подобной катастрофы. Конечно, мы знали, что императорский режим подгнил, но мы не подозревали, чтобы это было до такой степени. Вот почему ничего не было готово. Я говорил вчера об этом с Максимом Горьким и Чхеидзе: они до сих пор еще не пришли в себя от неожиданности (8).

Подумать только – десятки лет осатанело раскачивали лодку и не подумали, что она может перевернуться – вот уровень мышления либеральной интеллигенции начала ХХ века. А ведь сценарий событий не являлся секретом для наиболее проницательных, почему «реакционный» писатель Достоевский мог предвидеть, а «прогрессивный» политик Маклаков нет? По тем же причинам либерального всеобщего ослепления, когда  желаемое выдается за действительное, своя воля за всенародную, демагогия за истину. О последовавших событиях начала марта 1917 года Максим Горький напишет: «…главнейшим возбудителем драмы я считаю не «ленинцев», не немцев, не провокаторов, а более злого врага – тяжкую российскую глупость» (9).

События развивались стремительно. Метания между псевдодемократической риторикой, приведшей к окончательному развалу армии, растущее разочарование народа в земельной политике правительства, вредоносность тайных пружин управления. Палеолог с ужасом продолжает наблюдать, как власть уплывает из рук Временного правительства: «Милюков отвечает самыми успокоительными уверениями. Его речь достаточно пространна, чтобы дать мне время рассмотреть этих импровизированных хозяев России, на которых тяготеет такая страшная ответственность. Одно и то же впечатление патриотизма, ума, честности остается от всех. Но какой у них обессиленный вид от утомления и забот! Задача, которую они взяли на себя, явно превосходит их силы» (10). Там же: «Понедельник, 14 мая1917 г. Военный министр Гучков подал в отставку, объявив себя бессильным изменить условия, в которых осуществляется власть, – “условия, угрожающие роковыми последствиями для свободы, безопасности, самого существования России”. Генерал Гурко и генерал Брусилов просят освободить их от командования.  Отставка Гучкова знаменует ни больше, ни меньше, как банкротство Временного Правительства и русского либерализма. В скором времени Керенский будет неограниченным властелином России… в ожидании Ленина» (11). Последнее замечание оказалось пророческим. Обратите внимание – на дворе еще май 1917 года. Значит, не столь уж неожиданным был приход к власти Ленина и его большевиков.

Ждали того, кто наведет порядок. «Есть такая партия», – помните ли вы такое полотно? 10 (23) июня 1917 года Ленин на заседании Первого съезда Советов (большевики составляли там незначительное меньшинство — немногим более 10 процентов) объявил, что его партия готова взять власть в России. В 1930-х годах и позднее реакция эсеро-меньшевистского Съезда на это заявление изображалась в виде приступа бессильной злобы, что и отражено художником Е. Кибриком, наряду с фигурой якобы сидевшего рядом с Лениным молодого Сталина. Между тем очевидец, известный литератор В. Полонский, вспоминал в 1927 году, как «в июне 1917 года  Первый съезд Советов хохотал над заявлением Ленина… несколько минут, которые показались мне очень долгими, съезд не мог успокоиться от хлынувшего на него веселья» (12). Но очень скоро стало не до смеха.

Следующая знаменитая картина. Ленин, со знакомой бородкой и усиками, выкинув руку вперед в так называемом «ленинском жесте», начинает свою речь уже перед Вторым Всероссийским съездом Советов рабочих и солдатских депутатов историческими словами: «Товарищи, рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась». За Лениным на сцене в застывшем порыве его соратники, состав которых менялся от картины к картине в зависимости от их судьбы к моменту ее изготовления. В действительности, 7 ноября 1917 года сцены в зале не было, исторические слова были произнесены не на съезде, а в Петроградском Совете, в 14 часов 35 минут, когда революция еще не совершилась, сам Ленин был бритым, а В. Молотов вспоминал вдобавок, что когда незабвенный  Ильич, провозглашая Советскую власть, приподнимал ногу, была видна протертая подошва его ботинка…

Что же произошло между этими двумя сценками, от «есть такая партия» до «революция совершилась»? Да так, мелочь – крах либеральных иллюзий русской интеллигенции, ее ужас, когда она воочию увидела «освобожденный» ею народ – грабящий магазины, убивающий армейских офицеров, занимающийся самосудом на улицах Петербурга.

В январе 1918 года будущий видный большевик и заместитель наркома иностранных дел, а тогда еще меньшевик В. Майский жаловался: «Теперь растоптана душа социалистической интеллигенции, ибо её вере в  самим же народом нанесён бесконечно тяжкий и мучительный удар… Случилось то, что часто бывает в истории: реальная жизнь обманула ожидания идеологов, она оказалась совсем не такой, какой её воображают себе люди мысли, слова и поэтические вдохновения… Оказалось, что народ слишком упрощено понял социалистическую интеллигенцию». Хотя, признает дальше Майский, народ искренне пытается «грубо, дико и неуклюже… претворить в действительность золотую мечту социализма, заброшенную в их сознание той же интеллигенцией!» (13).

Тезис проверен временем – некого винить, кроме себя. Вопрос, пожалуй, только в степени влияния интеллигенции на революционные процессы, и как постепенно она утрачивала свое влияние на них.

 

II.

Без проблем сковырнув Временное правительство в октябре 1917 года, Владимир Ильич плотно засел в Смольном институте, в кабинете, с которого даже не успели снять табличку  «Классная дама» (да и на других дверях грозного штаба революции  комично красовались фарфоровые овальные таблички  с надписями вроде «девичья» или «гранд-дама»).  Но поначалу власть Ленина дальше Смольного института не распространялась. Приход большевиков к власти был воспринят обществом с явным неодобрением. Наблюдались даже некоторые попытки протестовать, вроде саботажа государственных служащих. Но большевиков поддержали пролетариат и военные гарнизоны обеих столиц, которые и определили, на чьей стороне победа.

Власть вроде бы валялась на дороге, но не оказалось сил, кроме большевиков, которые рискнули бы эту власть поднять. Тому имелись объективные причины – страна ждала выборов и созыва Учредительного собрания. Большевики рассматривались общественным мнением, как некая переходная форма правления, которая неминуемо сложит свои полномочия перед легитимным, всенародно избранным Учредительным собранием. Иначе они, дескать, станут вне закона и народ их попросту сметет. Мало кто мог тогда предположить, что очень скоро вспыхнет чудовищная распря, поддержанная взбаламученным народом.

Дата выборов Учредительного собрания ранее была определена в августе 1917 года и назначена на 12 (25) ноября. В октябре стали публиковаться списки кандидатов. Большевики, которые нередко весьма критически отзывались о самой идее этого Собрания, тем не менее, выставили своих кандидатов вместе с остальными тогдашними партиями. Захватив власть 25 октября (7 ноября) 1917 года, они не отменили выборы, которые и начались в назначенный срок – через семнадцать дней после большевистского переворота.

Итоги выборов вроде бы означали безусловную победу эсеров: они получили 40,4 процента голосов (17,9 млн. избирателей из общего количества 44,4 млн.), а большевики – только 24 процента (10,6 млн. избирателей); остальные партии можно было после выборов вообще не принимать во внимание: кадеты – 4,7 процента (2,0 млн. голосов), меньшевики – 2,6 процента и т. п. При этом победа эсеров (почти в 1,7 раза больше голосов, чем за большевиков) всецело определялась голосами крестьян. Однако в 68 крупных – губернских – городах России дело обстояло абсолютно иначе: большевики получили там 36,5 процента голосов, а эсеры всего только 10,5 процента, то есть в 3,5 раза (!) меньше (14).

Власть в централизованном государстве находится не в сельской глубинке, где эсеры действительно пользовались тогда огромным влиянием, но только в столицах. А выборы в Учредительное собрание с беспощадной ясностью показали, что эсеры не имели в столицах ровно никакой опоры. Так, в Петрограде за них проголосовали всего 0,5 процента избирателей, между тем как за большевиков – 45,3 процента, да плюс за союзных им левых эсеров 16,2 процента (в целом – 61,5). Нельзя не сказать и о том, что петроградский военный гарнизон отдал большевикам 79,2 (!) процента голосов, левым эсерам – 11,2 процента, а эсерам всего лишь 0,3 процента… В Москве эсеры получили больше голосов – 8,5 процента, но это, вероятнее всего, объяснялось тем, что здесь (в отличие от Петрограда) левые эсеры еще не «отделились», а кроме того, большевики получили в Москве 50,1 процент голосов, то есть больше половины, и 70,5 процента в московском гарнизоне (15).

Крестьяне отдавали свои голоса эсерам, вне всякого сомнения, потому, что эта партия с самого начала своего существования (1901 год) выдвинула программу превращения земли во «всенародное достояние» – программу, которую разделяло абсолютное большинство крестьян (из чего, между прочим, ясна социалистическая направленность российского крестьянства). Между тем большевики вплоть до 26 октября (8 ноября) 1917 года, так или иначе, выдвигали проект передачи земли в распоряжение местных властей. Взяв власть, большевики тут же попросту подменили свою аграрную программу эсеровской  («Земля – крестьянам»), но было уже поздно, до выборов оставалось всего 17 дней, и при тогдашних средствах коммуникации эта «замена» едва ли стала известной основной массе крестьян.

Итак, секрет успешного  захвата власти большевиками – это не просто дворцовый переворот, а благоприятный момент их полного доминирования в столицах с перспективой присоединения к победителям проинформированных об их намерениях крестьян. И действительно, в решающий  момент Гражданской войны крестьяне поддержали большевиков. Да и не только крестьяне. Многие интеллигенты пошли именно за «партией пролетариата», поскольку увидели в ней зачатки государственного порядка, который все же лучше бесконечных революций. К августу 1919 года, то есть в разгар Гражданской войны, когда большевизм проявил себя уже в полной мере, только в центральных наркоматах работали 29 122 «буржуазных специалиста». А прибавьте сюда многие тысячи специалистов на местах. И радикальная интеллигенция, даже разочаровавшиеся в  большевиках эсеры, от идеи самой революции не отрекалась. Б. Бабина, член партии эсеров с конца 1900-х, в своих мемуарах цитирует одно из эсеровских воззваний эпохи Гражданской войны: «…Страна горит в огне Великой Революции, которую мы же сами ждали, готовили, призывали, в необходимость и неизбежность которой так горячо верили!» (16) «Великая революция», «Мы сами готовили!».

В  целом потери образованного слоя, в результате так долго пестуемой им революции, были огромны. Гражданская война почти истребила воспитываемый веками контакт с Западом –прозападный слой России. Из примерно пяти миллионов европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после голода, Гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти новыми правителями. Созданы предпосылки для изоляционизма. Это был второй (после переноса столицы) фактор в пользу автохтона Сталина, вступившего в послеленинский период борьбы за власть с более космополитически воспитанными претендентами на российское лидерство (17).

Война закончилась, оставив правящей партии огромное количество проблем: голод, разруха, колоссальная безработица. На этом фоне большевики пытаются даже насадить безденежные коммунистические отношения, видимо предполагая, что все зло в полном расстройстве финансового обращения страны и видя выход в стремительном броске к утопии. Один за одним в декабре 1920 года публикуются декреты, знаменующие переход к «военному коммунизму»: 4.12 – о бесплатном отпуске продтоваров; 17.12 – о бесплатном отпуске товаров широкого потребления; 23.12 – об отмене платы за топливо; 27.12 об отмене платы за пользование почтой, телеграфом, телефоном и т. д., 27.01.1921 – об отмене квартплаты. Был подготовлен декрет об окончательной отмене денег и замены денежной единицы – трудовой («Тредом»). Казалось, обещанный коммунизм не за горами, и вдруг – Новая Экономическая Политика. Для множества преданных борцов с капитализмом НЭП оказалось шоком – значит, напрасны оказались их жертвы, растоптаны идеалы? Смириться с этим казалось немыслимым.

Утопия столкнулась лицом  к лицу с действительностью. А действительность для фанатиков идеи оказалась такова: разрушенная и парализованная промышленность после войны не могла предоставить нужное количество рабочих мест, а значит – людям в городах нечего было есть, бесчинства продотрядов, отбиравших в деревне продовольствие, довели крестьян до отчаяния. Нарастание экономических трудностей и безработицы в значительной степени усиливалось массовой демобилизацией: из рядов Красной армии в 1921-1923 годы были уволены более 3,5 миллионов человек.

Страна отвечала большевикам бунтами, самыми известными из которых стали жестоко подавленные Тамбовское восстание и Кронштадтский мятеж. К примеру, среди требований восставших кронштадцев были немедленное обеспечение свободы торговли, разрешение кустарного производства, разрешение крестьянам свободно пользоваться своей землёй и распоряжаться продуктами своего хозяйства, то есть ликвидация продовольственной диктатуры. По сути, это лозунги кустаря и крестьянина, то есть подавляющего большинства населения страны. Власть большевиков висела на волоске, и спасти ее могло только чудо, явленное народу в виде НЭПа.

Итак,  в марте 1921 года большевики вынуждено провозгласили Новую Экономическую Политику, что подразумевало появление частного сектора в мелком производстве, сельском хозяйстве и сфере услуг. На некоторое время радикальные социалисты отступили, но недовольство затаили.

По сути, знаменитый эффект почти мгновенного наполнения прилавков после введения НЭПа, сродни нынешней «шоковой терапии», когда товары на полках появляются быстро, но просто по недоступным для большинства потребителей ценам. Так было в начале 1990-х годов прошлого века, в результате реформ Е. Гайдара. Так случилось и в 1920-е годы. В западном гражданском обществе хозяйственное и трудовое право строилось в русле представлений хрематистики (рынка), а в раннем советском обществе – согласно представлениям экономии, то есть хозяйства, ведущегося не ради прибыли, а ради потребления. Понятно, что различными были в этих двух системах права категории собственности, капитала, труда, денег и т. д. Во втором случае определяющую роль играло перераспределение ресурсов. Сосуществование в одном государстве двух параллельных миров – капиталистического и социалистического – при общей нехватке товаров, давало огромный простор для злоупотреблений.

Со становлением Новой Экономической Политики источником скорого обогащения становится перепродажа различного рода дефицита. И здесь на сцену русской литературы выходит новый коллективный герой – нэпман и  все, кто его окружают: прислуга, женщины, жулики – интересная и противоречивая вселенная Остапа Бендера. Нэпманы подстерегали товары, имеющиеся в недостаточном количестве. Когда такой товар завозится в кооператив, они первыми узнавали об этом от служащего, состоящего с ними в сговоре, и скупали всю партию по оптовой цене, чтобы затем перепродать ее с изрядным барышом. Вспомним историю обогащения Корейко: «Он  чувствовал,  что  именно сейчас, когда старая хозяйственная система сгинула, а новая только начинает жить, можно составить великое  богатство. Но уже знал  он,  что открытая борьба за обогащение в Советской стране немыслима». Понимали это и послевоенные спекулянты и цеховики эпохи застоя. Советская страна действительно мешала открытому обогащению, за что, в конце концов, и поплатилась. Нелепо предполагать, что СССР мог подавить накопительские частнособственнические инстинкты, или даже имел такую возможность. Взяточничество и воровство всегда процветало в системе социалистического распределения благ:  «Остап покрутил носом и сказал:

– Это что, на машинном масле?

– Ей-богу, на чистом сливочном! – сказал Альхен, краснея до слез:

– Мы на ферме покупаем. Ему было очень стыдно…»

Недаром и доныне самый крупный куш достается тем, кто имеет доступ к распределению государственного бюджета. Другое дело, что до нынешней степени беззастенчивости торгаши не доходили. Расстрел за хищение в особо крупных размерах никто не отменял, и нэпманов казнили пачками. Мы же обратим внимание на прозвучавшее в приведенной цитате слово «ферма». По сути «фермер» в реалиях тогдашней действительности – это завуалированный «кулак». Очень скоро с ними начнется война не на жизнь, а на смерть.

Но в начале 1920-х экономическое оживление сыграло свою положительную роль в восстановлении страны. Если верить авторам «12 стульев», в некоторых городах появилось так много парикмахерских и похоронных бюро, что локальный спрос был полностью удовлетворен и даже наблюдался кризис перепроизводства.

Вообще, следует заметить, что представленные в «12 стульях» и «Золотом теленке» типовые ситуации и фирменные черты советской действительности являются точным слепком эпохи, вплоть до деталей. В первом романе показаны аукцион «Главнауки» (антикварная горячка 1920-х годов); турнир в Васюках (шахматная истерия в СССР); пропаганда займов; авангардные постановки Гоголя; разговоры о близкой войне, о шпионах и белоэмигрантах; ялтинское землетрясение 1927 года. Во втором романе: противохимические учения, автопробег; Турксиб и пятилетка; чистка, соевая кампания; арктические полеты и многое другое.

Нарисованные в дилогии картинки жизни перестают быть разрозненными элементами фона и сливаются во всеобъемлющий образ обновленной России 1920-х годов, когда на десятилетия вперед закладывался фундамент советского общества. Скажем, отмеченные авторами тогда еще свежие канцеляризмы пугали еще многие поколения советских граждан: «Обеденный перерыв от 2 до 3 ч. д.», «Закрыто на обеденный перерыв», просто «Закрыто», «Магазин закрыт» и, наконец, черная фундаментальная доска с золотыми буквами: «Закрыто для переучета товаров». Сама  мастерская по производству этих табличек, как мы понимаем, тоже примета НЭПа. И еще беспризорники. Именно беспризорник встречает и Остапа Бендера, когда он впервые предстает перед читателем на страницах «12 стульев».

Сотни тысяч беспризорных детей стали особой проблемой первых лет Советской власти. Их вылавливали, увозили в колонии, но они снова возникали на улицах и рынках, ходили стаями, играли в карты в глухих закоулках, спали в подъездах и в пустых асфальтовых котлах, воровали, выпрашивали папиросы и пели по трамваям блатные песни. Писатель К. Паустовский вспоминает в «Книге о жизни», как они с другом однажды подобрали тяжело больного беспризорника, пригласили старого доктора-армянина, который диагностировал у беспризорника двустороннее воспаление легких. И далее между старым доктором и молодым писателем состоялся такой диалог: «Доктор снял его (пенсне – К. К.), поднес почти вплотную к старческим выпуклым глазам и спросил:

– Как это случилось?

– Что? С мальчиком?

– Нет! Как это случилось, что тысячи детей выкинуты, как котята, на улицу?

– Не знаю.

– Нет! – сказал он твердо. – Вы знаете. И я знаю. Но мы не хотим думать об этом…»

Ужасно, что ситуация с детьми сегодня, спустя почти сто лет, та же. Мы знаем, но молчим.

Буквально через десять лет эти дети еще отомстят обществу за равнодушие и брезгливость. «Шурка Балашов умер через четыре дня, – вспоминает дальше Паустовский. – Долго после его смерти я не мог избавиться от чувства вины перед ним. Зузенко говорил, что никакой вины нет, что я – гнилой интеллигент и неврастеник, но под кожей на скулах у капитана ходили твердые желваки, и он без конца курил. Мальчика похоронили в мелкой могиле на краю кладбища. Все время шли дожди, сбивали гнилые листья и засыпали ими низкий могильный горб. Сейчас я, конечно, его уже не найду, но приблизительно знаю, где похоронено маленькое, беспомощное существо, совершенно одинокое в своем страдании» (20).

Насколько отличаются эти горькие, человечные строки от писаний «лучшего журналиста эпохи» М. Кольцова, ярко демонстрирующего подход новой элиты к не своим детям. Запись 1927 года: «Жуткие кучи грязных человеческих личинок… еще копошатся в городах и на железных дорогах… еще ползают, хворают, царапаются, вырождаются, гибнут, заражая собой окружающих детей, множа снизу кадры лишних людей, вливая молодую смену преступников» (21). Сколько презрения и ненависти. Очень скоро она обрушится на голову и самого автора, и всей коммунистической  элиты.

