К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 12

 12. Любить по-советски

 

I.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о том, как разошлись общественное мнение и реальная жизнь. Эту повесть мы сейчас и пишем. Но хочется отвлечься, поговорить о чем-то светлом и добром, что всегда давало человеку силы жить;  да без чего невозможна и сама жизнь: о любви. Правда, сейчас любовь связана с такими сложностями! Уже и мужчины любят мужчин, и женщины женщин, а то люди животных, гм…, любят. За мной, читатель! Да не отрежут наш гнусный язык.

Секс вовлечен – в качестве центрального и неизменного элемента – в величайшее деяние и одно из самых впечатляющих чудес культуры: магическое превращение смертности в бессмертие, преходящего – в вечное, мимолетного – в нетленное. Загадка этого неподвластного логике чуда пропитывает каждый сексуальный акт: общность двух смертных существ оборачивается рождением бессмертия… Разумеется, мы говорим о классическом варианте любви.

И если говорить о человеческой любви, то переживет она и нас, и государственные системы, но именно взгляд образованных слоев общества на любовь дает нам то поэтическое восприятие чувства, которое достойно цивилизации и всемирной культуры. И поскольку на протяжении многих веков именно мужчины создавали большинство дошедших до нас культурных ценностей, их сексуальное влечение к противоположному полу, поиски лучших подходов и нужных слов оказывают облагораживающее действие на все новые поколения людей. Все эти «уступи девушке место», «третий тост за дам» и «женщины и  дети – первыми в шлюпку», по сути, предоставление прав слабому, нуждающемуся в защите существу. Но когда речь начинает идти о принципиально новой социальной системе, революционеры подвергают сомнению все устоявшиеся догмы,  в том числе, о месте женщины в семейных отношениях.

Ничего плохого в равноправии нет – дело в глобальности суждений радикалов о равноправии. Нужно понимать, что наше представление о дореволюционном времени, как об эпохе пуританской, категорически не соответствует действительности. Речь даже не о дворянских проделках с крепостными девушками, гусарских приключениях с провинциальными дамами, купеческих загулах в нумерах и прочих Сонечках Мармеладовых. Все само собой разумеется. Деликатнейший Антон Чехов – и тот в одном из писем, помеченных 1883 годом, писал, что каждую понравившуюся ему девицу удается «тарарахнуть» (1). Или, например, поэтесса Марина Цветаева, влюбившаяся в поэтессу и переводчицу Софью Парнок. Причем, любовь происходила на глазах у мужа – Сергея Эфрона. Так что было всё!

Согласно Н. Бердяеву, в душе русского народа остался сильный природный элемент, связанный с необъятностью русской земли, с безграничностью русской равнины. У русских «природа», стихийная сила, сильнее, чем у западных людей, сформированных латинской культурой. Безудержность русских страстей давно стала притчей во языцех – стереотипом, и даже элементом  мировой культуры. Страсть интеллигенции ко всему «прогрессивному», помноженная на традиционные условия крестьянского быта основной массы народа,  дали поразительные, а где-то и непредсказуемые результаты. Принятое с Запада подхватывается, доводится до абсурда и последующего такого же гротескного отрицания. Однако надо разделять литературно-картинные страсти  образованных слоев общества, и любовь как чувство обычных, вменяемых людей.

К началу ХХ века сама культура урбанизированной Европы стала эротической, наслаждение для состоятельных классов было поставлено на индустриальный поток. А тут еще и технические достижения – многотысячные тиражи откровенных фотографий и порнографические кинофильмы, которые, по сути, ничем не уступали современным видеоспариваниям. Хотя, а чем они могли поступиться? Модерновый эротизм по европейской моде охотно подхватывали и отечественные образованные классы. В интеллигентских кругах царило свободомыслие, вполне коррелировавшееся  со всплеском чувственности в эпоху «серебряного века» русской литературы.  Сексуальная революция еще не наступила, но ситуация была уже революционной.

Далее Первая Мировая война, задействовавшая в боевых действиях миллионы мужчин, заставила правительства практически всех воевавших стран привлечь к обороне страны женщин – и в военную медицину, и в промышленное производство, и, собственно, в боевые части. Все это содействовало массовой эмансипации и половой свободе. Женщины индустриального общества были готовы к своей новой роли в социуме, более того – активно поддерживали тех, кто требовал перемен.