Да, разумеется, для беспризорников было типичным объединение в группы с жесткой дисциплиной и властью вожака («вождя», «старосты»), между которыми шла жестокая уличная борьба – настоящий кладезь для преступного мира (и фольклора), поколение абсолютных нигилистов. Но также эти сироты (из тех, кого удалось перевоспитать в специальных трудовых колониях) стали неисчерпаемым источником кадров для ГПУ-НКВД, ведь именно ГПУ целенаправленно вело работу по ликвидации беспризорности. На содержание колоний для беспризорников каждый чекист должен был отчислять десять процентов своей заработной платы.    Органы заботливо патронировали колонии и вполне естественно в скором времени получили огромный резерв абсолютно преданных последователей и вымуштрованных исполнителей приказов. Когда сегодняшние либеральные интеллигенты возмущаются, откуда взялось у режима столько палачей для уничтожения элиты тридцатых годов, пусть вспомнят умершего малыша –сироту Шурку Балашова – и что привело его к смерти, какие прекрасные слова предшествовали Гражданской войне и смерти миллионов сограждан…

Но вернемся в двадцатые годы, оставившие в истории удивительно пеструю картинку, столь милую сердцу тех, чья молодость пришлась на то бурное время: «Крещатик был тогда не таким широким и холодно импозантным, как ныне. Он имел свою прелесть, особенно на отрезке от Думской площади (майдан Независимости) до Фундуклеевской (улица Б. Хмельницкого). На этом небольшом пространстве находилось пять кинотеатров, включая «Шанцер», с просторными фойе, украшенными мраморными колоннами, зеркалами в позолоченных рамах и бра в стиле «арт нуво». Помимо иностранных там шли и ленты юной советской кинопромышленности, например «Отец Сергий», «Аэлита» или «Кирпичики», по сценарию, навеянному популярной в те годы песенкой о любви работницы, замешивавшей глину, и грузчика Сеньки, ставшего, после назначения на пост красного директора, «товарищем Семеном». На Крещатике почти в каждом здании в полуподвалах работали заведения под вычурной вывеской «Бильярд-Пиво». Здесь после работы мужчины коротали время, гоняя шары и потягивая пенистый напиток. Прямо на тротуаре в специальных машинках изготовляли ароматные вафли с кремом. Тут же мальчишки продавали надувных, резко пищавших «чертиков» и упакованные в деревянные коробочки ириски. Кафе-кондитерских было не счесть. Их названия («Семадени», «Микадо», «Валентин») пестрели и на прилегающих улицах. Многие из них принадлежали частным владельцам, имевшим свои небольшие кондитерские фабрики. Такие кафе обычно состояли из двух помещений. В первом за прилавком торговали навынос. Во втором, внутреннем зале было множество мраморных столиков и плетеных стульев. Здесь, не спеша, лакомились пирожными, тортами, мороженым, пили лимонад, кофе, чай, какао, шоколад. И всегда было просторно, всегда имелись свободные столики. В подъездах и подворотнях, в небольших витринах лица, занимавшиеся, как теперь принято говорить, индивидуальной трудовой деятельностью, предлагали модные тогда кожаные куртки всех цветов, обувь, дамские сумочки. Вообще поражало обилие кожаных изделий» (23). Таким запомнил город своей юности будущий личный переводчик Сталина В. Бережков, к воспоминаниям которого мы еще не раз вернемся. Таковой представляется и нам картина едва ли не праздничной юности советского режима. Но был ли праздник на самом деле – основной вопрос понимания отечественной истории.

III.

Пестрота (или угар) НЭПа иссякли  довольно быстро, и тому имелись веские причины. Еще 26 марта – 9 апреля 1926 года прошел Пленум ЦК ВКП(б) о хозяйственном положении, а 20 апреля 1926 года в «Правде» опубликован доклад Ф. Дзержинского «Борьба за режим экономии и печать». Там отмечалось, что себестоимость наших изделий почти в два раза больше довоенной, что создано много лишних рабочих организаций, разбухли штаты в управлениях, что лишняя рабочая сила превращает фабрику в собес, что государственный аппарат построен бюрократически. Докладчик подчеркнул, что «кампания по режиму экономии потребует длительного периода времени,  может быть даже столько же времени, сколько мы должны ждать социализма» (24). «Режим экономии» и свободная продажа ресурсов несовместимы.

Хотя большевики до времени и опровергали ширящиеся слухи о сворачивании Новой Экономической Политики: «Разговоры о том, что мы будто бы отменяем НЭП, вводим продразверстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовней, против которой необходима решительная борьба» (Сталин в феврале 1928 года) (25). Это была ложь. Режим экономии, то есть резкое сокращение уровня потребления, был продиктован подготовкой государства к Большому Скачку – форсированной индустриализации страны. Все производственные мощности задействовались для строительства и развития  промышленности. Все остальное практически не производится и становится дефицитом.

Пророчество «железного Феликса» блистательно оправдалось – экономия и нехватка сопровождали нас всю эпоху развитого социализма. И вот уже жалуется ильфопетровский Галкин, что невозможно достать обычную кружку Эсмарха (грелку/клизму) для своего диковинного инструмента. «Не  то,  что  кружки   Эсмарха, термометра купить нельзя!» – поддерживает его стенания Палкин.  И напрасно вопрошает мечтающий возвести частный домик Бендер:  «Где же  я  возьму  камни,  шпингалеты? Наконец, плинтусы?». Даже всеведущий Коровьев в «Мастере и Маргарите» вынужден оправдываться перед прибывшей на бал королевой: «Вас удивляет, что нет света? Экономия, как вы, конечно, подумали? Ни-ни-ни». И света, как мы помним, на бале у сатаны хватало.

В двадцатые годы прошлого века большевики оказались перед неразрешимой проблемой. Чтобы становиться передовой промышленной державой, надо восстанавливать и строить промышленность, а ресурсов нет и где их взять непонятно. Ну ладно, если не хватает клизм или шпингалетов, хотя тоже вещи в хозяйстве нужные! Но металл, уголь, зерно! Острейшим образом стал вопрос о нехватке рабочих рук для рождающейся промышленности, и где эти руки могут вытянуть ноги после трудового дня, попросту говоря, жилищная проблема. Один кризис накладывался на другой – товарный на промышленный, промышленный на жилищный. Ведь, скажем, чтобы много строить, нужен металл, а его нет и закупить его не за что. Замкнутый круг.

Вот, жильё. Городское население нужно было где-то расселять, иначе растущую экономику  работниками не обеспечить. Одна из крылатых фраз эпохи о том, что «москвичи хорошие люди, но квартирный вопрос их испортил». Если присмотреться, то описание квартирных мучений занимают огромную часть советской литературы, причем написанную, как правило, талантливо, зло, искренне… Чувствуется, что художники слова на личном опыте испытали правду  коммунальной жизни. Скажем,  прототипом хрестоматийной комнатенки, где живут незадачливые молодожены из «12 стульев» Коля и Лиза, послужило общежитие газеты «Гудок» в Чернышевском переулке в Москве, где получил комнату И. Ильф в начале своего журналистского пути. В известном романе И. Эренбурга «Рвач» описан житейский ад, типичный для московского жилья той эпохи: «Квартира №32, это рядовая московская квартира. На входной ее двери красовался длиннейший список фамилий с пометками: «звонить три раза» или стучать раз, но сильно», «два долгих звонка, один короткий. Все двадцать семь обитателей квартиры должны были, прислушавшись, считать звонки или удары, отличая долгие от коротких. Многие ютились в проходных комнатах… Жили, вопреки поговорке, и в тесноте, и в обиде, оживляя будни сплетнями, ссорами, скандалами». Ну, чем не «Воронья слободка»? Бывали случаи, когда на кухне враждебно настроенные соседи обливали готовящееся мясо сулемой, а однажды в лабораторию судебно-медицинской экспертизы Москвы пришел жилец, который весь чесался, а тело его было покрыто волдырями. Оказалось, что соседи подсыпали в его постель сушеных чесночных клещей.

В таких условиях люди  шли на чудеса изобретательности, дабы улучшить свои жилищные условия: «Так,  например, один  горожанин, как  мне рассказывали, получив трехкомнатную квартиру на Земляном валу, без всякого пятого измерения и прочих вещей, от которых ум заходит за разум, мгновенно превратил  ее в четырехкомнатную,  разделив одну из комнат  пополам перегородкой, – излагает Коровьев. – Засим эту он обменял на  две отдельных  квартиры  в разных районах Москвы – одну в  три и другую в две комнаты. Согласитесь, что их стало пять. Трехкомнатную он обменял на две отдельных по две комнаты и стал обладателем, как вы  сами видите, шести комнат, правда, рассеянных в полном беспорядке по  всей Москве. Он уже собирался произвести  последний и  самый блистательный вольт, поместив в газете объявление, что меняет шесть комнат в разных районах Москвы на одну пятикомнатную квартиру на Земляном валу, как его деятельность, по не зависящим от него причинам, прекратилась».  Извините за длинную цитату, но Коровьева оборвать на полуслове невозможно. Разумеется, на этом фоне весьма значительными, выпуклыми фигурами становились фигуры домоуправа, председателей домкома, жилтоварищества, начальника ЖАКТа (жилищно-коммунального товарищества). Целую плеяду таких образов обессмертил Булгаков – от Швондера и Бунши до Никанора Босого.

Вторым наиглавнейшим вопросом для работников, кроме крыши над головой, стало полноценное питание. Статистика утверждает, что здесь по мере укрепления НЭПа наблюдались изменения в  лучшую сторону. К 1922 году 70% зарплаты рабочего уходило на еду, а в 1924 на еду расходовалась лишь половина заработка. По сравнению с 1908 годом граждане употребляли больше молочных продуктов, сладостей, в полтора раза больше мяса (26). О мясе особо.

Традиционное представление нашего человека о том, что без мясного полноценного питания не существует, вызывало особое раздражение официальной пропаганды. Газета «Московский пролетарий» (30.07.28) обличала неразумных: «Основным недостатком в питании отдыхающих является изобилие мяса… Рабочий никак не может примириться с мыслью, что употребление большого количества мяса бесполезно и не безвредно… Надо изжить вкоренившийся  ложный взгляд на значение и роль мясных продуктов». Плакаты  «ОДНО ЯЙЦО  СОДЕРЖИТ СТОЛЬКО ЖЕ ЖИРОВ, СКОЛЬКО 1/2 ФУНТА МЯСА» и «МЯСО – ВРЕДНО» – отнюдь не выдумка Ильфа и Петрова.

Идеи вегетарианства, которые проповедовал Коля своей юной жене, считались вовсе не блажью, но модным и поощряемым поветрием. Впрочем,  как мы помним, истинная причина Колиного вегетарианства была все-таки вынужденной: «Куда идут деньги?» – задумывался он,  вытягивая рейсфедером на небесного цвета кальке длинную и тонкую линию. При таких условиях перейти на мясоедение значило  гибель…» Когда продукт является дефицитным, отказ от него воспринимается как поза или подозрительное сотрудничество с властями. С этой точки зрения вегетарианство в СССР будущего не имело.

В рамках все того же вегетарианского просвещения масс государство старательно, как некий чудо-продукт, рекламировало сою, представляя ее чем-то вроде социалистической скатерти-самобранки. «С выставок на кухню. Институт сои изготовил 100 рецептов различных блюд из сои», – извещает «Правда» в августе 1930 года. На показательных обедах в Москве и Харькове осенью того же года фигурировало до 130 соевых угощений, в том числе суп, борщ, котлеты, голубцы, хлеб, пудинг, кофе. Сыры, салаты, паштет, шоколад, конфеты, торты, пирожные, пряники, печенье – все из сои. СМИ превозносят питательные свойства сои (1 кгсоевой муки =3,5 кгмяса = 6 десятков яиц = 14 кружек молока). «Сейте жареное мясо и цельное молоко! Сейте бисквиты и яичницы!», – взывали газеты  (27).

Соевое поветрие симптоматично для первой пятилетки, когда продовольственные трудности стимулировали изыскание альтернативных источников питания. К. Симонов описывает один из запомнившихся эпизодов своей юности, что пришлась на конец двадцатых – начало тридцатых годов: «Когда не было многого другого, хорошо уродилась на Нижней Волге соя, которую там вдруг стали культивировать, и мы ели каждый день эту сою – и в виде супов, и в виде котлет, и в виде киселей» (28). Л. Копелев: «Соевый кофе и соевые пирожные на сахарине продавали без карточек. Эти сласти и нарядные светлые столики на фоне темных прокопченных цехов казались нам живыми приметами социализма» (29). У Булгакова мальчик Альоша в «Театральном романе» измазан не чем-нибудь, а  соевым шоколадом и т. д.

Продовольственные лишения заставляли граждан пускаться в поиск универсальных средств пропитания. Приведем в пример статью «Что можно получить от кролика» В. Одинцова («Огонек» 20.04.1930 г.): «Кроме мяса, кролик дает мех, пух, кожу, шевро, замшу, лайку, фетр, клей, струны, удобрение и корм для скота (внутренности и кровь) – одним словом,  почти весь кролик может быть утилизирован. Но главным направлением для нас должно быть мясо-шкурковое». Заметим, что эта заметка опубликована уже после того, как весь Советский Союз узнал из знаменитого романа о кроличьей эпопее отца Федора. В общем, «кролики – это не только ценный мех…»

Неудивительно, что на фоне великой битвы за продовольствие, в своем повествовании о географических передвижениях Остапа Бендера соавторы особо отмечают продовольственную привлекательность местности по ту сторону Кавказского хребта: «Путники  шли  над  Арагвой, пускались в долину, населенную людьми и изобилующую домашним скотом и пищей. Здесь можно  было выпросить кое-что, что-то заработать или просто украсть. Это было Закавказье». От себя добавим – совсем недавно присоединенное к СССР Закавказье, не знавшее ужасов всеохватывающей  Гражданской войны и голода начала 1920-х годов; предприимчивое Закавказье, где, как мы помним из романа, царило изобилие контрабандной  пудры «Коти», шелковых чулков и необандероленного  сухумского  табака…

Еще одна важная примета двадцатых годов – «лишенец», человек, лишенный избирательных, да и всяких других прав. Статус, сравнимый с современными «негражданами» в Латвии. «Пусти,  тебе говорят, лишенец!», – говорит Остап Бендер, пробиваясь к изловленному толпой мнимому слепому Паниковскому. Советское государство стремилось свести влияние своих политических противников до минимума и лишало их всяческих избирательных прав. «Лица, лишенные избирательных прав, могут голосить, но не голосовать» – гласил плакат на знаменитой Трехгорной мануфактуре, изображающий кулака и священника в виде свиньи и курицы.

Инструкция ВЦИК «О выборах в городские и сельские Советы» за 1926 год перечисляла лиц, лишенных права участвовать в выборах. К ним относились служащие и агенты бывшей полиции и охранного отделения, члены царского дома, а также лица прямо или косвенно руководившие действиями полиции, жандармерии и карательных органов при царском строе и при белых контрреволюционных правительствах. Относились к ним служители религиозных культов всех вероисповеданий и толкований, бывшие офицеры и чиновники белой армии, члены семей лиц, лишенных избирательных прав. Оговорка была сделана лишь для тех, кто служил у белых, но потом переметнулся к красным и защищал революцию.

Лишенцы не могли быть членами профсоюзов, состоять на советской службе, работать на фабриках и заводах; их дети не могли учиться в университетах и служить в Красной Армии. Им было отказано в продовольственных карточках и государственном медицинском обслуживании.  Но не только против представителей бывших привилегированных классов большевики вводили данные  жесткие  ограничения. В «Программе коммунистического Интернационала», принятой 1 сентября 1928 года особо отмечалось: «Советское государство… лишает своих классовых врагов политических прав, и оно может, при особых исторически сложившихся  условиях, давать ряд временных преимуществ пролетариату в целях упрочения его руководящей роли, по сравнению с распыленным мелкобуржуазным крестьянством». По сути, новая советская элита отсекала крестьянство, основную часть населения страны, от процесса управления государством.

Кроме того, власть периодически проводила тотальные чистки в государственных учреждениях, что достаточно подробно описано в «Золотом теленке»: «…Их мучительно хотелось чистить, выпытывать, что они делали до 1917 года,  не бюрократы  ли  они,  не  головотяпы  ли  и благополучны ли по родственникам». Заседания комиссий по чистке проходили публично, сотрудников учреждения приглашали участвовать в допросе «подследственных» и в решении их судьбы. Некоторые заседания даже проходили на улицах, в скверах или на площадях. Для начала проверяемому предлагали рассказать о себе, а затем начинались вопросы, которые могли касаться любых моментов его биографии, политического лица и интимной жизни.

Первая категория увольнения по чистке означала фактически «волчий билет». Официальное разъяснение гласило: «Лица, вычищенные по первой категории, т. е лишенные права работать в советских, хозяйственных, кооперативных и прочих предприятиях социалистического сектора, исключаются из профсоюзов» (30). Это подразумевало автоматическую потерю и права на продовольственные карточки. То, что «лишенцы» не получали карточки, означало для них необходимость покупать все по коммерческим, довольно высоким ценам. Иногда им просто ничего не оставалось делать, как просить подаяние. Зарубежные наблюдатели отмечали рост нищенства на улицах больших городов; эти новые нищие тянулись за сочувствием к иностранцам, просили милостыню по-французски и по-немецки, доедали объедки в ресторанах. В попытках избавится от подобных компрометирующих зрелищ широко практиковалось выселение «лишенцев» из домов и административная высылка в отдаленные районы, где их ожидала еще более суровая жизнь. Их положение во многом напоминало положение евреев в гитлеровской Германии. Сравнение не случайное. Эмигрантская газета «Руль» в1931 году отмечала: «Лишенцы составляли около 5% населения, из них евреев процентов 40-50. Раскулачивание было распространено и на еврейские местечки». Это опровергает распространенное мнение, будто евреи автоматически переходили в правящий класс, сформированный большевиками.

Когда мы понимаем все это сегодня, старания бухгалтера Берлаги спрятаться в сумасшедший дом от советской чистки, чтобы спастись от «волчьего билета», вызывают не запланированный соавторами смех, а сочувствие. Кроме того, во время чисток,  в  первую очередь, сокращали вспомогательный персонал, как правило, женщин. Барышня в «Собачьем сердце» так боится потерять место, что готова отдаться бывшему псу, а ныне мелкому начальнику Шарикову.  «Кто отдавал себе отчет в том, что добровольный отказ от гуманизма — ради какой бы то ни было цели – к добру не приведет? Кто знал, что мы встаем на гибельный путь, провозгласив, что нам «все дозволено»?», – горько сетовала Н. Мандельштам в своих знаменитых «Воспоминаниях». «Об этом помнила только кучка интеллигентов, но их никто не слушал. Теперь их попрекают «абстрактным гуманизмом», а в двадцатые годы над ними потешался каждый, кому не лень. «Хилым» и «мягкотелым» не нашлось места среди тридцатилетних сторонников нового. Первоочередная задача состояла в том, чтобы подвергнуть их осмеянию в литературе, – продолжает Н. Мандельштам. – За эту задачу взялись Ильф с Петровым и поселили «мягкотелых» в «Вороньей слободке». Время стерло специфику этих литературных персонажей, и никому сейчас не придет в голову, что унылый идиот, который пристает к бросившей его жене, должен был типизировать основные черты интеллигента. Читатель шестидесятых годов, читая бессмертное произведение двух молодых дикарей, совершенно не сознает, куда направлена их сатира и над кем они издеваются» (31).

Послереволюционные годы бичевания интеллигенции очень скоро обернутся вопросом самого существования социалистического государства в том виде, в каком его наспех слепила правящая коммунистическая элита двадцатых  годов. Острейшим вопросом борьбы за власть между советскими якобинцами и термидорианцами – с кем пойдет народившаяся красная интеллигенция и кому будет сочувствовать старая?

 

IV.

Нужно понимать, что 1920-е годы стали временем становления советской  государственной элиты – чудной помеси интеллигентных партийцев с дореволюционным стажем, военачальников и чекистов родом из Гражданской войны, отчасти выдвиженцев-рабочих, классовое происхождение которых символизировало народовластие, огромного количества прихлебателей, которые сопровождают становление любой власти, да провинциальных инородцев, о которых мы еще  поговорим особо.

Народ к новой власти относился двойственно. Высшая власть зачастую мифологизировалась и традиционно наделялась идеальными качествами, тогда как бюрократия на местах воспринималась как ответственная за все проблемы в жизни народа. Происходило сие не из-за особой любви к советским вождям (из них только «всесоюзный староста» М. Калинин виделся как безоговорочно «свой»), а, скорее, ввиду восприятия партийной верхушки как последней инстанции, выше которой жаловаться на несправедливость и притеснения на этой земле уже некому.

Устойчивость феномена неодинакового восприятия центральной и местной власти воплотилась устойчивой идиоме – «Высшая Власть». Именно так, с заглавной буквы, к ее представителям часто обращались в письмах рядовые граждане (32). Доверие к Высшей Власти, идущее со времени поклонения царю-батюшке, ни в коей мере не могло перекрыть то, что каждый день видели рабочие и крестьяне на низовом уровне. Рядовых жителей советской провинции возмущала открытая паразитарность новой бюрократии. И паразитарность эта была далеко не безобидной. Как правило, она переплеталась с вопиющей профессиональной некомпетентностью и, что еще хуже, шла рука об руку с беззаконием и произволом в отношении местного  населения. Что же это мне напоминает?

Уже в начале НЭПа местная партийная номенклатура получила судебные привилегии: партийные органы могли взять своего члена под защиту, доводя до губернского прокурора свое мнение о невиновности подследственного. Например, в середине 1920-х годов видный деятель ВКП(б), жестокий гонитель Православной церкви, впоследствии репрессированный Е. Ярославский (М. Губельман) публично возмущался: «Не понимаю, чем суд занимается! Жестоко карает коммунистов-растратчиков. Ну что такое, если коммунист и растратил три тысячи рублей? Ведь если принять во внимание, что он был на красных фронтах, жертвовал своей жизнью, то ведь это ерунда!» (33). Не отсюда ли знаменитая тирада пытающегося оправдаться Шарикова из «Собачьего сердца»: «Я на колчаковских фронтах раненый!». Практика двойных стандартов укоренялась в жизни государства и применялась вполне официально. Что поощряло мздоимство и помогало избранным выжить в те нелегкие времена.

А время действительно было для основной массы городского народа, напомню, голодноватое – безработица, беспризорники, преступность. Творческая (в частности, литературная) интеллигенция жалась к власти; по сути, других источников доходов, если не считать кучки частных журналов и издательств, которые хирели день ото дня, не имелось. Благоволение государства и его соглядатаев было для многих вопросом профессионального выживания. Возьмем, для примера, Осипа Брика, этакого чекиста-литературоведа, мужа легендарной Лили Брик, многолетней возлюбленной В. Маяковского. Осип, умный человек, с первых месяцев новой власти сообразил, что каким-то литературным течениям будет выдан государственный патент (а под издание – бюджет), и именно за этот патент он боролся с бесконечным количеством конкурентов.

Борьба велась лихая, и одно время казалось, что О. Брик в ней победит. Вокруг него группировалось много сторонников, молодежь он очаровывал с ходу. В партийных кругах у него были мощные покровители, особенно среди эстетствующих чекистов. В доме у Брика, где собирались литераторы и сотрудники Брика по службе, вплоть до Я. Агранова. В кружке Бриков зондировали общественное мнение и заполняли первые досье. О. Мандельштам и А. Ахматова уже в 1922 году получили у них презрительное и получившее широкое распространение прозвище «внутренние эмигранты», что сыграло большую роль в их дальнейшей судьбе. Кроме того, чету Бриков объединяли удивительные отношения с миром нэпманского капитала. Например, когда в 1923 году некий А. Краснощеков организовал в Москве «Промбанк» и сам возглавил его, его любовницей стала… Лиля Юрьевна Брик. Когда Краснощекова арестовали, она (в 1924 году) вместе с О. Бриком и В. Маяковским даже переехала в Сокольники, чтобы быть поближе к тюрьме «Матросская тишина», где находился возлюбленный (241).

О. Брик едва ли не первый начал употреблять нелитературные средства в литературной борьбе, но его, в свою очередь, одолел появившийся позже Л. Авербах, организовавший знаменитый РАПП – «Российскую ассоциацию пролетарских писателей». Л. Авербах был одним из основателей комсомола, секретарем его московской организации, и сыграл большую роль в становлении пролетарской литературы. Литературные течения не нужны, вредны, говорил Л. Авербах, их следует заменить «единой творческой школой», и тогда появятся – не могут не появиться – новые Шекспиры. Единая школа подразумевала руководящую роль РАППа, возглавляемого самим Авербахом. Его «пролетарские писатели» исповедовали жесткий классовый подход к творчеству, пропаганду коммунизма средствами литературы, безжалостный отсев, вплоть до репрессий, всех несогласных с культурной политикой партии большевиков. По линии литературной это, прежде всего, борьба с «ликвидаторской» теорией -, которые отрицали возможность создания исключительно пролетарской культуры и литературы. Но если отбросить словесную шелуху, речь шла о максимальном приближении культуры к народу, к революционным массам трудящихся, то есть расширении базы культурной революции. И здесь тоже имеется здравое зерно.

До революции культура для эксплуатируемых выступала главным образом в отчужденных формах: либо как праздное занятие господ, либо как особый инструмент насилия, эксплуатации, либо как особый и недоступный товар. Взрыв предыдущего мироустройства и культурная революция 1920-х годов порождали у народа потребность в знаниях, умениях и в целом в культуре как важнейшей предпосылке переустройства мира. В эту же нишу устремились огромное количество образованных людей, спешащих найти себя в новом мире, желающих быть полезными хоть таким способом своему народу. Вот почему сферой наиболее динамично развивающегося социального творчества стала, прежде всего, сфера культуры. Эти важные тенденции не прошли мимо внимания коммунистических вождей, нуждавшихся в народе, способном перейти от крестьянского типа мышления к городскому, индустриальному, без чего невозможна модернизация страны.

Классикой жанра стала мысль Сталина, что, наряду с инженерами, работающими в сфере производства, строительства и других технических областей, не менее важную роль играют писатели, своими произведениями воспитывающие и просвещающие людей. И таких писателей можно с полным правом тоже назвать инженерами, инженерами человеческих душ, рассуждал Иосиф Виссарионович:

– Их роль весьма важна и ответственна, ибо если у писателя нет твердой и правильной политической позиции, если в нем присутствует какая-то раздвоенность, путаница в мыслях, то от такого «инженера» один только вред и от таких «инженеров» надо «избавляться», – элегантно закруглял свою мысль вождь народов.

И избавлялись, того же Л. Авербаха расстреляли. Он просто стал не нужен, хотя тень его долго еще витала над бурлящим морем советской словесности. Спустя много лет и сам постаревший вождь помянул в беседе его незлым тихим словом: «Вот тут этот был – как его? – Авербах, да. Сначала он был необходим, а потом стал проклятием литературы» (35). То есть, авербахи на каком-то этапе развития большевикам все же были необходимы. Почему же их пустили в расход? Неужели паранойя вождя тому причина – как толкуют его поступки некоторые мемуаристы? Отнюдь.

С самого ее появления в российской социал-демократии (как и в целом в русской интеллигенции) шла негласная борьба между почвенниками и западниками – даже когда фракции борющихся партий не осознавали себя таковыми. В 1925 году окончательно разрешается спор автохтона Сталина и интернационалиста Троцкого. Ныне видно, что исход их борьбы не мог быть иным. 170 миллионов граждан СССР просто не могли быть принесены в жертву «социальному поджогу» Запада, принесены на алтарь восстания европейских пролетариев. Русскую революцию нужно было тормозить, она существовала за счет разграбления предыдущего достояния страны, а нужно было научиться жить за собственный счет. Экономическая программа Сталина была сформулирована до примитивного просто: «Внутренний рынок – основа сильного государства».  Поставив задачу собственного общественного устройства, построения социализма в одной стране, Сталин выиграл бой. Если отбросить идейный флер, то фактически он поставил ту же задачу, что и Петр, – догнать Запад. Но в отличие от императора Петра он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов.

Неприспособленность НЭПа для нужд индустриализации страны выявилась довольно скоро. К концу нэповского периода безработица составляла 15% всего числа рабочих и служащих. Важно, что динамика безработицы развивалась в сторону неуклонного ее увеличения на всем протяжении 1920-х годов. Застойная безработица порождала такие социальные пороки, как алкоголизм, воровство, проституция и т. д. Освобожденное от арендных платежей и выкупа земли село, тем не менее, снизило товарность и возможности экспорта хлеба – главного тогда у России источника средств для развития. В1926 годупри таком же, как в 1913, урожае, экспорт зерна был в 4,5 раз меньше (и это был самый высокий за годы НЭП показатель) (36).

Индустриализация, которая в силу очевидной необходимости была начата с создания базовых отраслей тяжелой промышленности, не могла еще обеспечить рынок нужными для села товарами. Возник заколдованный круг: для восстановления баланса нужно было ускорить индустриализацию, а для этого требовалось увеличить приток из села продовольствия, продуктов экспорта и рабочей силы, а для этого было нужно увеличить производство хлеба, повысить его товарность, создать на селе потребность в продукции тяжелой промышленности (машинах).

Город как средоточие власти и государственной бюрократии, а также политически близкого большевикам пролетариата по-прежнему является культурно и социально чуждым деревне и наоборот… К рабочим относилось всего 10,4% населения, крестьянам и кустарям – 76,7%, к служащим – 4,4%, к буржуазии, торговцам и кулакам – 8,5%. Соотношение городского и сельского населения состояло в этот период 18:82 (37). Причем значительная часть городского населения, включая пролетариат, являлась недавними выходцами из деревни и была с ней неразрывно связана.

Экономическая отсталость государства, особенно на фоне развитых западных стран, была очевидна не только большевикам, но и всем образованным гражданам страны. Любопытствующим рекомендую посмотреть документальный фильм Дзиги Вертова «Шестая часть суши», снятый накануне индустриализации. Убедительнейшим образом показана повседневная жизнь Страны Советов вне больших городов – отсутствие элементарных путей сообщения, повсеместный  тяжелый ручной  труд, грязь и нищета. По сути, время застыло в XIX веке. И сравните с уровнем развития промышленности в Западной  Европе – аэропланы, фордовские автомобили, металлургические заводы Круппа и т. д. Подробнее о гонке с Западом мы расскажем в главе «Догнать и перегнать», здесь же заметим, что необходимость коренных преобразований в  обществе сомнений не вызывала. К. Чуковский: «1925. 31 декабря. Читаю газеты взасос. Съезд (Имеется в виду XIV съезд ВКП(б), взяв­ший курс на индустриализацию страны – К. К.) не представляет для меня неожиданности. Я еще со времен своего Слепцова и Н. Успен[ского] вижу, что на мелкобуржуазную, мужицкую руку не так-то легко надеть социалистическую перчатку. Я всё ждал, где же перчатка прорвется. Она рвется на многих местах — но все же ее натянут гениальные упрямцы, замыслившие какой угодно ценой осчастливить во что бы то ни стало весь мир. Человеческий, психологический интерес этой схватки огромен. Ведь какая получается трагическая ситуация: страна только и живет что собственниками, каждый, чуть ли не каждый из 150 000 миллионов думает о своей курочке, своей козе, своей подпруге, своей корове или: своей карьере, своей командировке, своих удобствах, и из этого должно быть склеено хозяйство «последовательно социалистического» типа. Оно будет склеено, но сопротивление собственнической стихии огромно. И это сопротивление сказывается на каждом шагу» (38).

Борьба, как осознает Чуковский, предстоит нешуточная, а во время битвы важнее всего дисциплина – будь то элита или обслуживающие ее инженеры душ человеческих. Сказанное относится к одной из центральных тем идеологии советской эпохи, имеющей основополагающее значение, — вопросу о коммунистическом строительстве. Этой «святой целью», в конечном счете, оправдывались реальные устои существовавшего режима — партийная монополия на власть внутри страны, жесткое поведение СССР на международной арене. Компартия предлагала себя обществу в качестве особой политической силы, сумевшей выработать «научный» план восхождения к светлому будущему, и впервые в мире развернувшей его непосредственное строительство в отдельно взятой стране. И требовала на пути к этой общественно значимой цели всеобщей самоотдачи, сплоченности и жертвенности.

Следует помнить, что в то время новое государство находилось в абсолютном одиночестве. Советский Союз рассматривался либо как белое пятно на карте мира, либо возможный объект завоевания для эксплуатации природных ресурсов.  Идея крестового похода на коммунистический  Восток была весьма привлекательна для Запада. Об этом в открытую рассуждали и набиравшие силу и немецкие национал-социалисты, и римский папа, и английское правительство, и многочисленная русская эмиграция. И. Эренбург: «Фашизм вмешался в нашу жизнь задолго до 1941 года. На Западе шла лихорадочная подготовка к походу на Советский Союз; и первыми окопами были котлованы новостроек» (39). Индустриализация напрямую связана с усилением обороноспособности только что проигравшей Первую мировую войну аграрной страны, а значит,  и удержанием у власти новой элиты. Причем, мобилизационные усилия касались не просто строительства, но и изменения самого уклада жизни. Например, в СССР 100 тысяч девушек призвали учиться управлять трактором, чтобы в случае войны такое же количество трактористов-мужчин можно было высвободить для управления танками.

А. Микоян: «1928 — 1930 гг. были временем развернутой индустриализации страны. И тогда  мы вывозили много продуктов питания, в которых сами нуждались: сибирское масло, яйца, бекон, и много других видов продуктов, а также такое сельскохозяйственное сырье, как лен, конопля и др… Главным же было, что у нас не производились необходимые машины для промышленности» (40). Люди строили заводы в неслыханно трудных условиях. Кажется, никто нигде так не строил, да и не будет строить. Размах задуманных большевиками грядущих преобразований, быстрое становление СССР как мировой державы дарил обществу надежду на резкий рывок в будущее и приближение страны к западным стандартам. Мало кто из сочувствовавших Советской власти интеллигентов задумывался о цене этого скачка. А цена оказалась очень высокой, особенно для крестьянства, трех самых «150 миллионов собственников». Да и горожанам пришлось нелегко. Установка на индустриализацию и режим экономии привели к резкому снижению жизненного уровня, дефициту товаров и введению карточек.

Список тогдашних дефицитных промтоваров бесконечен: почтовые конверты, ножницы, мыло, иголки и нитки, чулки, бумага, пуговицы, пеленки, пишущие машинки, консервные ключи, галоши, простыни  и т. д. Появляется коронное советское слово «дефицит». Бендер не может продать астролябию, ибо «делегации домашних хозяек больше интересовались дефицитными товарами и толпились у мануфактурных палаток». Тогда же складывается система добычи необходимого по знакомству – «по блату». Ильф и Петров, разоблачая систему таких договоренностей между имеющими «блат» людьми, грозили со страниц «Правды» в  январе 1933 года: «Столь любимый ими блат приведет их в те же самые камеры, откуда вышло это воровское, циничное, антисоветское выражение». Но проклятия мало что меняли.

Ликвидировать дефицит за счет импорта не представлялось возможным – товаров на экспорт разоренный Советский Союз имел очень мало: пушнина, икра, какое-то количество хлеба… Выход – закольцевать производственный цикл внутри страны, но опять-таки для начала нужно создать отечественное машиностроение, а для того, хотя бы на начальном этапе требовалось закупать импортное оборудование.

К слову сказать, Сталин не первый, кто сделал попытку отмежеваться от мировой экономики, со времен золотого рубля С. Витте во многом мешавшей накапливать национальное богатство. Еще до прихода к власти большевиков, министр-председатель Временного правительства А. Керенский обнародовал собственную программу отключения от мировой экономики. Среди предлагаемых мер – прекращение конвертации рубля, запрет на вывоз валюты за границу, отмена коммерческой и банковской тайны. Как видим, весьма схоже на то, что со временем сделали большевики. Но большевики опирались на то, что так и не смогло подчинить своей воле Временное правительство – беспрецедентный народный подъем.

Слово «энтузиазм», как многие другие, обесценено инфляцией, но к годам первой пятилетки другого слова не подберешь, именно энтузиазм вдохновлял людей на ежедневные и малоприметные подвиги. В годы первых пятилеток среди населения все еще остается много энтузиазма революционных лет. А. Солженицын изумляется этим тектоническим сдвигам в сознании, заставлявшим людей создавать невыполнимое: «Парадоксально, что большинство шло вполне искренно, загипнотизировано, охотно дав себя загипнотизировать. Процесс облегчался, увернялся захваченностью подрастающей интеллигентской молодежи» (41). Однако Давид Самойлов, один из той самой поросли, говорит не о гипнозе, но о сознательном выборе поколения: «Гражданственность, по нашему убеждению, состояла в служении политическим задачам, в целесообразность которых мы верили… Мы были уверенны в справедливости революции, ее исторической неизбежности в России. Мы были убеждены, что беспощадность есть главный метод революционного действия… Мы стремились жить не ради настоящего, а ради светлого будущего, ради будущего счастья. А оно, учили нас, может осуществиться только путем жертв, страданий, самоотречения нынешних поколений. Никто из нас не был аскетом или  фанатиком, но культ страдания и самоотречения глубоко сидел в наших умах» (42). Даже в мелочах, на уровне словесного ряда проявлялось особое отношение людей к грандиозному преображению страны. И. Эренбург: «Многие рабочие относились к заводам любовно; они звали домну «Домной Ивановной», мартеновскую печь – «дядей Мартыном» (43). Леонид Утесов: «Надо  помнить, что это был конец двадцатых годов, начало первой пятилетки, начало коллективизации. Понятие “коллектив” было знаменем времени.  А коллектив и энтузиазм – нерасторжимы» (44).

Комсомольцы, охваченные энтузиазмом, отправлялись на Магнитку или в Кузнецк; они верили, что стоит построить заводы-гиганты и на земле будет рай. Темпы индустриализации были небывало высокими (а сегодня они кажутся невероятными): с 1928 по 1941 год было возведено около 9 тысяч крупных промышленных предприятий.

Конечно, среди строителей попадались разные люди. Приезжали циники, авантюристы, «летуны» (вспомним инженера Талмудовского, кочующего по страницам «Золотого теленка»), которые носились  в поисках «длинного рубля». Если одних подгоняли высокие чувства, то другие напрягались в надежде получить килограмм сахара или отрез на брюки. Вчерашние крестьяне с трудом привыкали к машинам: если какой-нибудь рычаг отказывал, они сердились, как на упрямую лошадь, и своим неумением часто портили машины. Страна пришла в движение, влекомая политической волей большевиков. И многих они тащили насильно.

«Снова я увидел узловые станции, забитые людьми с пожитками; шло великое переселение. Орловские или пензенские крестьяне бросали деревни и пробивались на восток: им говорили, что там дают хлеб, воблу, даже сахар, – вспоминает Илья Эренбург. – Я увидел эшелоны спецпереселенцев – это были раскулаченные, их везли в Сибирь; они походили на погорельцев. Плакали грудные дети, у матерей не было молока. Везли также подмосковных огородников, мелких спекулянтов с Сухаревки, сектантов, растратчиков» (45). Вслед за индустриализацией шла сплошная коллективизация крестьянских хозяйств.

 

V.

Мало кому ведомо, что до 1930-х годов в русском тексте «Интернационала» в соответствии с французским оригиналом пелось не «весь мир насилья мы разрушим до основанья…», а «весь мир насилья мы разроем до основанья…». И в этом имеется принципиальная разница — французы, создатели пролетарского гимна, как видно, мечтали о том, чтобы сломать, стереть с лица земли «мир насилья» как политическую надстройку, но без разрушения фундамента, ибо любое новое общество создается на фундаменте предшествовавших ему. Неугомонные большевики видимо мыслили иначе – коренной слом предыдущей системы. И ломать было что – дом ветхий и бестолковый. Пришедшие к власти,  плохо обученные управленцы уюта ему тоже не добавляли – в стране победившего пролетариата сыпалось буквально все: от жилищного хозяйства до транспорта. Запас прочности, даденный стране предыдущим временем, подходил к концу. М. Кольцов в одном из своих фельетонов 1929 года описывает картину тотальной бесхозяйственности на периферии: «…Ораторы не спорили. Они лишь дополняли. Вносили отдельные детали.

Деталь: исполком продал частникам дома, заселенные рабочими, и зимой выгнал рабочих на улицу.

Деталь: исполком получил семь тысяч бревен для дорожных мостов. Оставил их лежать без присмотра, и бревна сгорели.

Деталь: у одного исполкомовского милиционера участок тянется250 километровпо линии железной дороги. Когда милиционеру надо прогуляться по участку, он садится зайцем в поезд, из поезда его гонят в шею, и он не знает, что делать, денег на билет не отпускают.

Деталь: школьная сеть работает отвратительно, нет ни учителей, ни пособий.

Деталь: райисполком совершенно не интересуется работой сельсоветов. Председатели пьянствуют и хулиганят, граждане боятся входить в советы, чтобы их там не побили.

Деталь: исполком ничего не сделал, чтобы получить семенную ссуду для района.

Деталь: все комиссии и секции никакой работы не ведут, существуют только на бумаге.

Деталь: на селе идет ожесточеннейшая классовая борьба, дикая эксплуатация батраков, ни к чему этому исполком никакого касательства не имеет» (47).

Вот такие бракованные «детальки» уродовали жизнь обычных людей. Собрать из них полноценный эффективный государственный механизм не представлялось возможным  не только большевикам, но и многим поколениям отечественных реформаторов, от Петра Великого до Петра Столыпина, которые волей-неволей начинали винить свой  ленивый и глупый народ. А держалось  эта абсолютно чуждая развитому обществу система на десятках миллионов крестьян, равно чуждых и капиталистическому священству частной собственности, и социалистическому обобществлению. Переброшенные волею судеб в город на грандиозные стройки коммунизма они своих привычек не забывали, да еще и чужие плохие приобретали. Очевидец рассказывает, как на строительстве новых корпусов харьковского завода ХЭМЗ, дабы предупредить массовое воровство ложек из столовой, каждая из них имела гравировку «Похищено на фабрике-кухне ХЭМЗ» (48). Значит, имелась воспитательная необходимость предупреждать!

Вопрос, насколько справедливо поступили с ними большевики, есть вопрос признания  справедливости социалистической системы.  Этот вопрос задают все исследователи. Возьмем, к примеру, С. Кара-Мурзу: «Был ли иной, более мягкий, эволюционный путь? В1989 г. было проведено экономическое моделирование варианта продолжения НЭПа в 30-е годы. Оно показало, что в этом случае не только не было возможности поднять обороноспособность СССР, но и что годовой прирост валового продукта опустился бы ниже прироста населения, ибо демографическая ситуация в то время еще отличалась высокой рождаемостью. Началось бы обеднение населения и страна неуклонно шла бы к социальному взрыву» (49). То есть, систему, считает он, ломать пришлось бы по любому. Но почему-то данных, кто и когда моделировал ситуацию, С. Кара-Мурза не приводит.

Продолжавшаяся индустриализация сказывалась во всем: в резком обесценивании и инфляции рубля, огромном пассивном сальдо во внешней торговле (около 300 млн. золотых рублей), в острой нехватке всего необходимого. Ломка привычного крестьянского уклада жизни привела к падению сельскохозяйственного производства. Кулаки, да и многие середняки убивали скот, что вызвало трудности в обеспечении населения продуктами питания. В конце 1928 года была вновь введена карточная система на продукты питания и товары широкого потребления. К 1930 году дефицит продуктов питания стал хроническим: плохое пиво, искусственный кофе и одно мясное блюдо на все меню – даже в ресторанах при лучших отелях. В 1931 году все частные предприятия были ликвидированы.

Вы думаете это охладило преобразовательный пыл слегка отогревшейся интеллигенции? Ничуть не бывало. К. Чуковский: «5/VI. (1930) Вечером был у Тынянова. Говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я историк. И восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестраивавших мир. Если бы он, кроме колхозов, ничего не сделал, он и тогда был бы достоин назваться гениальнейшим человеком эпохи. Но пожалуйста, не говорите об этом никому.

– Почему?

– Да, знаете, столько прохвостов хвалят его теперь для самозащиты, что если мы слишком громко начнем восхвалять его, и нас причислят к той же бессовестной группе.

Вообще он очень предан Сов. Власти, но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность.

Я говорил ему, провожая его, как я люблю произведения Ленина.

– Тише, – говорит он. – Неравно кто услышит!

И смеется» (50).

Для дальнейшего движения по пути индустриализации изобретались все новые и новые способы пополнения казны и повышения производительности труда. Постановлением Совнаркома  осенью 1929 года воскресенье переставало быть общим для всех нерабочим днем: неделя заменялась пятидневкой, каждый пятый день отводился для отдыха, причем график рабочих и выходных дней был индивидуален для каждого работника. Смысл – в организации непрерывного рабочего процесса (ну, а заодно, и удар по воскресному обязательному посещению церкви). Соответственно, каждый пятый день стал нерабочим – 5, 10, 15, 20, 25 и 30-е числа считались выходными. На предприятиях установили скользящий график с целью беспрерывного производства. В итоге многие члены семей имели свободный день в разное время и, по сути, почти не общались друг с другом. Позже появилась шестидневка, которую все мы знаем по  классической кинокомедии «Волга-Волга», где действие фильма разбито на главы  «первый день шестидневки», «второй день шестидневки» и т. д. А потом выяснилось, что на предприятиях невозможно найти нужного в данный момент работника. Возникла всеобщая чехарда и «беспрерывку» пришлось отменить.

Правительство также дало согласие на продажу полотен великих старых мастеров из Эрмитажа Г. Гульбенкяну, совладельцу крупнейшей тогда на Ближнем Востоке нефтяной компании – ради увеличения экспорта бакинской и грозненской нефти, и Э. Меллону, миллионеру и министру финансов США, чтобы получить от него разрешение на продажу в Соединенные Штаты советских спичек и марганца.

Летом1931 годабыло одобрено судьбоносное предложение ОГПУ о широком использовании труда заключенных на стройках, лесоразработках, на шахтах и рудниках, преимущественно в отдаленных, неосвоенных районах страны, куда иным способом привлечь рабочую силу оказалось невозможным. Народился ГУЛАГ.

Было проведено массовое, второе по счету изъятие церковных ценностей и частных накоплений. В 1931-1932 годах прошла пресловутая «золотая кампания». Ювелиров, часовщиков, зубных врачей, священников, нэпманов и всех, кто считался богатым, кто ездил когда-то за границу, вызывали в «экономотдел» ГПУ и предлагали добровольно сдать имеющееся у них золото, валюту и другие ценности. Взамен обещали «боны Торгсина» – магазинов «Торговля с  иностранцами». В них продавали всякую редкостную снедь и продукты, которые были несравненно лучше получаемых по карточкам. Тех, кто отказывался, или давал меньше, чем должен, по мнению оперативников, сдать, арестовывали.

Сцена садистского «уговаривания» держателей золота и валюты в «Мастере и Маргарите» написана М. Булгаковым со слов его друга Н. Лямина, сидевшего в Бутырской тюрьме и выслушивавшего «уговоры» лекторов-чекистов, соединявшиеся с соленой пищей и отсутствием воды: «Ему приснилось, что зал погрузился в полную тьму и  что на стенах  выскочили красные горящие слова: “Сдавайте валюту!”… «Восемнадцать тысяч  долларов  и колье  в сорок тысяч  золотом, – торжественно объявил артист, – хранил Сергей Герардович в городе Харькове в квартире своей любовницы Иды Геркулановны Ворс…, которая любезно помогла обнаружить  эти  бесценные, но бесцельные в руках  частного лица сокровища».

В битком набитых камерах нельзя было даже лечь. Горели жарко ослепляющие пятисотваттные лампы, и камеры были натоплены во все времена года. Кормили ржавыми селедками и не давали воды. Но каждого, кто соглашался отдать «утаенное» золото, немедленно отпускали и утешали: в анкетах на вопрос «был ли под судом и следствием», он может отвечать «нет», так как все, что с ним происходило – не арест, а лишь «временное административное задержание». «Нашего соседа, немолодого бухгалтера, который до революции работал в банке, „задерживали“ трижды или четырежды, – свидетельствует Лев Копелев. – Каждый раз его выкупали жена и родственники, приносившие золотые монеты. И каждый раз он встречал в камере знакомых, которых тоже вновь и вновь забирали, чтобы „выкачивать золотишко“» (51).

Выколоченные таким варварским образом валюта и драгоценности шли на закупку оборудования для заводов, финансирование мирового революционного движения (что считалось приоритетом внешней политики и гарантией безопасности СССР), кое-что прилипало к рукам  партийных бонз, курировавших внешнюю торговлю и Коминтерн.

Пафосный финал превращения сокровищ в Дом Культуры в «12 стульях» вряд ли соответствует действительности: «Брильянты превратились в сплошные фасадные стекла и железобетонные перекрытия, прохладные гимнастические залы были сделаны из жемчуга. Алмазная диадема превратилась в театральный зал с вертящейся сценой, рубиновые подвески разрослись в  целые люстры, золотые змеиные браслеты с изумрудами обернулись прекрасной библиотекой…» и так далее. Нет в вышеперечисленном ничего, что нуждалось бы  в закупке за рубежом, куда широким потоком шли драгоценности. Но конечный вывод соавторов абсолютно верен: «Сокровище… перешло на службу другим людям». Эти люди – коммунистическая элита. И внутри этой элиты шла беспрерывная борьба.

 

VI.

 

Странной мне представляется идея, будто среди тогдашних правителей СССР таились не только  «враги народа», но и его «друзья». Современные историки рассуждают, дескать, победили бы И. Сталина Л. Троцкий (или  Н. Бухарин) и пошла бы история по другим рельсам, вспоминают и пресловутое «Завещание Ленина», рассуждают – был или нет «заговор маршалов», а если бы,  да кабы… Но движение истории обусловлено в первую очередь экономическими реалиями, «факты – упрямая вещь». Экономическая целесообразность чаще иной диктует принятие решений, либо наказывает за наплевательское к ней отношение.

Скажем, один из кумиров западной революционной интеллигенции Лев Давидович Троцкий уж точно меньше всего рассуждал экономическими теориями. Л. Троцкий уже после высылки из СССР считал главным грехом Сталина даже не террор, а перевод всего хозяйства СССР на денежный расчет. Ведь его, Троцкого, «трудовые армии» подразумевали просто бесплатный рабский труд на благо мировой революции безо всякой оплаты. Недаром сама возможность прихода к власти этого демона революции вызывала ужас у всех нормальных людей, кроме крайне левых большевиков, которые продолжали сопротивление сталинистам и после высылки Троцкого. Были и демонстрации оппозиции, и подпольная литература. Нелегальные брошюры и листовки, подписанные «большевики-ленинцы (оппозиция)», доказывали, что именно Троцкий, Пятаков, Смилга, Преображенский зовут партию на правильный путь. А Сталин и Рыков, соответственно,  потакают кулакам, нэпманам и бюрократам. И среди горячей, революционно настроенной  молодежи 1920-х годов оппозиционеры имели значительную поддержку. Правда, едва ли не сильнее всех теоретических рассуждений и веры в программу оппозиции, действовал на молодежь соблазн подполья и конспирации. А какие запрещенные шкодные песни пели на сходках:

«Добрый вечер, дядя Сталин,

Ай, ая-ай,

Очень груб ты, не лоялен,

Ай, ая-ай,

Ленинское завещанье,

Ай, ая-ай,

Держишь в боковом кармане,

Ай, ая-ай».

«По существу, тот же азарт, с которым немного раньше мы придумывали пионерские военные игры, играли в „казаков и разбойников“», – признает Лев Копелев. Не здесь ли  истоки революционной романтики, с которой те из них, кто выжил после полосы репрессий, и их наследники набросились на советский строй уже  после смерти Сталина?

И о Н. Бухарине, ныне возвеличенном, мы поговорим в следующих главах. Сейчас только отметим, что почитать его как большого друга крестьянства просто глупо. Крестьянству расплачиваться за передовые устремления социал-демократической интеллигенции, в том числе и Бухарина, пришлось по полной программе. Голодом и сотнями тысяч жизней, загубленных «гениальными упрямцами». Есть голод духовный, вечно томящий нашу интеллигенцию, а есть голод физический – более естественный и страшный. Вообще, мне кажется, что историю Советского Союза можно классифицировать по недоеданию: допустим, эпоха революционной  романтики – от голода 1921 до голода 1933; сталинизм – от голода 1933 до голода 1947; апогей и  падение сталинизма – от голода  1947 до перебоев с продуктами 1962 — 1963; застой – до принятия в 1980 «Продовольственной  программы». Ну, и коллапс системы – продовольственные карточки конца 1980-х годов.

В годы перестройки широко распространялось мнение, будто голод начала тридцатых вызван резким увеличением экспорта зерна для покупки западного промышленного оборудования. Это неверно. Недород в 1931/32 году (68,4 млн. т против 83,5 в1930 г.), еще раньше продиктовал Советам необходимость снижения промышленных закупок за рубежом. Продовольственные трудности для правительства секретом не являлись – тот же недород 1931/32 годов и коллективизация привели к резкому спаду поголовья коров и лошадей вдвое, овец втрое. В1932 годуэкспорт зерна был резко сокращен – он составил всего 1,8 млн. т против 4,8  в 1930-м и 5,2 млн. т в 1931-м, а в конце1934 года, уже после катастрофы, экспорт зерна вообще прекращен. Не стали чрезмерными и государственные заготовки – они составляли менее трети урожая (52).

Стараясь выправить ситуацию с  продовольствием,  в качестве пряника  в середине 1932 года правительство пообещало колхозникам, что после обязательного выполнения  плана сдачи зерна, они смогут реализовывать оставшееся на рынке. Пошли слухи о возращении НЭПа, крестьяне оживленно запасали зерно на будущее для свободной  реализации. Государственные заготовки оказались сорваны, а тут еще и внешнеполитическая необходимость поставками фуражного зерна срочно расплатиться с Германией по краткосрочным долгам. Разразился продовольственный кризис, с которым неокрепшая колхозная система справиться не могла, а герои Гражданской войны знали только один способ взять зерно у крестьян – насилие. Этот кризис завершился страшным голодом зимы 1932-1933 годови гибелью большого числа людей (в основном на Украине). Судя по статистике рождений и смертей, на Украине от голода умерло около 640 тыс. человек. Считается, однако, что был большой недоучет смертей, вплоть до 3 — 4 млн. человек. Сегодня эта трагедия получила название «Голодомор» и активно используется во внутриполитической борьбе на Украине. Показательно, что эксплуатируют тему голода, прежде всего, националистические силы родом из западноукраинских областей, где голода вообще не было.

Загадкой современной истории можно считать и тот факт, что люди, пережившие «голодомор», самого слова «голодомор» не знали и не употребляли до конца 1980-х годов. Да и откуда им было знать, если слово «голодомор» придумал (возможно, по аналогии с английским «starvation» – голодание) не русский, не украинец, и вообще не представитель ни одного народа, перенесшего тот голод, а американец индейского происхождения – в современный оборот это слово ввел американец Дж. Мейс. Есть версия, что это слово родилось в среде журналистов, работавших в годы Великой Отечественной в издаваемых оккупантами газетах и журналах. Они якобы первыми стали называть голод 1933 года голодомором, и от них слово, вместе с бывшими нацистскими солдатами и офицерами украинского происхождения, эмигрировало в Канаду и США. От них это слово якобы и услышал женатый на украинке американец Дж. Мейс. То есть голод в 1933 году, безусловно, был, а вот «голодомора» не было. Во всяком случае, заметных следов такого словоупотребления не обнаружено. До создания в 1980-е годы комиссии Конгресса США то, что сегодня называется «голодомором», называли просто голодом (53).

Бедствия, вызванные хаотической и непоследовательной «борьбой за хлеб», разрастались и ширились тоже хаотически и неравномерно. В иных местах рядом с голодающими районами находились такие, в которых люди все же как-то перебивались, и местные власти даже рапортовали об успехах. В десяти-двадцати километрах от вымиравших, пустевших сел оставались деревни и колхозы, где лишь немногие семьи оказались без хлеба, а опухших от недоедания лечили.

Эхо голода ворвалось в тогдашнюю столицу Украины – Харьков, заполонило улицы города голодными, умирающими людьми. Тогдашний харьковчанин Л. Копелев: «Товарищи, приходившие меня навестить, рассказывали: вокзалы забиты толпами крестьян. Целые семьи со стариками и малышами пытаются уехать куда-нибудь, бегут от голода. Многие бродят по улицам, просят подаяния… Каждую ночь грузовики, крытые брезентом, собирали трупы на вокзалах, под мостами, в подворотнях… Все лечебницы в городе были переполнены. Морги тоже. Детей, оставшихся без родных, отправляли в приемники. Но всех, кто покрепче, просто увозили подальше от города и там оставляли» (54). Вести о голоде пробивались дальше – в Москву,  вызывая смутный ужас, отрезанных от информации советских граждан. К. Симонов: «В Москву тянулись спасавшиеся от голода люди, приезжали, скапливались на вокзалах – это было одной  из причин эпидемии брюшняка… В первые дни один из потом  умерших рассказывал об этом  голоде в полубреду, рассказывал горячечно, но понятно. Он был из подобранных на вокзале…» (55); К. Чуковский: «Вчера парикмахер, брея меня, рассказал, что он бежал из Украины, оставил там дочь и жену. И вдруг истерично: «У нас там истребление человечества! Истреб-ле-ние чело-вечества. Я знаю, я думаю, что вы служите в ГПУ (!), но мне это все равно: там идет истреб-ле-ние человечества. Ничего, и здесь то же самое будет. И я буду рад, так вам и надо!» (56) и пр.  Запомним эту фразу: «Здесь то же самое будет. И я буду рад, так вам и надо!».

Преобразования, вызывавшие восторг или, как минимум, живой интерес городской интеллигенции, для народа обернулись колоссальными страданиями и класс, примыкавший к власти («вы служите в ГПУ» не так уж далеко от истины), воспевавший в стихах и прозе, статьях и картинах то, что приносило мучение своему  народу,  не мог рассчитывать на его снисхождение.

Несмотря на все усилия к зиме 1933 года стало понятно, что предполагавший нечеловеческие усилия первый пятилетний план развития страны  выполнить не удается. Сам план явочным порядком резко сокращен и к январю 1933 года был сведен к «65 ударным стройкам», уже прошедшим нулевой цикл. Власть изворачивалась и врала. 19 февраля 1933 года Сталин произнес длинную речь на Всесоюзном съезде колхозников-ударников. Он, явно намекая на катастрофическую ситуацию на Украине и многих других регионах, говорил о голоде 1918-1919 годов, «когда рабочим Ленинграда и Москвы в лучшие дни удавалось выдавать по восьмушке фунта черного хлеба и то наполовину со жмыхами. И это продолжалось не месяц, и не полгода, а целых два года. Но рабочие терпели и не унывали, ибо они знали, что придут лучшие времена… Сравните-ка ваши трудности и лишения с трудностями и лишениями, пережитыми рабочими, и вы увидите, что о них не стоит даже серьезно разговаривать» (57). А в эти дни уже умирали сотни тысяч крестьян. Как же такой страшный  лгун удержался у власти?

Рационалистическая программа социальных преобразований требовала слепой веры и подчинения авторитету. Так было восстановлено само понятие авторитета и возникла идея диктатуры. Диктатор силен только тогда, когда располагает кадрами слепо верующих исполнителей. Н. Бердяев: «Психический тип коммуниста определяется, прежде всего, тем,  что для него мир резко разделяется на два противоположных лагеря – Ормузда и Аримана, царство света и царство тьмы без всяких оттенков… Представителям светлого царства все дозволено для истребления темного царства» (58). Таковы не только коммунисты той эпохи, но и фанатичные националисты, и последователи  всяческих культов и сект, то есть люди полностью убежденные в своей правоте.

Говоря о положении простых граждан при социализме, Г. Ле Бон предрекал: «За пропитание, обещаемое теоретиками социализма рабочим, они будут выполнять свою работу под надзо­ром государственных чиновников, как, бывало, ссыльные в каторге под зорким глазом и угрозой?» По сути, той же теме посвящены антиутопии Замятина, Хаксли, Оруэлла.

Апокалипсические предсказания, однако, не оправдались. К счастью, не было при социализме ни совершенного равенства, ни возможности проследить за всеми, и не вся человеческая инициатива задушена. И  мечтали о люди как обычно о лучшей жизни для себя и  детей, и сделали для того немало. Мы должны помнить, какие неисчислимые жертвы были принесены в процессе сумасшедшего рывка и не ради разворовывания страны.

Что же стало результатом крупнейших мобилизационных усилий и жертв советского общества, тяжелого пота и пролитой крови? Вторая в мире по объему (после США) экономика. Тысячи заводов, предприятий, тысячи километров трубопроводов, которые либеральные экономисты обзывали и неэффективными, и убыточными и еще по-всякому. В ходе устойчивого экономического развития с 1934 года основные показатели промышленного производства увеличились к 1940 году более чем в два раза, что являло собой, в сущности, беспрецедентный экономический рост. Даже ненавидящий советский период истории популярный российский публицист И. Бунич не может скрыть своего изумления: «Заводы, выплавляющие больше всех в мире на душу населения чугуна и стали, бесчисленные конструкторские бюро, лаборатории, научно-исследовательские институты, разрабатывающие новые виды оружия, вплотную подошедшие к ядерному огню и реактивному движению. Откуда все это началось? Откуда появились сотни тысяч, миллионы инженеров, исследователей, конструкторов, летчиков, штурманов, механиков, водителей танков, командиров кораблей, флотских штурманов, электриков, минеров, артиллеристов, инженеров-механиков надводного и подводного флота, специалистов по металлургии сверхпрочных сплавов, сверхпроводимости, плазме,  радиотехнике и радиолокации?  Они же не выросли на деревьях. И на 1913 год ни одного из подобной категории военных и гражданских специалистов не было и в помине. Почти никого, не считая единиц, не было и в 1930 году. И вот, всего за 10 лет, они появились и в таком количестве, что составили инфраструктуру мощной военно-индустриальной империи. А всего 10 лет назад многие из них даже не знали грамоты. Речь идет не о том, какой ценой все это создавалось, а о том, как это возможно было создать за столь короткий срок!..» (60) И это действительный результат, который стоял за скучным словом «индустриализация».

После лишений и  потрясений коллективизации стало оправляться и село. Уже при простой кооперации, без машин, крестьяне на одну и ту же работу стали затрачивать на 30% меньше труда, чем раньше. До коллективизации крестьяне часто, если была земля, просто не успевали ее обработать. И сроки коротки, и при низкой урожайности нужно было слишком много площадей вспахать. А в ходе индустриализации и коллективизации важнейшим результатом стало резкое повышение товарности колхозов – до 50% по сравнению с менее, чем 20% у единоличных хозяйств. Создание МТС с тракторами и грузовиками, взявших на себя самые трудоемкие работы по вспашке, уборке и перевозке урожая, привело к высвобождению больших трудовых ресурсов. В целом посевная площадь колхозов (по сравнению с входившими в них дворами до коллективизации) выросла на 40% (61). Этого удалось достичь за счет кооперации, более эффективного использования рабочего скота и инвентаря, соединения их с трудовыми ресурсами тех крестьян, которые в единоличных хозяйствах не имели лошадей и инвентаря. Просто часть работы можно было переложить на плечи машин – колхозам выделялась земля, пригодная для машинной обработки. Впервые за историю отечественного земледелия начали массово применяться технические средства.

Были и другие приметы нормализации. На XVII съезде было доложено, что баланс внешней торговли оказался, наконец, положительным и принес стране доход в 150 млн. золотых рублей. К концу того же года СССР сумел выплатить две трети зарубежных долгов, взятых для осуществления  первого пятилетнего плана – около 1 млрд. золотых рублей. Еще одна важная деталь: в 1934 году в Киев из Харькова переехало правительство Украины. В. Бережков: «Это рассматривалось не только как дань славе исторического центра древней славянской державы, но и как свидетельство укрепления безопасности советского государства, более не опасающегося близкого соседства буржуазной Польши. У многих из нас создавалось впечатление, что страшные жертвы начала 30-х годов были не напрасны и что, в конечном счете, Сталин был прав, круто поменяв уклад страны и направив ее по пути индустриализации и обобществления сельского хозяйства» (62).

Начиналась малоизвестная сегодня краткая «оттепель» тридцатых годов. Незаметно, без лишней шумихи страна рассталась с карточной системой. С 1 октября 1935 года была восстановлена свободная продажа мяса и мясопродуктов, жиров, рыбы и рыбопродуктов, сахара и картофеля, с 1 января 1936 года – промтоваров. С 1 февраля ликвидировался легендарный Торгсин – магазины системы «Торговля с иностранцами». А ведь еще недавно в измученной дефицитом стране «Торгсины» считались единственными оазисами благоденствия, своего рода витриной как можно жить в достатке. Разница с окружавшей советских граждан действительностью даже отражена в народных частушках того времени:

«Как в Торгсине на витрине

Есть и сыр и колбаса,

А в советском магазине –

Солнце, воздух и вода».

Теперь, в 1935-36 годах,  торгсиновский ассортимент выплеснулся в обычные магазины.

Даю развернутую цитату из В. Бережкова, человека видевшего чудо наполнения прилавков своими глазами, а потом еще расспросившего о чуде его организатора. Итак, рассказ начинается встречей Нового, 1935 года: «Спать так и не ложились, тем более, что 1 января тогда считался рабочим днем, и нам с Кларой надо было возвращаться в Киев. Когда, незадолго до шести утра, приехали на вокзал, у хлебного магазина стояла очередь. Я засомневался: не злая ли это шутка насчет торговли без карточек? В Киеве магазины уже открыли, но и возле них толпились люди. Проезжая на трамвае по улицам города, я заметил, что многие стоявшие в голодные годы заколоченными магазины, а в последние месяцы закрытые ремонтными лесами осветили свои витрины и там выставлена всякая снедь. Но что интересно: очереди наблюдались примерно лишь одну неделю. Покупатели могли приобрести любое количество продуктов. Сперва брали по нескольку килограммов колбас, сыра, ветчины, хлеба. Но запасы магазинов не истощались. Со складов постоянно подвозили все новые продукты. И когда люди убедились, что снабжение остается устойчивым, толпы отхлынули. Надо было дома справиться с тем, что панически закупили» (63). «Сейчас некоторые наши исследователи утверждают, что тогда снабжали только Москву и еще два-три крупных города. Это неверно. Летом 1935 года мне пришлось с группами интуристов побывать во многих городах. Я специально заходил в магазины, смотрел, чем торгуют. Везде был хороший ассортимент продуктов и товаров. А главное – отсутствовали очереди и никто не приезжал в крупные города за продуктами. Если перечислить продукты, напитки и товары, которые в 1935 и 1947 годах появились в магазинах, то мой советский современник, пожалуй, не поверит. В деревянных кадках стояла черная и красная икра по вполне доступной цене. На прилавках лежали огромные туши лососины и семги, мясо самых различных сортов, окорока, поросята, колбасы, названия которых теперь никто не знает, сыры, фрукты, ягоды — все это можно было купить без всякой очереди и в любом количестве. Даже на станциях метро стояли ларьки с колбасами, ветчиной, сырами, готовыми бутербродами и различной кулинарией. На больших противнях были разложены отбивные и антрекоты…» (64). «В одной из бесед с Микояном, – рассказывает В. Бережков, – я спросил, каким образом такой результат удалось достичь в 1935 и 1947 годах? Он ведал тогда не только внешней, но и внутренней торговлей и хорошо знал, как это делалось.

– Прежде всего, – объяснил он, – путем строжайшей экономии и одновременного наращивания производства удалось накопить большие запасы продуктов и товаров народного потребления. Сталин лично следил за этим и строго наказывал нерадивых производственников. Провели огромную работу по доставке всего этого к местам назначения, оборудовали склады и холодильники, обеспечили транспорт для развоза по магазинам, особенно в пиковый первоначальный период, когда люди еще не поверили в стабильность рынка. Заранее отремонтировали и красиво оформили магазины, мобилизовали продавцов на специальные курсы. И строго предупредили работников торговли, что за малейшее злоупотребление, сокрытие товара и спекуляцию те ответят головой. Пришлось нескольких нарушителей расстрелять. Но главное — не растягивать снабжение, не выдавать его по чайной ложке, а выбросить в один день во все промышленные центры. Только это могло дать нужный эффект» (65).

После этого, вплоть до 1940 года, ситуация, по крайней мере, в больших городах, пришла в норму. Так же было и в послевоенные годы, после того, как в 1947 году объявили денежную реформу и отменили карточную систему. Только первую пару недель наблюдались очереди. После этого, благодаря постоянному притоку продуктов, ажиотаж исчез, и торговля пришла в норму. Крестьянам снова разрешили держать домашний скот и увеличили приусадебные участки.

Любопытна официальная терминология тех лет: если годы первой пятилетки характеризовались не иначе как «битва», «сражение», «суровые испытания», то после «Съезда победителей» в 1934 году риторика смягчилась. Окончательно время перестало быть «суровым» после публично знаменитого сталинского афоризма «Жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи» (12 ноября 1935 года). В ночь с 1935 на 1936 впервые за все годы Советской власти прошли новогодние балы в московском Доме союзов, ленинградском Александровском дворце, во многих клубах, домах культуры страны. Была также возрождена традиция проведения детских новогодних елок.

Разумеется, не обходилось без недостатков. Тот же Корней Иванович Чуковский описывает разницу между газетными заголовками и реалиями жизни: «Детский Парк культуры и отдыха», о котором столько шумели газеты. Мне было интересно взглянуть на единственный в СССР детский социалистический парк… Вечером – это Арто с открытой эстрадой и выпивкой, а днем – это «Единственный в СССР Детский Сад Культуры и Отдыха»… Бассейн оказался величайшею мерзостью. Маленький водоем ведер в 70 непроточной воды, переполненный голыми взрослыми людьми, и среди них двое-трое ребят. Я спросил, почему же в этом детском бассейне взрослые, они ответили, что теперь они поставили бассейн на коммерческую ногу и предоставляют его всем желающим освежиться, а деньги берут себе в покрытие невыплаченной им зарплаты!!!» (66) Как не вспомнить богатое слово «очковтирательство», весьма популярное в те годы. «Ни черта не  делают, да и делать ничего не могут, потому что ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству втирают очки!» И там же, в «Мастере»: «Очки втирал начальству! – орала девица…» Так что радужными картинками тоже не будем обольщаться – жизнь есть жизнь.

После завершения коллективизации прекратился стихийный приток рабочей силы в город,  что помогало притупить остроту жилищной проблемы. С другой стороны, предприятия стали испытывать острый недостаток в кадрах. Так, в1937 годупромышленность, строительство и транспорт недополучили свыше 1,2 млн. рабочих, в 1938 – 1,3 млн. и в 1939 – более 1,5 млн. рабочих.  Безработица исчезла.

Промышленность остро нуждалась в квалифицированных специалистах. К 1938 году в Москве было открыто 92 вуза и 143 техникума. Реально улучшилось здравоохранение: была ликвидирована оспа и в 13 раз сокращена заболеваемость сифилисом. Только в Москве работало 400 амбулаторий, поликлиник и диспансеров, 132 больницы. Одна из новых больниц почти с восторгом описана профессиональным врачом М. Булгаковым – никелированные  инструменты, кнопки вызова персонала, ванные  и сияющие  краны…

– Ишь ты! Как в «Метрополе»!

– О нет, – с  гордостью  ответила  женщина, –  гораздо лучше.

Сама же столица новой империи при Сталине испытала невиданные перемены. Когда правительство в 1918 году отправилось в Москву, переезд именовался «временным». Но чем крепче становилась власть большевиков, тем меньше им хотелась покидать «временную» столицу. Во-первых, с географической точки зрения Москва удобней для управления огромной страной, во всяком случае, ее европейской частью, во-вторых, легче обеспечивалась безопасность красной столицы от внешней агрессии, в-третьих, имел значение статус Москвы как столицы самого духа русского народа, в отличие от чиновничьего Петербурга  и т. д.

Конечно же, в эпоху гигантских преобразований не приспособленный для выполнения столичных  функций город нуждался в переустройстве. «С 1931 по 1935 год население Москвы выросло на почти 1 миллион человек… Положение становилось крайне острым. Дошло до того, что на третьи и четвертые этажи домов вода не поступала… рабочие  роптали» (67). Вопрос коренной реконструкции столицы назрел и перезрел. За четыре года было построено около 2500 жилых домов, в которое вселились более полумиллиона трудящихся, более 10 тыс. домов отремонтировано; построено100 км трамвайных линий, подача воды  в Москву увеличилась в два раза, построено 140 новых больших школ, открыто 1200 новых магазинов и т. д. (68)

С помощью пропаганды преображенная Москва стала символом успеха сталинской модернизации России. Л. Гурченко: «Москва была далека, загадочна, желанна, вызывала трепет и восторг» (71).

Грандиозный размах строительства подразумевал то, что старые здания должны потесниться – сталинская Москва рождалась на руинах не только дореволюционных трущоб, но и замечательных памятников архитектуры. В «12 стульях» имеется намек на снос Красных ворот в Москве, памятника архитектуры середины ХVIII века. Поминается некий заведующий подотделом Козлов, «тщанием которого был снесен единственный в городе памятник старины –Триумфальная арка елисаветинских времен, мешавшая, по его словам, уличному движению». И фамилия подобрана авторами характерная, и повод для того времени типичный.

Внимание архитекторов к проблеме переустройства мегаполисов связано, в первую очередь, со скачкообразным ростом населения многих  из них – индустриализация и коллективизация выталкивала с насиженных мест миллионы человек, рождались новые города, стремительно набирали популярность современные средства транспорта и связи – метро, трамваи, автобусы, троллейбусы, автомобили, телефон, пневматическая почта. Все это искало применения. В этой связи, весьма важной стройкой первых пятилеток стало строительство московского метро – необходимого для растущего города средства передвижения и символа новой эпохи, которая осваивает новые пространства.

В 1933 году десятки тысяч комсомольцев ринулись на строительство метро, и вскоре уже можно было рапортовать о завершении строительства его первой очереди. Его гордо показывали экскурсантам, им гордились перед иностранцами, оно являлось эмблемой новой социалистической Москвы. Помните песню Л. Утесова «Последний извозчик»: «Но метро сверкнул перилами дубовыми – сразу всех он седоков околдовал». К слову сказать, последний профессиональный извозчик в Москве 1935 году возил туристов вокруг «Метрополя».

После изнурительного режима полной экономии страна внешне преображалась: «Уже стемнело, площадь освещали яркие фонари, горела пестрая реклама на крыше Политехнического музея: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы», «А я ем повидло и джем», «Нужен вам гостинец в дом? Покупай донской залом». Это все идея Микояна, курировавшего также и внутреннюю торговлю. Он приглашал знаменитых поэтов придумывать броскую рекламу, наподобие Маяковского: «Нигде кроме, как в Моссельпроме». Не подумайте, что то была показуха. Не только в Москве, но и в других крупных городах в витринах высились пирамиды крабных консервов, за прилавками стояли деревянные бочки с черной и красной икрой, на толстых деревянных досках – целые рыбины залома, лососины, семги. Разнообразные сыры, окорока, колбасы. Богатейшие винные отделы. Помимо обычных наборов новинки: джин с улыбающимся голландским моряком на этикетке и советское виски. И никаких очередей!» (72).

Перемены были абсолютно очевидны всем, даже недоброжелателям. Так, в 1936 году популярная эстонская газета «Пяэвалехт» признавала, что Москву охватила строительная лихорадка, а одежда людей значительно улучшилась (73).

Конечно же, появившееся на прилавках разнообразие стимулировало работников торговли на различные махинации, дабы оставаться при своих интересах. Как я могу судить, в этой стране подобное происходило всегда и при любом строе. Простая мысль о том, что свежесть бывает только  одна  – первая, она же и  последняя – остается и  сегодня неприемлемой для владельцев капиталистических супермаркетов, часто скармливающих нам всякие неликвиды. Что же говорить о развитом социализме – там хотя бы ГОСТы имелись. В 1935 году, чтобы усилить контроль за работниками торговли в магазинах, завели «жалобные книги». Но вряд ли комариный писк покупателя мог одолеть всю торгашескую систему,  которой физически был выгоден дефицит. Где нехватка – там воровство.

Недобросовестные люди воровали даже во время войны, несмотря на законы военного времени. Отнюдь не симпатизировавшая Советской власти Л. Чуковская свидетельствовала: «Государство, надо признать, щедро снабжало детские дома хлебом, молоком, мясом, одеялами, одеждой, даже яблоками и виноградом, но щедрость имела и свою дурную сторону: воры устраивались в детские дома кто завхозом, кто поваром, а кто и директором…» – и это в разгар сталинской диктатуры, во время кровавой войны: «Воровство во время войны приняло в Ташкенте (и, конечно не только там) чудовищные, гомерические размеры. Помню случай, когда полуторатонка, груженная пальтишками, вся, целиком, не заезжая в ворота детского дома, проследовала на рынок. Помню, как строительный материал, посланного для ремонта зимних спален, весь, целиком, пошел на постройку нового дома: во дворе вырос персональный дом директора» (74). Вспоминается мысль великого полководца Александра Васильевича Суворова, что любого интенданта после четырех (кажется, четырех) лет службы нужно расстреливать без суда и следствия.

И еще одно свидетельство тайной жизни советского общепита, не боявшейся ни Сталина, ни Хрущева, ни тюрем, ни черта лысого: «Согласно неписанным нормам, работникам общепита разрешалось присваивать безнаказанно (т. е. недокладывать, недоливать, недовешивать и т. д.) до восьми процентов исходных продуктов – масла, сахара, мяса, овощей и всего другого. Если при проверке обнаруживалось превышение этой нормы, то составлялся акт о хищении. Так выглядела узаконенная приплата рабочему классу в этой сфере, хотя львиная доля доставалась администрации» (75).

Куда девались накопленные (вернее, украденные средства)? Основные деньги ведь не на сметане зарабатывались, а на алмазах, антиквариате, контрабандной икре. Не все можно было промотать, прокутить, обвешать коврами или золотом. Богатства накапливались десятилетиями и  настойчиво требовали легализации. Они искали выход из душной системы, в которой нельзя  было даже построить дом больше установленных нормативов.

Логично перебросить мостик между теми дельцами, которые наживались на войне, на людском горе или просто на тухлой осетрине в театральном буфете, с нынешними собственниками захваченных заводов и фабрик. Так, по сути, оно и  есть. Непонятно только, как в этой мутной, вороватой среде подпольных дельцов либеральная интеллигенция восьмидесятых-девяностых умудрилась узреть типаж «настоящего хозяина». Первая проверка воровских навыков   реальной жизнью закончилась раскраденными и проданными на металлолом заводами, распилом бюджетных средств, кражей муниципальной собственности. Оно и не могло закончиться иначе, и я же не вижу убедительных доводов, почему построенное с такими чудовищными жертвами при Сталине, должно доставаться всяким прохвостам.

 

VII.

 

Мы рассматриваем как раз тот нечастый случай, когда экономические изменения были продиктованы политической волей. То есть в их основе все же были экономические причины, но великий скачок из полуфеодализма в социализм оказался навязан народу сверху. Если бы железной  воли не имелось, то страна могла спокойно влачиться по предназначенному ей пути, скорее всего, наращивая свое отставание от ведущих промышленных держав. И теперь самое время вспомнить «вождя всех времен и народов». «Стороны той государь, Генеральный секретарь», – как иронизировал в своих записных книжках В. Ерофеев.  Наверное, для начала нужно напомнить, что Сталин и его окружение  были в то время вовсе не старые люди. Так, в судьбоносном 1941 Сталину исполнилось 62 года, Молотову – 51, Кагановичу – 48, Берии – 40, Хрущеву – 47, Микояну – 46. А в рассматриваемый период середины тридцатых им и того меньше.

Политические изменения середины тридцатых, инициированные Сталиным, меньше бросались в глаза, нежели очевидные всем экономические промахи или  достижения, однако, если присмотреться, мы можем увидеть и важные приметы политической либерализации режима, позволяющие назвать то время «первой оттепелью». Парадокс, но накануне «великого террора» режим в стране реально становился более либеральным и терпимым. Кого же коснулись либеральные послабления? Вот здесь начинается самое интересное.

29 декабря1935 годабыли отменены ограничения для  поступающих в вузы по социальному признаку – как мы помним множество людей из бывших привилегированных слоев населения этого права в двадцатые годы были лишены. Также с 1935 года вновь введена обязательная школьная форма.

21 апреля1936 годаотменены ограничения для казаков служить в Красной армии. Восстанавливались казачьи части с их старой традиционной формой – цветными (красные для донцов, синие для кубанцев) околышками фуражек и лампасами, с папахами, кубанками и бешметами.  Надо понимать, что для революционный мифологии того времени слово «казаки» было по сути синонимом слова «белогвардейцы» или «враги».

За две недели до того – 4 апреля 1936 года – конец дела «Промпартии». Л. Рамзина, В. Ларичева, В. Огнева и других довольно известных инженеров, осужденных на 10 лет по этому делу, не просто помиловали, но и восстановили «во всех политических  и  гражданских правах».  Соответственно, последовала ответная положительная реакция старой технической интеллигенции.

23 июля1936 годарешение Политбюро: «Предложить ЦИК СССР и ВЦСПС лиц, высланных из Ленинграда, но не виновных  в конкретных преступлениях, на время  высылки не лишать избирательных  прав и права на пенсию». Имелись в виду люди, высланные из Ленинграда после убийства С. Кирова.

Характерной приметой времени стало возрождение почетных титулов, званий и церемоний. Например, правительство санкционировало введение высшего почетного звания – «Герой Советского Союза», заменившего существовавшее перед тем более скромное «Герой Труда», установленное в июле 1927 года. Постановление открывало эпоху героизации, возвеличивания подвигов – на смену движению безымянных масс приходила конкретика и индивидуальность. Первыми Героями Советского Союза стали полярные летчики: М. Водопьянов, И. Доронин, Н. Каманин, С. Леваневский, А. Ляпидевский, В. Молоков, М. Слепнев, спасшие во льдах Чукотского моря участников арктический экспедиции и экипаж парохода «Челюскин».

Официальные герои окружались пышным антуражем общественных церемоний, например, триумфальным проездом по улицам столицы. Некоторые из церемоний заимствовались из царского прошлого. Например, руководитель НКВД Г. Ягода распорядился, чтобы смена энкаведистских караулов происходила на виду у публики, с помпой, под музыку, как это было принято в царской лейб-гвардии.

Раздраженный старый партиец и чекист А. Орлов приоткрывает завесу над принятием таких неординарных для коммунистов решений: «Он (Ягода – К. К.) интересовался уставами царских гвардейских полков и, подражая им, издал ряд совершенно дурацких приказов, относящихся к правилам поведения сотрудников и взаимоотношениям между подчинёнными и вышестоящими. Люди, ещё вчера находившиеся в товарищеских отношениях, теперь должны были вытягиваться друг перед другом, как механические солдатики. Щёлканье каблуками, лихое отдавание чести, лаконичные и почтительные ответы на вопросы вышестоящих – вот что отныне почиталось за обязательные признаки образцового чекиста и коммуниста» (76). Конечно, какая тут «диктатура пролетариата»; «за что боролись, товарищи!?» – спрашивает себя любой  твердокаменный большевик.

В 1936 году вождь даже обмолвился о демократических выборах. 1 марта И. Сталин в интервью одному из американских газетных магнатов Рою Говарду заявил: «Избирательные списки на выборах будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации… я предвижу весьма оживленную избирательную борьбу…   Всеобщие, равные, прямые и  тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих  органов власти» (77).

Вскоре был опубликован сенсационный проект советской конституции. В проекте вводилось понятия «всеобщее», «равное», «тайное», «прямое» голосование. Кандидаты при выборах выставлялись не по производственному принципу – от фабрик, заводов, шахт и т. п. –   как ранее, а от избирательных территориальных округов. Право же выставления кандидатов закреплялось «за общественными организациями и обществами трудящихся: коммунистическими партийными организациями, профессиональными союзами, кооперативами, организациями молодежи, культурными обществами» (78). Так формулировалось то, о чем Сталин тремя месяцами ранее говорил Рою Говарду. Для своего времени Конституция СССР1936 годастала действительно  самой демократической конституцией в мире. Насколько ее положения были реализованы в политической практике – другой вопрос.

Все это – то есть целый комплекс реализуемых правительством мер – дало возможность недругам Сталина, как в партии и государственном аппарате, так и  за границей говорить о некой реставрации дореволюционных порядков. Л. Троцкий все происходящее прямо называл «термидором». С нашей, современной  точки зрения – что тут плохого? Конституция,  послабления, выборы…  Да и  сам  “Термидор” был, разумеется, весьма относительным. Просто правительство понимало – России после катаклизмов конца 1910-х — начала 1920-х и конца 1920-х — начала 1930-х годов физически необходима передышка.  «Первая оттепель» стала результатом именно «естественного» движения истории, которое можно упрощенно истолковать по аналогии с движением маятника: революция – НЭП; коллективизация – «реставрационные» процессы второй половины 1930-х годов.

Но последовательный оппонент И. Сталина правоверный революционер Л. Троцкий остается неумолим: «Советское правительство… восстанавливает казачество, единственное милиционное формирование царской армии… Восстановление казачьих лампасов и чубов есть, несомненно, одно из самых ярких выражений Термидора! Еще более оглушительный удар нанесен принципам Октябрьской революции декретом, восстанавливающим офицерский корпус во всем его буржуазном великолепии…». С негодованием писал Троцкий и о стремлении возродить в СССР значение института семьи: «Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый “семейный очаг”, т. е. архаическое, затхлое и косное учреждение… Место семьи… должна была, по замыслу, занять законченная система общественного ухода и обслуживания”, – то есть “действительное освобождение от тысячелетних оков. Доколе эта задача не решена, 40 миллионов советских семей остаются гнездами средневековья… Именно поэтому последовательные изменения постановки вопроса о семье в СССР наилучше характеризуют действительную природу советского общества… Назад к семейному очагу!.. Торжественная реабилитация семьи, происходящая одновременно – какое провиденциальное совпадение! – с реабилитацией рубля (имеется в виду денежная реформа 1935 — 1936 гг. – К.К.)… Трудно измерить глазом размах отступления!.. Азбука коммунизма объявлена “левацким загибом”. Тупые и черствые предрассудки малокультурного мещанства возрождены под именем новой морали».   (79)

Традиции, экономика, семья – все вызывает сильнейшее раздражение у апостола радикального большевизма. Но не только казачество или институт семьи возрождала сталинская гвардия. Кардинально изменилось тогда само отношение к  дореволюционной истории России. Еще совсем недавно, в 1930 — 1932 годах издавалась десятитомная “Малая советская энциклопедия”, в статьях которой, несмотря на их предельную лаконичность, все же нашлось место для всяческого поношения величайших исторических деятелей России: «Александр Невский… оказал ценные услуги новгородскому торговому капиталу… подавлял волнения русского населения, протестовавшего против тяжелой дани татарам. “Мирная” политика Александра была оценена ладившей с ханом русской церковью: после смерти Александра она объявила его святым (т. 1, с. 216). …Минин-Сухорук… нижегородский купец, один из вождей городской торговой буржуазии… Буржуазная историография идеализировала М.-С. как бесклассового борца за единую “матушку Россию” и пыталась сделать из него национального героя (т. 5, с. 229)… Пожарский… князь… ставший во главе ополчения, организованного мясником Мининым-Сухоруким на деньги богатого купечества. Это ополчение покончило с крестьянской революцией (т. 6, с. 651)… «Петр I… был ярким представителем российского первоначального накопления… соединял огромную волю с крайней психической неуравновешенностью, жестокостью, запойным пьянством и безудержным развратом» (там же, с. 447) и т. д. и т. п.

Начиная середины тридцатых об этих русских деятелях заговорили совершенно по-иному, и вскоре вся страна восхищенно воспринимала апофеозные кинопоэмы “Петр Первый” (1937 г.), “Александр Невский” (1938 г.), “Минин и Пожарский” (1939 г.), “Суворов” (1940 г.) и др. Они становились  героями не только русского, но и всего советского народа. Руководство настойчиво стремилось ускорить создание стандартных школьных  учебников, единых для всего СССР, чтобы раз и навсегда покончить с почти 20 летней практикой воспитания детей и юношества как будущих граждан не единого Советского Союза, а той или иной национальной союзной республики.  И несколько позже совершенно логичными виделись в глазах общественности такое символическое действо как возвращение исторических имперских названий питерским проспектам: проспект 25 октября – Невский, пр. Володарского – Литейный, Карла Либкнехта –  Большой проспект Петроградской стороны.

Сталинская методика убеждения народа строилась не только на насилии, как это порой ошибочно воспринимают. Много усилий он прилагал для убеждения даже одиночных  собеседников, когда возникала такая необходимость (в тех же  интервью для иностранных корреспондентов). Он понимал важность осознанного движения масс, в том числе и готовность идти на жертвы, и стремился максимально быть понятым народом. Учеба в семинарии породила своеобразную риторику Сталина: построение статей и речей в катехизисной форме вопросов-ответов, привычной для имеющего преимущественно религиозное начальное образование народа. Во время многочисленных выступлений он сознательно использовал  многократное  повторение объяснений сложных проблем в чуть ли не примитивной форме, единственно доступной политически неграмотному населению. И его логика убеждала – и отдельных людей, и массы в целом.

И. Эренбург, у которого были все основания при жизни Сталина его опасаться, а после смерти попинать, все же признавал: «При Сталине наш народ превратил отсталую Россию в мощное современное государство, построил Магнитку и Кузнецк, рыл каналы, прокладывал дороги, разбил армии Гитлера, победившие всю Европу, учился, читал, духовно рос, совершил столько подвигов, что стал по праву героем XX века. Все это памятно любому советскому человеку, который жил и работал в то время» (80).

Ниспровергатель вождя  Никита Хрущев в мемуарах писал: «Я отдаю здесь должное Сталину. До самой своей смерти, когда он диктовал или что-нибудь формулировал, то делал это очень четко и ясно. Сталинские формулировки понятны, кратки, доходчивы. Это был у него большой дар, в этом заключалась его огромная сила, которую нельзя у него ни отнять, ни принизить» (81).

Сегодня сталинизм представляется лишь как обман и насилие, тогда как в своей основе он являлся творчеством и энтузиазмом многомиллионных масс людей, лишь организуемых в единый поток разнообразными методами, в том числе посредством обмана и насилия.

 

 

 

VIII.

 

           Меры, предпринимаемые правительством для возрождения величия России-СССР и прекращению левацких перегибов 1920-х годов, доброжелательно встречались интеллигенцией старой закалки. Даже сегодня либеральная до мозга костей М. Чудакова в своем обширном жизнеописании Булгакова вынуждена признать (правда, сделав это в “примечаниях”), что «Сталин был для него в этот момент (в 1936 году) воплощением российской государственности». Пишет она и о том, что именно слово, употребленное Сталиным в известном телефонном разговоре с Пастернаком о Мандельштаме (“мастер”), оказало влияние «на выбор именования главного героя романа и последующий выбор заглавия» (“Мастер и Маргарита”). Наконец, здесь же сказано (правда, уклончиво, не впрямую), что «прототипом» образа Воланда (в частности, в его отношениях с Мастером) был не кто иной, как Сталин (82).

И. Сталин не раз видел пьесу М. Булгакова «Дни Турбинных» в постановке МХАТа, и Булгаков пару раз наблюдал Сталина издали. Кроме того, Михаил Афанасьевич писал письма Сталину, разговаривал с ним по телефону.  Но обстоятельного личного знакомства у них не было. Так что попасть под многократно описанное в литературе личное обаяние вождя М. Булгаков не имел возможности – его выбор симпатий был осознанным. Фигура Сталина вызывает самое доброжелательное отношение писателя. Кроме написанной о молодости вождя пьесы «Батум», М. Булгаков планировал создать еще одну пьесу о современном Сталине и его окружении (типа «разоблаченного» к тому времени Г. Ягоды) – «Ласточкино гнездо».

Современники видели в Сталине личность, противостоящую троцкизму и оголтелому левому экстремизму. Естественно, заклятые революционеры, относились к нему с плохо скрываемым отвращением. Влиятельный чекист В. Кривицкий в книге мемуаров «Я был агентом Сталина» признавался: «Большинство в армии, включая лучших представителей комсостава, большинство комиссаров, 90% директоров заводов, 90% партийного аппарата, находились в большей или меньшей степени в оппозиции диктатуре Сталина». Для рядовых же сограждан его логика и относительная умеренность представлялась единственной защитой от повторения кровавых эксцессов Гражданской войны, и это тоже являлось составной частью публичного успеха Сталина, рождения культа его личности – победа над неуправляемой революционной стихией.

Толпа сама бессознательно награждает таинственной силой победоносного вождя, и Сталин это прекрасно понимал. Однажды, рассерженный очередной выходкой своего сына Василия, он рявкнул: «Ты думаешь, что ты – Сталин? Ты думаешь, что я – Сталин?»  Он показал на портрет: «Вот он – Сталин!». Его дочь Светлана Аллилуева в своих, весьма недоброжелательных по отношению к Иосифу Виссарионовичу, мемуарах все же признавала: «Отец не выносил вида толпы, рукоплескавшей ему и орущей «ура», – у него перекашивалось лицо от раздражения». И на следующей странице: «Отец, правда, особым демократизмом в жизни никогда не отличался, но богом  он себя не соображал» (83).

Сила Сталина  состояла не в нем самом, а в выстроенной им схеме убеждения, о чем мы уже сказали, и  управления. Сталин создал целую систему подбора руководящих кадров в партии и государстве. Однако было бы наивно представлять себе работу по формированию номенклатуры кадров  в образе усатого дядьки с парой помощников, роющихся в картотеке. Некоторые общие соображения об этой системе Сталин впервые изложил еще на XII съезде партии в 1923 году, представляя делегатам организационный отчет ЦК: «Необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять директивы, могущие принять эти директивы как свои родные, и умеющие их проводить в жизнь. В противном случае политика теряет смысл, превращается в маханье руками», – говорил Сталин (84).

Основная идея состояла, таким образом, в том, чтобы на ответственные политические посты в стране посадить дисциплинированных  исполнителей директив. Возьмем, для примера, судьбу ближайшего многолетнего соратника Сталина –  В. Молотова.  Ленин называл усидчивого бюрократа Молотова «каменной жопой», его терпеть не мог темпераментный дружок Сталина С.Орджоникидзе, а он пережил Ленина  и импульсивного Серго,  пересидел репрессии и оставался  рядом со Сталиным почти до самой его смерти. Потому что был нужен.  В стране, где революционное правосознание постепенно заменяется бюрократическим документооборотом, необходимы четкие исполнители приказов руководства. А попробуй еще найти дисциплинированных людей в раскачанной революцией крестьянской стране! Нормально функционирующее государство – это отчетность и подотчетность, чего упорно не желали  понять вчерашние революционеры.

Необходимо особо обратить внимание и на то, что в нашем обществе (в целом и в отдельных коллективах, в первую очередь иерархических) главной ценностью до сих пор является «личная преданность». Грубо говоря, насколько подчиненные заглядывают в  рот начальству, настолько и начальственный  рот вступает с ними в диалог.  В личной преданности реализуется активность индивидов и именно от силы авторитета зависит готовность индивидов подчиняться. Авторитет «отключает» критический контроль у подчиненного индивида.  А для успеха этой методики, пояснял сам Сталин, «необходимо каждого работника изучить по косточкам», необходимо «знать работников, уметь схватывать их достоинства и недостатки» (85). Умное манипулирование человеком может пробудить поразительную работоспособность и  исполнительность. К.  Чуковский: «Такими фанатиками работы и пользуется Советская власть. Их гнут, им мешают, им на каждом шагу ставят палки, но они вопреки всему отдают свою шкуру работе» (86). Вспомним тщательно прописанный Ильфом и Петровым образ энтузиаста старгородского трамвая  инженера Треухова.

Отличившихся Сталин щедро награждал – должностями, званиями, улучшением жилищных условий. Последнее, пожалуй, являлось самой главной  наградой от государства, поскольку в 1920-е — 1930-е годы страну, как сказано выше, терзал страшнейший жилищный кризис. Помните: «Маргарита Николаевна со своим мужем вдвоем занимали весь верх прекрасного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата… Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной  квартире…. Все пять комнат в верхнем  этаже особняка, вся эта  квартира, которой в Москве позавидовали бы десятки тысяч людей, в полном ее распоряжении…»

Нельзя, конечно же, воспринимать художественное произведение, как дословное описание реальных событий, но наблюдения за жизнью  советской элиты автора романа безусловно верны. А уж совсем приближенным к власти выделялись и государственные дачи, откуда пошло особое  значение загородного дома в советской табели о рангах. Ожесточенное обсуждение дачной проблемы литераторами мы находим в 5 главе «Мастера и Маргариты». Дача точно соответствовала должности ее временного владельца: чем выше начальник, тем лучше месторасположение дачи, сам дом и участок. Хотя уюта гнездышка не  предполагалось – имущество ведь государственное. Казенное убранство государственных дач 1920-х — 1930-х годов являло разностильную мебель, завезенную из особняков еще царского времени. Буфеты в столовых поражали пышностью стиля барокко или ампира, в кабинетах – письменные столы на лапах, чернильные приборы невиданной красоты. На всей мебели, на покрывалах и скатертях, на люстрах – латунные, серовато поблескивающие бирки с номерами – знаки казенного добра. Они ежедневно напоминали жильцам дачи и о временности их проживания там. И, кстати, вплоть до семидесятых годов существовало неписаное правило – тот, кому полагалась государственная дача, не должен был обзаводиться собственной. Первым правило нарушил Л. Брежнев, семья которого обзавелась загородным домом.

Борьба  за  государственную власть и доступ к материальным благам, предоставляемых ею, в  условиях Советского Союза приобретали чудовищную остроту, поскольку исключительно государство распределяло блага, и только посвященные могли воспользоваться ими в полной мере. «Социалистическая собственность — это собственность класса номенклатуры», – утверждал исследователь данного вопроса М. Восленский (87). Вопрос не в личной принадлежности благ высшему чиновничеству. Здесь мы наблюдаем любопытный эффект совладения государственными благами, и не путайте его с частной собственностью. В таком совладении нет ничего удивительного. Если форма коллективного владения восторжествовала даже в насквозь индивидуалистическом буржуазном обществе (скажем, в виде различных акционерных обществ) то номенклатура с ее проповедью спайки и коллективизма, естественно, должна была прийти именно к такой форме. Родился, своего рода, огромный кооператив или артель по монопольному распределению народных богатств.

Однако надо помнить, борьба за власть определялась не только и не сколько меркантильными интересами. Речь в диспутах противоборствующих группировок коммунистов шла о стратегии развития государства на десятилетия вперед, и ставки в этой  борьбе часто измерялись жизнями игроков. А блага… они – так, прилагались к победе, как орден Ленина к звезде Героя СССР.

Постепенно идея Троцкого о мировой революции, то есть, по сути, всемирной интеграции, в жесткой внутрипартийной борьбе уступила сталинской концепции построение социализма  в отдельно взятой стране. Троцкий был выслан – сначала из столицы, а потом и из страны. Накануне высылки с ним встречался карикатурист Б. Ефимов, родной брат М. Кольцова: «Я подумал, что вряд ли тут время и место высказывать побежденному и высылаемому Троцкому, что Кольцов «примкнул к термидорианцам» не из страха и угодничества, а потому что, как и большинство членов партии, считал, что так называемая генеральная линия Сталина разумнее и нужнее для страны, чем его, Троцкого, «перманентная революция» (88). Опять «термидорианцы», а значит – и «якобинцы». И кто из них для истории более ценен?

Борьба между троцкизмом и сталинизмом, которой характеризовались все двадцатые годы, завершилась грандиозными репрессиями тридцатых годов, в которых погибла значительная часть политической элиты страны.  В 1934 году в СССР начитывалось 2 809 786 членов и кандидатов в члены ВКП(б) (последние к 1939 году должны были стать членами). В 1939 году – всего 1 588 852 члена партии, то есть на 1 220 934 меньше, чем можно было ожидать (89).

Когда мы говорим об истории партии, – рассуждает далее В. Кожинов, – необходимо осознавать, что вообще-то смена “правящего слоя” в периоды существенных исторических сдвигов – дело совершенно естественное и типичное. Уместно сопоставить с этой точки зрения 1934 — 1938 годы с другим пятилетием больших перемен – хрущевскими 1956 — 1960 годами. В ЦК ВКП(б), избранном на XVIII съезде (в марте 1939), только около 20 процентов составляли те члены и кандидаты в члены, которые были в прежнем, – избранном за пять лет до того, в 1934 году, – ЦК, и этот факт часто расценивается как выражение беспримерной “чистки”; однако ведь и в ЦК, избранном на XXII съезде, в 1961 году, также лишь немногим более 20 процентов составляли те, кто были членами (и кандидатами) ЦК до 1956 года!

Разумеется, мне, – продолжает В. Кожинов, – напомнят, что в 1930-х годах “чистка” завершалась чаще всего отправлением на казнь, а в 1950-х (кроме Берии) – всего-навсего на пенсию… Однако объясняется это – конечно, чудовищное – “различие” вовсе не тем, что Хрущев-де был менее “кровожаден”, чем Сталин. Есть всецело достоверные сведения о предельной беспощадности Хрущева и в 1937 году, когда он был “первым секретарем” в Москве, и в 1938-м, когда он занимал тот же пост на Украине.  Вопрос в физическом устранении той самой революционной элиты, которая пришла в 1917 — 1921 годах к власти, и осуществляла эту власть непреклонно и вполне кровожадно.

Итак, с середины 30-х годов партия – это воплощение революционного духа – подвергается настоящему разгрому, и верховная власть перетекает в государство, постепенно приобретавшее «традиционные» качества. Собственно, этот процесс мы и называем «термидором». 10 марта 1939 года Сталин уже публично мог заявить, что в «пролетарском государстве могут «сохраниться некоторые функции старого государства». То есть государство не только не «отмирает», но и сохраняет определенную преемственность. Раньше о том и помыслить было невозможно.

В такой уникальной обстановке росло второе и третье поколение советской политической элиты. Зигзаги внутрипартийной борьбы, страх брать на  себя  ответственность, опасность быть раздавленным планомерно воспитывали поколение за поколением советских бюрократов. Модное слово «номенклатура» всего лишь характеризует высокопоставленную бюрократию, сначала все силы бросившую на то, что бы элементарно выжить в той кровавой бане, которую устроил для них Сталин.  Взросла целая поросль совслужащих, привычно пригибающих  голову, спасаясь от громов и молний, обрушивающихся с политического Олимпа, минимизирующих  инициативу, которая, как известно, наказуема, защищающихся сверху  и  снизу валами бумажных инструкций и справок, будь-то даже  справка о пребывании на  великом балу  у сатаны в качестве перевозочного средства. «Нет документа, нет и человека», – как говаривал Коровьев. К.Чуковский отмечал: «Интересно, что у большинства служащих, выполняющих все предписания партии и голосующих «за», есть ясное понимание, что они служат неправде, – но – привыкли притворяться, мошенничать с совестью. Двурушники – привычные» (460).

Грозные вожди со временем ушли в небытие, и главную роль в государстве стали играть эти – бессловесные.

IX.

После разгрома революционной партии, большевистского «термидора» и общегосударственной мобилизации  на борьбу с гитлеровской Германией Сталин окончательно переносит управление страной в государственные структуры. После своего осеннего отпуска 1945 года Сталин предпринял неординарный шаг по переименованию народных комиссариатов в министерства, как это было до Октябрьской революции. Обосновывая новшество, вождь говорил на мартовском (1946 г.) Пленуме ЦК ВКП(б): «Народный комиссар или вообще комиссар – отражает период неустоявшегося строя, период гражданской войны, период революционной ломки и пр. Этот период прошел. Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит… Уместно перейти от названия — народный комиссар к названию министр. Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Пугается народ. Бог его знает, кто выше, кругом комиссары, а тут министр, народ поймет. В этом отношении это целесообразно» (90).

Что касательно самой партии, то в 1946 году разработана и утверждена номенклатура должностей ЦК ВКП(б), то есть список должностей, которые назначали и  курировали партийные органы. Если верить официальной «Истории КПСС», таким образом «в работу с руководящими кадрами вносились плановость, систематическое изучение и проверка их деловых качеств, обеспечивалось создание резерва для выдвижения и строгий порядок в назначении и освобождении номенклатурных работников. Расширялась номенклатура должностей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, горкомов и райкомов» (91). Но, по сути, речь шла о полном слиянии партии и государства под контролем сталинского аппарата и ликвидации остатков  партийного самоуправления, особенно на местах. Любое номенклатурное назначение становилось делом государственной важности.

Впоследствии Хрущев с возмущением говорил о «второстепенной роли партии» в послевоенной властной иерархии, когда практически вся работа партийных комитетов сводилась к поддержке и проведению в жизнь распоряжений Совмина и министерств. Фактически Никита Сергеевич выступал за единоуправство партии, возврат к революционным 1920-м годам, но его время еще не пришло.

Одним из проявлений последовательного огосударствления стала широко внедрявшая форменная одежда.  В послевоенные годы мундиры начали носить чиновники более 20 ведомств и министерств. В их числе министерства финансов и заготовок, геологии и нефтяной промышленности, черной и цветной металлургии, электростанций и связи, главные управления геодезии и картографии, гражданского воздушного флота, горного надзора, таможенной  службы и многие другие. Государственная структура, созданная при Сталине, как бы окончательно утверждалась, оттесняя партию на второй план. Можно также предположить, что введение форменной одежды было также призвано скрыть нищету победоносного, но наполовину разрушенного государства.

Однако именно «бездушная» махина государства вызывала тогда глухое, но нараставшее недовольство активной части населения – особенно тех людей, которые либо помнили сами, либо восприняли из книг, кинофильмов, рассказов старших представление о революционной атмосфере и бурлящей жизни партии в 1920-х и начале 1930-х годов. Э. Рязанов: «Это был период, когда вся страна одевалась по желанию безумного генералиссимуса в форменную одежду. Вслед за армией, работниками КГБ и МВД мундиры начали носить железнодорожники, дипломаты, юристы, горняки, ученые» (92). Отмена части обязательных мундиров в послесталинские годы представлял собой многозначительную акцию – фраза «сбросить ненавистный мундир» издавна является символом приобретения долгожданной личной свободы.

Кроме видимых глазу изменений в государственном устройстве, Сталин начал кропотливую работу по выстраиванию баланса сил между набравшей силу за  время войны «ленинградской  группировкой» и дуэтом Маленкова — Берии.  Сейчас мы подробно остановимся на этой внутрипартийной интриге, поскольку именно она породила на свет один из самых впечатляющих документов во взаимоотношениях сталинского государства и интеллигенции – постановление ЦК «О журналах “Звезда” и “Ленинград”» и доклад члена Политбюро Жданова на эту тему. Показательный пример сложной партийной      борьбы в последние годы жизни Сталина и ее влияния на пропагандистские кампании, многие которых прямо или косвенно задевали интересы интеллигенции, а также положили начало полному разладу между ней и советским государством.

Делегировав Л. Берии огромные полномочия по созданию советской атомной бомбы, Сталин снял его с поста министра НКВД – всевластие других вождь допустить не мог. Кроме того, он наносит подготовленный удар по ближайшему компаньону Лаврентия Павловича – Маленкову. Для его отставки с должности секретаря ЦК было использовано т. н. «дело авиаторов», касающееся выпуска предприятиями наркомата авиационной промышленности СССР самолетов со значительными дефектами. Но скорее тут следует говорить не о полной опале двух сталинских соратников, а об ограничении сферы влияния дуэта Берии — Маленкова.

Разумеется, Берия и Маленков всполошились. Их тревогу вызывало не только собственное пошатнувшееся положение, но и шаги Сталина по формированию нового центра власти, предпринятые в начале 1946 года. Речь идет о группе в составе Политбюро – выходцев из крупного региона страны г. Ленинграда, сплоченно вошедшей в руководство страны. В ленинградской когорте числились А. Жданов (ставший, по сути, вторым секретарем ЦК), председатель Госплана СССР Н. Вознесенский, А. Кузнецов (ставший в1946 г. секретарем ЦК и получивший в ЦК после временного падения Маленкова контроль над кадрами и органами безопасности), А. Косыгин (заместитель председателя Совета Министров СССР, избранный в1946 г. кандидатом в члены Политбюро).

Их неформальный глава А. Жданов стал практически первым заместителем Сталина в высшем руководстве, да и вдобавок родственником  – дочь вождя  Светлана, которую мы здесь часто цитируем, вышла замуж за сына Жданова – Юрия. Наряду со Сталиным Андрей Александрович он стал подписывать совместные постановления ЦК и Совета Министров. Круг его обязанностей охватывал внешнеполитические вопросы, идеологию, организационно-партийную работу, кадры и т. п. С ним согласовывались практически все решения, принимавшиеся Политбюро, Секретариатом и Оргбюро ЦК. В таком объеме полномочия имел лишь сам великий диктатор.

Маленков и Берия исподволь начали готовить контрнаступление, критикуя в прессе все «ленинградское», как упадочническое, а порою и контрреволюционное (напомним, что Ленинград был вотчиной оппозиционера Зиновьева, город, в  котором убили С. Кирова). Вождю на глаза попадались материалы, из которых  следовало, что «ленинградцы» лоббируют создание особой  коммунистической партии РСФСР и даже провозглашение Ленинграда столицей Российской  федерации. А. Жданов постоянно был вынужден оправдываться и быть святее папы римского, в смысле «коммунистичней» самого вождя. Верноподданность, в частности, проявлялась и в топтании «своей» ленинградской  интеллигенции, тех же А. Ахматовой и М. Зощенко, на которых в полной мере обрушились удары после постановления «О журналах “Звезда” и “Ленинград”».

Не являлась грязная партийная цидулька признаком борьбы тоталитаризма и писателей – плевать к тому времени деспотия на них хотела, но роль «красной тряпки», которой  можно было раздраконить вождя, они сыграли. Важны были не личности, а то, что они из Ленинграда, вотчины главного конкурента. И таких «красных тряпок» в хозяйстве главного идеолога страны товарища Жданова находчивый дуэт Маленков — Берия разбросал великое множество.  Попутно, разумеется, решая и актуальные идеологические вопросы, приструнивая «расшалившуюся» было во время войны интеллигенцию. Но стратегическая цель – обычная борьба за власть.

После внезапной смерти А. Жданова нарушился хрупкий баланс власти. По спешно инспирированному «Ленинградскому делу» почти все люди покойного фаворита и, соответственно, соперники Г. Маленкова и Л. Берия были осуждены и расстреляны. Косвенно это задело и А. Микояна: один из его сыновей женился на дочери А. Кузнецова, что опять-таки Маленкова и Берию полностью устраивало. Еще ранее сталинского доверия был лишен и В. Молотов, который допустил, по мнению вождя, несколько серьезных политических ошибок.

Но нечистая пара перестаралась – Сталин лишил своего доверия всю «четверку» ближайших к нему партийных вождей – Молотова, Маленкова, Берию и Микояна. Над высшим руководством страны нависла прямая угроза физической расправы. К. Симонов, присутствовавший на ХIХ съезде  партии, последнем съезде при жизни И. Сталина, на котором он разнес в прах Молотова и Микояна, детально описал свои впечатления: «Лица Молотова и Микояна были белыми и мертвыми. Такими же белыми и мертвыми эти лица остались тогда, когда Сталин кончил, вернулся, сел за стол, а они спустились один за одним на трибуну и пытались объяснить Сталину свои действия и поступки… Странное  чувство, запомнившееся мне тогда: они выступали, а мне казалось, что это не люди…, а  белые маски… какие-то совершенно непохожие, уже неживые» (93). Ужас, который наводил диктатор на своих  соратников, немало способствовал консолидации их действий в борьбе с Берией после смерти Сталина. Никто больше  не хотел  повторения массовых  репрессий, да и выборочных  тоже.

Версия о том, что уход Сталина в мир иной мог быть ускорен его ближайшими соратниками, напуганными возможными репрессиями против них, всегда была популярна – и в народа, и среди элиты. Хотя хорошо информированный генерал госбезопасности П. Судоплатов утверждал, что все сплетни о том, что Сталина убили люди Берия, голословны: «Без ведома Игнатьева и Маленкова получить выход на Сталина никто из сталинского окружения не мог. Это был старый, больной человек с прогрессирующей паранойей, но до своего последнего дня он оставался всесильным правителем» (94). Но со смертью Сталина, система сама собой пошатнулась сверху донизу так, словно она держалась им одним и теперь неминуемо должна распасться. Ф. Кормер: «Интеллигенция ликовала. Начиналась оттепель. Снова, в который раз, забыв, кто она и где она, интеллигенция верила, что за оттепелью недалеко уже весна и лето. Она снова не захотела трезво оценить ситуацию, приготовить себя к долгой и трудной борьбе, снова рассчитывая, что все произойдет само собой. Скорее всего, правда, она и не могла бы бороться. За тридцать с лишним лет она отвыкла работать, поглупела, была больше стадом, чем единством… Неудивительно, что в удел ей достались опять сначала надежды, а потом палки» (95).

Х.

«Оттепель» является ключевым понятием в советской мифологии, она прямая предшественница перестройки,  сотворенной руками шестидесятников. Судоплатов: «На следующий день после похорон (Сталина – К.К.) я понял, что началась другая эпоха. Секретарь Берия позвонил мне в шесть вечера и сообщил, что новый Хозяин покинул кабинет и приказал не ждать его возвращения. С этого момента я мог уходить с работы ежедневно в шесть вечера в отличие от тех лет, когда приходилось работать до двух или трех утра, пока Сталин сидел за рабочим столом в Кремле или у себя на даче» (96). События развивались стремительно – прекращение «дела врачей», миролюбивые заявления нового руководства на международной арене… Наконец, массовая амнистия 1953 года, которая сыграла роль пускового механизма неудержимого распада ГУЛАГа, а заодно открыла канал переноса специфически гулаговских и заведомо конфликтных практик в «большой социум».

По той амнистии из лагерей и колоний было освобождено 1 201 738 человек, что составило 53,8 процента общей численности заключенных на 1 апреля1953 года. Как следствие, было ликвидировано 104 лагеря и 1567 колоний и лагерных подразделений. К тому времени можно было совершенно определенно констатировать исчерпание сталинского «потенциала покорности». По мнению некоторых исследователей, восстания заключенных в Горном лагере в Норильске, в Речном лагере в Воркуте, в Степлаге, Унжлаге, Вятлаге, Кар-лаге и на других «островах Архипелага ГУЛАГ» привели большинство Президиума ЦК к пониманию того, что «прежними методами оно вряд ли сможет удержать страну в повиновении и сохранить режим в условиях тяжелого материального положения населения, низкого уровня жизни, острых продовольственного и жилищного кризисов» (97). Политическая система зашаталась. Власть столкнулась с предельным выражением общего кризиса сталинской системы и, не видя альтернативных решений, склонилась хотя бы к паллиативу – «оттепели». ГУЛАГ в том виде, как он сложился при Сталине, больше существовать не мог. Механизм совмещения пенитенциарной и производственной функций (узилище и «стройка коммунизма» в одном лице) окончательно разладился.

Но проблемы возникали не только в Гулаге – вопреки сложившемуся мнению отнюдь не он являлся движущей силой сталинской экономики – только несколько процентов ВВП  приходилось на подневольный труд. В целом вся система испытывала весьма серьезные трудности, особенно наглядные в сравнении с достижениями главного геополитического соперника, США. Так в 1953 году на душу населения в СССР приходилось зерна  почти в 2 раза, а мяса даже в 3 раза меньше, чем в США. По обеспечению посевных площадей тракторами США в 1953 году в 6 раз превосходили Советский Союз (и это при том, что 1953 году количество работников в сельском хозяйстве СССР было почти в два раза меньше, чем в 1928 году). На огромных площадях невозможно было увеличить производительность труда без кардинального роста технической оснащенности. Однако отставание в индустрии от США было еще более резким: по выплавке стали – в 4, по добычи нефти – в 8 раз.

Война сбила тот настрой, который определял вертикальный взлет экономики СССР в довоенные годы. При этом огромные средства  и усилия уходили на то, что бы  создать военный паритет с США, поскольку те не оставляли надежд получить окончательное военное доминирование над Советским Союзом. Да плюс огромные послевоенные потери – не будем забывать со дня окончания самой разрушительной в истории человечества Второй Мировой войны прошло всего семь лет.

Низкий уровень жизни увеличивал разочарование людей в социалистическом строе, а хронический дефицит рождал панические настроения. К. Чуковский дает живое описание паники на фоне слухов о грядущей денежной реформе в 1953 году: «Хотел получить пенсию и не мог: на Телеграфе тысяч пять народу в очередях к сберкассам. Закупают все – ковры, хомуты, горшки. В магазине роялей: «Что за черт, не дают трех роялей в одни руки!» Все серебро исчезло (твердая валюта!). Ни в метро, ни в трамваях, ни в магазинах не дают сдачи. Вообще столица охвачена безумием – как перед концом света. В «Националь» нельзя пробиться: толпы народу захватили столики – чтоб на свои обреченные к гибели деньги в последний раз напиться и наесться… Все магазины уже опустели совсем. Видели человека, закупившего штук восемь ночных горшков. Люди покупают велосипеды, даже не свинченные: колесо отдельно, руль отдельно. Ни о чем другом не говорят… Хорошо же верит народ своему правительству, если так сильно боится подвоха!» (98)

Государственный аппарат, интересы которого после смерти Сталина как бы воплощал Г. Маленков, заговорил о повышении уровня жизни населения с помощью  развития производства товаров группы «Б», продукции легкой промышленности. Г. Маленков, 8 августа 1953 на заседании Верховного совета СССР: «Теперь на базе  достигнутых успехов в развитии тяжелой промышленности у нас есть все условия для того, чтобы организовать крутой подъем производство предметов народного потребления».  Дискуссии шли весь период «междуцарствия». В конце концов, ратующий за повышение роли партии Первый секретарь ЦК КПСС Н. Хрущев 25 января 1955 на пленуме ЦК публично причислил Маленкова к «горе-теоретикам», которые «пытаются доказать, что на каком-то этапе социалистического строительства развитие тяжелой промышленности якобы перестает быть главной  задачей и что легкая промышленность может и должна опережать все другие отрасли…  Это отрыжка правого уклона» (99). И в его словах тоже ималась своя логика:  развитие тяжелой промышленности напрямую связано с оборонными нуждами страны,  а также механизацией сельского хозяйства, в котором нуждалась страна. Более необходимым для страны был признан хрущевский путь развития промышленности и через две недели Маленков будет снят и заменен Булганиным.

Поначалу Хрущеву достались ягодки из сталинских засевов. Технологический фундамент страны был заложен еще до 1953 года – в ходе индустриализации и по факту послевоенного восстановления народного хозяйства. Но и то, что воздвигнуто на этом прочном фундаменте, воистину грандиозно: 27 июня 1954 года – пуск первой в истории мира АЭС; 4 октября 1957 – запуск первого в мире спутника и спуск на воду  первого в мире атомного ледокола, 1 октября 1959 года первое прилунение межпланетной станции, 12  апреля 1961 года – первый человек в космосе.  С 1954 по 1964 производство электроэнергии увеличилось почти в 5 раз, добыча нефти – 3,5 раз,  выплавка стали – в 2 раза, производства цемента – в 3,2 раза и т. п. (100)

Но, как ни парадоксально, эти великолепные достижения мало отражались на уровне жизни рядового гражданина. Более того, при Хрущеве производство зерна на основных (не целинных) упало (в среднем) с 80,9 до 73,1 млн. тонн, а это, извините, вопрос хлеба насущного! И это, несмотря на весьма значительное увеличение поставок селу техники и удобрений. И здесь мы видим первопричины хрущевского краха – и никакая «оттепель» ему не помогла. К. Чуковский: «1 июля. (1962) Отовсюду мрачнейшие сведения об экономическом положении страны: 40 лет кричать, что страна идет к счастью – даже к блаженству – и привести ее к голоду; утверждать, что вступаешь в соревнование с капиталистич. странами, и провалиться на первом же туре – да так, что приходится прекратить всякое соревнование…» (101)

Пожалуй, наиболее важным достижением хрущевского десятилетия для рядовых граждан  можно считать грандиозную строительную программу, которая помогла миллионам семей обрести отдельное жилье. Но в прочем – новые гонения на церковь, ликвидация  подсобных хозяйств и, наконец, серьезные перебои с поставками продуктов питания после кукурузной кампании – все это породило народное озлобление. Другое дело, интеллигенция: оттепель, относительно либеральная культурная политика конца 1950-х — начала 1960-х годов, впервые приподнявшийся железный  занавес, разоблачение культа личности Сталина. Все вышеперечисленное до сих пор в образованных слоях населения считается основным достижением эпохи: «В душе моей остался светлый, даже святочный образ Никиты Сергеевича, он остался для меня царем-освободителем».  (А. Вознесенский) (102). За десталинизацию Хрущеву прощается все. Но был ли мальчик?

Как известно, первым этапом десталинизации общества многие считают падение Л. Берии. Дескать, он собирался захватить власть и установить репрессивный режим, подобный сталинскому. Потому для дела освобождения от сталинизма именно бывший шеф НКВД-МВД представлял наиболее серьезную опасность. Теперь установлено, что Берия не вступал ни в какие заговоры с целью захвата власти и свержения коллективного руководства. Для этого у него не было решающей поддержки в партийно-государственном аппарате. Предпринятые им инициативы показывали, что он хотел лишь усилить свое влияние в решении вопросов как внутренней, так и внешней политики.

«Старики» – Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович, лишенные Сталиным реальной власти в последние годы его правления, враждебно относились к молодому поколению руководителей, в том числе к Берии, пришедшим к власти в результате репрессий 1930 — 1940-х годов. Между этими двумя возрастными группами в марте — апреле 1953 года установилось зыбкое равновесие, но зато общественный престиж старших лидеров был выше, чем у Маленкова, Хрущева и Берия, которые в глазах народа являлись всего лишь прислужниками Сталина, а вовсе не любимыми вождями.

После  краха Берии, от которого хотели избавиться все,  в новой расстановке сил на первый план выдвинулся  организатор его смещения – Хрущев, опиравшийся на мощную поддержку партийного аппарата, к которому вспять перетекала власть из государственных структур, то есть, от Маленкова. Так, в мае 1953-го в верхний эшелон власти входил всего лишь один собственно партийный деятель, то есть Хрущев, остальные девять членов президиума числились высокопоставленными  государственными деятелями. А уже перед свержением Хрущева из одиннадцати верховных правителей семеро являлись чистейшими партаппаратчиками – в частности, Л. Брежнев, Ф. Козлов, Н. Подгорный, М. Суслов и сам Хрущев. Партия вновь взяла на себя функции  распорядителя и судьи общества. А кроме реанимированной партии, за  Хрущевым стояла и его личная гвардия – консолидированная сила второй по значению республики Советского Союза – Украины, которой он руководил многие годы и откуда постоянно пополнял свой кадровый ресурс. После Сталина и до Андропова, с 1953 по 1982 годы, в течение 28 лет характеризовался засильем в центре украинских представителей. Это к вопросу, насколько Украина якобы являлась колонией России.

Вчерашних сталинистов безжалостно чихвостили. Ю. Нагибин с содроганием описывает монолог одного из писателей-партийцев: «Вступайте, старик, в партию! Вы будете крепче чувствовать себя на ногах, чувствовать локоть товарищей. У нас умная и горячая организация. Вот мы исключили Толю Сурова. Я ему говорю: подлец ты, мать твою так, что же ты наделал? Выйди, покайся перед товарищами от всего сердца, а не читай по бумажке, подонок ты несчастный! Так хорошо, по-человечески ему сказал, а он вышел и стал по бумажке шпарить. Ну, мы его единогласно вышвырнули. Вступайте, старик, не пожалеете! А как хорошо было с Леней Коробовым, он на коленях ползал, просил не исключать. Я сказал: ты преступник, Леня, но пусть кто другой, не я, первым кинет в тебя камень. Он рыдал. Оставили, ограничились строгачом с последним предупреждением… Вступайте, обязательно вступайте, старик!… Вот скоро Мишу Бубеннова будем отдавать под суд. Знаете Мишу? Сибирячок, талант, но преступник. Скоро мы его исключим и под суд, настоящий, уголовный, туда ему и дорога. Вступайте, старик, в партию…» (103)

Для справки:  Анатолий Суров – дважды лауреат Сталинской премии, активист борьбы с «космополитами», Леонид Коробов, бывший военный корреспондент «Правды», автор книги о Сидоре Ковпаке;  Михаил Бубеннов, лауреат сталинской премии за роман «Белая береза», где  автор в духе культа личности изобразил Сталина.  После 1956 эта книга критиковалась как пример так называемой «теории бесконфликтности». «Мы, кто видел все это и в результате страдал от этого, – описывает это время генерал П. Судоплатов, – позже пришли к выводу, что сталинская партийная верхушка использовала «борьбу с космополитизмом», а хрущевская – с «последствиями культа личности» – только для того, чтобы убрать с дороги своих противников и оппонентов» (333).

Основным смыслом разоблачения культа личности являлась идея,  что сам-то строй безупречен, но отдельные товарищи извратили его суть. Непонимание закономерности происходивших явлений, желание низвести весть негатив злой воле нескольких человек, вроде Сталина, Ягоды, Ежова, Берии, на время помогло поддержать позитивный настрой в обществе, но не смогло устранить первопричины надвигавшегося кризиса советского строя. «Я считаю партию ответственной за  все то, что приписывают сейчас одному лишь Сталину», – подразумевая пороки всей системы, позже писала дочь Сталина Светлана Алиллуева (105).

Идейно-психологический кризис, который пережило общество в результате половинчатых разоблачений Сталина, насторожил коммунистических правителей. Они поняли, что полное развенчание мифа будет означать и полную потерю легитимности режима, обесценение всех его реальных и мнимых достижений. «Переоценка» роли и значения Сталина началась слишком быстро. Массовое сознание не выдержало, и даже привыкшие «колебаться вместе с генеральной линией» партийные функционеры растерялись. События в Тбилиси стали сигналом власти. Если идеологические устои режима и способны были выдержать разоблачение сталинских преступлений, то легитимность нового лидера страны – Хрущева – явно оказалась под вопросом. «Хрущев начал борьбу с мертвым и вышел из нее побежденным», – заметил У. Черчилль.

Потеря сакрального смысла построения нового общества, утрата ориентиров, пусть и спущенных приказом сверху, создала возможность разночтения как событий сегодняшнего, так и  вчерашнего дня. «Для преданных почитателей Вождя оскорбительным и невыносимым было не низвержение кумира, в этом еще можно было бы найти некое потустороннее величие, а простота и обыденность, с которыми оно совершилось. Сталин оказался простым смертным, но это означало, что теряла смысл вся мессианская проповедь мирового коммунизма. Жертвы становились бессмысленными, жестокость – неоправданной, жизнь – потраченной напрасно» (106). «Народный сталинизм» стал стихийным ответом людей на разрушение мифа, формой самопроизвольного поддержание в народных массах веры в строгого, но справедливого и победоносного царя. Это серьезно различалось с оценкой Сталина из  уст интеллигенции, видевшей в нем, прежде всего, кровавого тирана.

Система переставала работать. Попытки Хрущева мобилизовать народ на «новые исторические свершения» – «строительство коммунизма за 20 лет» (а «программа строительства коммунизма» была принята одновременно с новой атакой Хрущева на Сталина в1961 г.) уже не были ни мифом, ни великой утопией – они были обычным обманом, который народ, «живущий повседневностью», многозначительно проигнорировал.

ХI.

Коммунизм и его партия стали терять свои идеологические позиции с изменением в 1950-х годах шкалы общественных ценностей. Энтузиазм решения всемирно-исторических задач сменился обыденными проблемами маленького человека. Шесть соток приусадебного участка, личная библиотека, маленький «Москвич», отдых у моря и, новое – шанс увидеть внешний мир – вот что стало горизонтом тех, чьи отцы на горизонте видели исчезновение эксплуатации и социальное равенство. И, в отличие от достижения Всемирного Счастья, при определенных усилиях все цели «маленького человека» были реальными. Железобетонная система покрывалась трещинами и поддавалась. С. Аверинцев: «Моя немецкая знакомая с 60-х гг., руссистка и теолог, резюмировала свой опыт одной из первых поездок в Советский Союз в изумленной фразе: «У вас везде стена – но в стене всегда есть дыра!» (107)

В те же годы начался стремительный рост числа членов КПСС. Если раньше даже для того,  чтобы стать пионером или комсомольцем приходилось преодолевать кандидатский стаж, требовались определенные заслуги, то почти автоматическая массовая запись в партийные и предпартийные структуры нивелировали саму идею партии как авангарда общества. Сталинская концепция некоего ордена меченосцев, избранных, которых к тому же порою и жестко вычищали, сменилась членством в компартии как обычным символом номенклатурного набора, вроде продуктового пайка.  Железный кулак обратился в  расслабленную пятерню.

Номенклатура, опомнившись от инфекции страха первых послесталинских лет, стала лихорадочно разворовывать страну, забыв в азарте всякое приличие и даже осторожность. «Никита Хрущев громко ругался матом у себя в кабинете, читая совершенно секретные сводки о делах своих приближенных. Валютная выручка от нефтяного экспорта за два года пропала бесследно. Но нефть – это капля в море… Новые показания арестованных привели к самоубийству первых секретарей Рязанского, Кемеровского и Ростовского обкомов партии. Работники прокуратуры вытряхивают из личных сейфов, замурованных в стены особняков, пачки долларов, золотые слитки, россыпи алмазов, чековые книжки крупнейших банков мира, иностранные паспорта» (108). Начиналась ждущая своего исследователя эпоха накопления капитала при социализме. А вместе с тем и сложная политическая борьба за легализацию этих капиталов.

Цепь грандиозных побед СССР в космосе, научных  прорывов, залеченные, наконец, фронтовые раны внушили власть имущим убежденность, что все, в общем и целом, идет совершенно правильно. После снятия Хрущева нет оснований проектировать и осуществлять сколько-нибудь широкие и глубокие преобразования бытия и сознания страны.  В дружеской беседе приемник неугомонного Никиты Л. Брежнев говорил своему премьеру А. Косыгину: «При Сталине люди боялись репрессий, при Хрущеве – реорганизаций и  перестановок.. народ не был уверен в  завтрашнем  дне… Советский народ должен получить в дальнейшем спокойную жизнь для дальнейшей работы» (109). Но пробудившейся интеллигенции этого уже было мало. Она требовала либеральных свобод. И, что важно, у нее появились сочувствующие во власти – вчерашние одноклассники, сделавшие партийную карьеру, интеллектуалы-аналитики, и – самое главное – та коррумпированная часть номенклатуры, особенно в национальных республиках, которая считала советский строй для себя уже неактуальным.

Те, кто еще вчера благодарил за избавление от репрессий, даже стали покушаться на основную функцию социалистического строя, обязательный труд. И сам обязательный труд стал восприниматься не иначе, как каторга, избавление от обязательного труда – как свобода. При социализме такая свобода концептуально невозможна, а в буржуазном обществе – да. Восхитительное чувство свободы от обязанностей по отношению к социуму описывает Ерофеев как  воплощение земного рая: «Мы им туда раз в месяц посылали соцобязательства, а они нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственным травматизмом. Или так: по случаю славного столетия добьемся того, чтобы каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении. А уж, какой там травматизм и заведения, если мы за сикой белого света не видим, и нас всего пятеро! О, свобода и равенство!». Автор знал, о чем писал. Его друг В. Аксенов вспоминал о В. Ерофееве:  «Веничка, он ведь никогда никого в жизни материально не обеспечивал, не поддерживал, жил только для себя»(110). Но чему здесь умиляться?

Напряженный труд стал для элиты (в том числе и интеллектуальной) и ее отпрысков своего рода символом былых лишений, сталинского прошлого, а ничегонеделание  –  признаком свободы, эмиграунда или просто умением хорошо устраиваться. Очень скоро народная безнаказанность породила вопиющую бесхозяйственность. Государственное – значит, ничье. Э. Рязанов: «Лидер (Брежнев) говорил острые, резонные, справедливые слова, сочиненные ему референтами, журналистами и писателями.  Их цитировали потом в выступлениях, статьях другие журналисты и писатели, ими клялись, их при водили телекомментаторы, повторяли лидеры рангом поменьше,  но ничего при этом не делалось…» (111) Движение вперед все больше сопровождалось пустопорожним сотрясанием воздуха и перекладыванием бумаг.  Один из крупнейших советских ученых и организаторов науки В. Трапезников, обследовав работу обычного министерства, установил, что объем ненужной информации, распространяемый этим министерством, составляет 90%.

Страной давно уже правил разросшийся до непомерности аппарат – так называемое среднее руководящее звено. По сути, партия выродилась в кучку решающих аппаратчиков и подчиненное им аморфное большинство. То, что в партийном новоязе назвалась коллегиальным руководством, означало правление во многом уже потомственного клана профессиональных партийных бюрократов. И то, что противоречило интересам секретарей обкомов и райкомов, министров и их замов, председателей исполкомов и генералов, руководителей профсоюзов и комсомола (того самого номенклатурного списка, утвержденного в 1946 году) никогда не претворялось в жизнь, а  бесследно таяло, сходило на  нет, исчезало.

Главное в номенклатуре – власть. Не собственность, а власть. Буржуазия – класс имущий, а потому господствующий. Номенклатура – класс господствующий, а потому имущий. Капиталистические магнаты ни с кем не поделятся своими богатствами, но повседневное осуществление власти они охотно уступают профессиональным политикам. «Номенклатурные чины – сами профессиональные политики… Заведующий сектором ЦК спокойно относится к тому, что академик или видный писатель имеет больше денег и имущества, чем он сам, но никогда не позволит, чтобы тот ослушался его приказа» (112).

Сидящий за начальственным столом коллективный Прохор Петрович – добрейшей души человек,  но  нервный. Помните такого персонажа? «Нервозный  человек, работает как  вол…  “Вы чего,  говорит, без доклада влезаете?..” А  тот, подумайте только,  отвечает: “Ничем  вы  не заняты…”  А? Ну, тут уж, конечно, терпение Прохора Петровича лопнуло, и  он вскричал: “Да что ж это такое? Вывести его вон, черти б меня взяли!”» И брали таких петровичей (и петровн) компетентные органы без счету при Сталине, брали за милую душу. Супруга «всесоюзного старосты» М. Калинина присвоила себе соболью шубу убитой императрицы, а супруга В. Молотова взяла венчальную корону Екатерины II для подарка жене американского посла, и что же – обе сели. А мужья прикусили языки надолго. Ибо профессиональная номенклатура, эти наследственные руководители понимают только язык страха. Как только страх попускает хищника, он пускается в грабеж.

Страх, и то недолго, сдерживает даже  такую мелкую рыбешку, как Никанор  Босой:

– Строго  преследуется, – тихо-претихо  прошептал  председатель и оглянулся.

– А где же  свидетели? – шепнул в  другое  ухо  Коровьев, –  я вас спрашиваю, где они?

И соблазн для домоуправа, мы знаем, оказался слишком велик. Так здесь описываются суровые  сталинские времена. А если мы говорим об акулах и в другие времена?!

И вот наступила долгожданная «свобода» от свирепого сталинизма. Воровство государственных средств начало успешно сходить с рук множеству людей, окончательно разлагая партийную  верхушку и отравляя жизнь страны. Расхищение даже  ставилось на промышленный поток: например, в1970 годувыявилось, что в транзисторах рижского завода ВЭФ не хватало по одному диоду: каждый стоит 32 копеек, притом, что в год завод выпускал 132 тысячи радиоприемников. По одному камешку не додавали в часы «Чайка» и «Полет» мастера Московского первого часового завода. Камешек стоит всего 42 копеек, а часов выпускалось в год 750 тыс. штук (113).

Или другие камешки – знаменитые якутские алмазы. Просто детективная история, начавшаяся с того, что заместитель председателя Совета министров  Якутской АССР  С. Платонов пожелал лично доложить Ю. Андропову положение в алмазодобывающей промышленности, сводные цифры ежегодной добычи необработанных алмазов и их таинственного исчезновения.    Через два дня он был убит на охоте выстрелом в  упор. Убийство взял на себя Первый секретарь  Якутского горкома  партии  Соломов. Суд  признал  Соломова  невменяемым и направил в «психушку»,  откуда тот вышел через два месяца и был направлен завотделом в Магаданский  обком партии.

В ходе расследования выяснилось, что истинным убийцей бдительного Платонова был ответственный работник ЦК КПСС, в честь которого местное партийное начальство и устроило охоту. Платонов, как попутно выяснилось, на эту вообще охоту не собирался, но был вызван на нее приказом  Первого  секретаря обкома  КПСС  Якутии Чиряева. Ответственный  работник  ЦК  КПСС преспокойно вернулся в Москву.

Андропов полностью сенил охрану ПНО «Якуталмаз» и назначил директором по режиму генерала Васильева. 21  января 1981 года генерал Васильев был убит. В  кабинете Васильева  произвели  обыск и изъяли секретные материалы о воровстве алмазов, приготовленные для  отправки в Москву…

Последовала вереница убийств, самоубийств, таинственных падений в лестничные проемы, но Андропов так и не узнал, куда уплывают алмазы. Наступала эпоха могущественной теневой экономики, тесно связанной с власть предержащими. А там и до прямых личных контактов с уголовным миром рукой подать.

Учитывая мощную «ротацию» заключенных в лагерях и колониях (600 — 700 тысяч человек в год), и систематический «обмен» населением между ГУЛАГом и «большим социумом», и высокую степень организации уголовных заключенных, можно предположить, что «хулиганская война» во второй половине 1950-х — начале 1960-х годов стала некой формой планомерного давления на пошатнувшуюся центральную власть. Можно предположить, что одним из факторов стабилизации и стала негласно данная национальным элитам и серьезным уголовным элементам  возможность обогащаться, в частности, с помощью развития теневой экономической деятельности. Естественно, этот процесс не мог происходить без ведома, а то и прямого соучастия власти в центре. Процесс шел по нарастающей и в конце 1970-х принял прямо-таки фантасмагорический  характер – особенно в национальных республиках.

В   большинстве  союзных  республик  все  партийные  и  государственные должности свободно покупались  и продавались за наличные деньги. В частности, в Азербайджане должность районного прокурора  стоила 30 тысяч рублей, должность начальника  районного отделения милиции –  50 тысяч  рублей.  Должности можно было купить у  секретаря  райкома,  просто внеся деньги наличными. Должность директора колхоза (хотя и считалась номинально выборной) стоила  80 тысяч рублей, ибо считалась должностью номенклатуры райкома, открывающей широкие возможности в дальнейшем продвижении по номенклатурной лестнице. Должность самого секретаря райкома  стоила много дороже – 200 тысяч рублей,  второго секретаря  – 100   тысяч.   Деньги платились секретарям ЦК Компартии Азербайджана, так как это уже были должности номенклатуры ЦК. В ЦК продавали почти все государственные посты и не только государственные. Пост директора театра стоил 30 тысяч рублей, директора НИИ – 50 тысяч,  звание академика – 50  тысяч.

Очень  высокой  по стоимости, равной стоимости поста секретаря райкома, была должность ректора любого вуза в республике – 200 тысяч рублей. Однако эти деньги очень быстро окупались, поскольку за зачисление, скажем, в Институт иностранных языков взималась плата в 10 000  рублей, в Бакинский Университет – 20 тысяч, в Мединститут – 30 тысяч, в Институт  народного хозяйства – 35 тысяч рублей (по ценам 1970 года) (114). В  роли продавцов должностей  выступали секретари местного ЦК  и члены бюро ЦК, беря  плату, в  основном, драгоценностями и валютой, также отчисляя процент в Москву. Партаппарат поделил республику на сферы  своего  влияния, почти  полностью восстановив порядки феодального вассалитета. Похожая ситуация сложилась и других республиках Закавказья и Средней Азии.

Но хватит о развращенных партийных бонзах, примем версию о преступных одиночках (хотя их сотни тысяч), но ведь распадались моральные ценности всего народа. Дефицит товаров в разных уголках Советского Союза вовлекал миллионы добропорядочных людей в круговерть перекупки, волей или неволей делая их в глазах государства спекулянтами, то есть преступниками. Перекупкой вынуждено занимались все – от инженеров до музыкантов. «Дубленки были страшным дефицитом, а тут заходим в магазин (во Владивостоке) – висят монгольские дубленки… Накупили дубленок. А до этого мы были почти месяц на Сахалине и затоварились рыбой и японскими товарами. (Из Петропавловска-Камчатского) мы отправили к себе на родину, в Минск, около ста пятидесяти штук (дубленок)» (115). Разумеется, музыканты всесоюзно известного ансамбля «Песняры», солиста которых Л. Борткевича я цитирую, везли дубленки не для того, чтобы наполнить ими минские прилавки.

Слова о высоких идеалах строителей коммунизма превратились в архаичный ритуал на фоне все ускорявшейся карусели добычи «дефицита» – от модных вещей в столицах до вареной колбасы в Поволжье. Попытку пришедшего на смену Брежневу Ю. Андропова навести порядок в окончательно распоясавшейся сфере торговли комментирует в своих дневниках писатель Ю. Нагибин: «1 декабря1983 г. Расстрелян директор крупнейшего Елисеевского магазина. Директор Смоленского гастронома застрелился сам. Еще трое выдающихся московских гастрономических директоров арестованы… Вообще, за торговлю взялись крепко. Но если подымать ее таким образом, то надо расстрелять всех, без исключения, директоров, завмагов, даже овощников из пустых смрадных палаток, потому что все воруют. Не забыть и пивников, почти официально разбавляющих пиво. И, разумеется, всех работников общественного питания. Если же распространить этот метод лечения общества на другие сферы, то надо казнить врачей, в первую голову хирургов, получающих в лапу за любую операцию, ректоров университетов и директоров институтов, а также членов приемочных комиссий – без взятки к высшему образованию не пробьешься, прикончить надо работников ГАИ, авторемонтщиков, таксистов, театральных, вокзальных и аэропортовских кассирш, многих издательских работников, закройщиков ателье, жэковских слесарей и водопроводчиков, всю сферу обслуживания. Если же кончать не только тех, кто берет взятки, но и тех, кто их дает, то надо ликвидировать все население страны» (116).

Неправда, когда рассуждают о прежних честных временах. Страна была психологически готова к постперестроечному воровству, не ожидали только что ограбят каждого из нас. «Что-то непривлекателен этот новый виток нашего бытия, – продолжает Нагибин свои наблюдения. – Он не сулит даже обманчивых надежд; недаром, вопреки обычной доверчивости советских людей к приходу новых руководителей, не возникло ни одного доброго слуха. Все ждут только зажима, роста цен, обнищания, репрессий. Никто не верит, что поезд, идущий под откос, можно вернуть на рельсы. Странно, но я ждал чего-то разумного, конструктивного, верил в серьезность попытки восстановить утраченное достоинство страны и народа. Слабые следы такой попытки проглядывают в угрюмо-робкой деятельности нового главы. Но он не того масштаба человек. Ему бы опереться на те созидательные силы, которые еще сохранились в народе, на интеллигенцию, на гласность (выделено мной – К. К.), но он исповедует древнее благочестие: опираться надо лишь на силу подавления. Это дело гиблое» (117).

Обратите внимание, уже прозвучало слово «гласность», призывы опереться на  интеллигенцию. Как в воду глядел Юрий Маркович. Буквально через пяток лет под восторженные клики интеллигенции, на которую вдруг «обопрутся», гласность восторжествует и страна развалится. Но предупреждавшие о том «противники перестройки» до сих пор считаются людьми никчемными и реакционными. В перестроечном «Огоньке», популярнейший в то время публицист А. Нуйкин вполне исчерпывающе перечислил тех, кого либеральная интеллигенция той эпохи  причисляла к своим оппонентам,  можно даже сказать, врагам. Я имею ввиду его нашумевшее «Открытое письмо ко всем бюрократам, взяточникам, военно-промышленным ястребам, дельцам теневой экономики, мафиози и прочим захребетникам Советского Союза». Автор со всей силой своего публицистического таланта обвиняет вышеперечисленных персонажей во всех бедах СССР. Увы, но сегодня, с той же неугасимой яростью, можно обличать тех же персонажей (кроме, пожалуй, пресловутых «ястребов» – от советской военной  промышленности мало что осталось). Не осталось Советского Союза, а у власти все те же. Почему? Не это ли наглядный урок краха наших лучших надежд.

Партия разложилась изнутри, когда бездумно наращивала массовость, вытравливала все критически мыслящее из своих рядов, наплодила конформистов, которые считали наиважнейшими задачи личного обогащения. Высокопоставленные партийцы (номенклатура), не будучи идеалистами, всегда будут пытаться скорректировать курс в выгодном для себя направлении. Это вопрос не идеологии, а личного комфорта. И уже ради комфорта (власти) приспосабливают идеологию, маскируя ее некими «реформами». На этом этапе манипуляторы активно используют интеллигенцию, которая часто вслепую, опираясь на генетический набор своих стереотипов, готова восславить все якобы «прогрессивное».

Социолог Конрад Беккер, развивая тему «Культурная интеллигенция и социальный контроль», проливает свет на то,  как эйфория преобразований, веры  в  светлое будущее можно преобразовать во вполне реальные властные механизмы: «С помощью восторженности создается ложное ощущение интимности, эксплуатируется потребность принадлежать кому-то, в то время как через давление окружающих и близких снижаются возможности сопротивления. С утверждением определенного образа жизни, отрицающим любые другие ценности и убеждения, сочетается поощрение слепого согласия. С помощью сложной, не поддающейся описанию доктрины, достигается фактическое отрицание логики…» (118) Нашу восторженность и доверчивость попросту использовали. Помнится, популярная во время перестройки экономист Л. Пияшева доказывала, что демонтаж социализма и либерализация цен приведет к их повышению лишь в два-три раза, не больше: «Если все цены на все мясо сделать свободными, то оно будет стоить, я полагаю, 4 — 5 руб. за кг, но появится на всех прилавках и во всех районах. Масло будет стоить также рублей 5, яйца – не выше полутора. Молоко будет парным, без химии, во всех молочных, в течение дня и по полтиннику» – и так далее по всему спектру товаров. Причем, когда она это писала, специалистам был уже известен расчет Государственного комитета по ценам СССР, сбывшийся с точностью до рубля – он предсказывал первый же скачок цен на продукты в среднем в 45 раз (119). Но мы слушали симпатичную нам Л. Пияшеву.

Это отключение от рациональных критериев стало в среде интеллигенции общим явлением. Так, в общем, интеллигенция поддержала удушение колхозов как якобы неэффективной формы производства. «И ей не показалось странным: в1992 г. правительство Гайдара купило у российского села 21 млн. т зерна по 12 тыс. руб. (около 10 долл.) за тонну, а у западных фермеров 24,3 млн. т по 100 долл. за тонну. Почему же “неэффективен” хозяин, поставляющий тебе товар в десять раз дешевле “эффективного”? То же с молоком. Себестоимость его в колхозах была 330 руб. за тонну, а у фермеров США 331 долл. – при фантастических дотациях на фуражное зерно, 8,8 млрд. Долл. в год (136 долл. на каждую тонну молока)» (120). Но мы продолжаем ругать коммунистов и созданные ими  колхозы.

Мы больше верим пропаганде, чем собственному здравому смыслу. «Атрофия чувств, достигаемая через злоупотребления языком, пропаганда, нарко-информация, а также уничтожение индивидуальных мнений посредством повторения однообразных заклинаний и фраз, установление зависимостей – от видов спорта, игр и телешоу, управляемых неясными правилами, – все это входит в состав широких методик социальной стилизации…» (121) Заклинания, вернее, обезболивающие мантры, давно известны: рынок, реформы и, что самое нелепое, «демократия», власть народа.

Украина до сих пор не достигла уровня промышленного производства 1990 года, хотя прошло уже более 20 лет. Продолжительность жизни, качество образования и здоровья упали,  население страны  уменьшилось почти на десять миллионов, но большинство уверено, что эти годы квазинезависимости страна развивалась. Повторение бессмысленных, хотя и  красиво звучащих заклинаний, вера в скорое светлое будущее, наступающее, если воспользоваться еще одним чудодейственным рецептом,  готовность врать и  подличать, если этого требуют собственные меркантильные интересы, а  потом со святым выражением лица выдавать весь этот винегрет за заботу о народе… Откуда все это у нашей интеллигенции – и в поражающих воображение масштабах?

Все очень просто – интеллигенция искренне радеет за народ, она понимает интересы народа лучше, чем народ, и она сделает ему хорошо, даже, если ради «прогресса»  народом придется пожертвовать. А за подходящей  для такого случая партией дело не станет.

Только не надо потом удивлять удивляться, что очередная партия использовала нас для достижения своих меркантильных целей.

---