Февральская революция в России захлебнулась, потому что перемен потребовали стразу  все и немедленно, и женский вопрос в их числе был далеко не последним. Уже 19 марта 1917 года в Петрограде состоялась 40-тысячная демонстрация женщин под лозунгами «Свободная женщина в свободной России!», «Без участия женщин избирательное право не всеобщее!», «Место женщины в Учредительном собрании!». Вскоре они – одними из первых в мире – получили избирательное право, которое было закреплено и пришедшими к власти большевиками, провозгласившими полное равноправие полов. Для сравнения: женщины  стали полноправными участниками выборов только в 1944 году, а в Швейцарии вообще в 1971 году. А тогда, весной 1917 года, французский посол, «цивилизованный европеец» Морис Палеолог с патриархальным ужасом наблюдал за бесконечными демонстрациями «евреев, мусульман, буддистов, рабочих, работниц, учителей и учительниц, молодых подмастерьев, сирот, глухонемых, акушерок. Была даже манифестация проституток» (2). Крах привычного порядка пугал старого дипломата.

Можно сказать, тотальная эмансипация в масштабах всего мира началась с того момента, как в Советской России предоставили женщинам равные с мужчинами избирательные права – плотину прорвало. Женщины Европы, ссылаясь на русский опыт, обоснованно требовали для себя аналогичных прав в своих вроде бы более «развитых и демократических» странах. Вскоре после русской революции последовали реформы избирательной системы в Германии, Англии и т.д.

Нет ничего удивительного, что, наряду с ломкой экономической системы, социалисты всех мастей считали своей важнейшей задачей и реформирование института семьи – основы традиционного общества. Естественно, признаком настоящей революционерки стало вольнодумство в вопросах пола. В нашумевшей книге влиятельной большевички А. Коллонтай «Любовь пчел трудовых» такие человеческие ценности, как любовь, брак, супружеская верность, семья, объявлялись устаревшими «буржуазными предрассудками». Человеческое общество, по  мысли автора, уподоблялось огромному пчелиному улью, в котором размножение происходит стихийно, неуправляемо, по случайному хотению.  Книга имела шумный успех и оказала немалое влияние на формирующуюся классовую мораль 1920-х годов. Сама А. Коллонтай охотно следовала собственным рекомендациям. Близкие отношения Коллонтай с революционным матросом Дыбенко были широко известны и даже послужили сюжетом для довольно озорной карикатуры в одной из петроградских газет революционной поры. Карикатура называлась «Междуведомственные трения», а изображена была на ней… двуспальная кровать, возле которой рядышком на коврике стояли грубые матросские сапоги и изящные дамские туфли.

У другой знаменитой революционерки – Ларисы Рейснер – почти одновременно в любовниках ходили такие разные люди как писатель-романтик А. Грин и кровавый нарком Л. Троцкий. Да и сам лидер революции В. Ленин земную любовь ценил, влюблялся не раз, а о романе вождя мирового пролетариата с И. Арманд до сих пор ходят легенды. Но и здесь и не без ложки дегтя. Его соратник В. Молотов предполагал у Ленина наследственный сифилис, который, в конце концов, и свел его в могилу (4). Жить и любить с такими проблемами вождю, скорее всего, было не просто – большая часть из тех, кто имеет в себе наследственный сифилис, становится потом эпилептиками, преступниками, пьяницами и пр. Но это догадки В. Молотова (как и Б. Ефимова) об одном человеке, а нас интересуют тенденции.

Большевики, активно опираясь на идеологическую помощь интеллигенции, активно вовлекали обычных женщин в политическую жизнь: эмансипация считалась одной из тех прогрессивных целей, которые подразумевали полное освобождение человека. Мелочь, но характерная, в Ленинграде было издано специальное  распоряжение об отмене обращения «барышня»  при вызове для телефонного соединения. «Отжившее» слово заменили  обращением «товарищ» или «гражданка». Нарушившим постановление телефонистки отказывали в соединении. Невольно вспоминается фильм  (и пьеса) «Убить дракона», где обращение  к девушке – «барышня» – так смягчает ее сердце, что она влюбляется в главного героя – Ланселота. Что-то в этом слове чувствуется,  ежели ему уделяется столь большое внимание.

Однако нужно учитывать, что мораль прозападно настроенной интеллигенции ничего общего не имела с крестьянской моралью, моралью традиционной. Патриархальную семью, согласно новым веяниям, следовало немедленно реформировать, придать ее существованию общественно-социальный, классовый смысл. «Половая жизнь для создания здорового революционно-классового потомства, для правильного, боевого использования всего энергетического богатства человека, для революционно-целесообразной организации его радостей, для боевого формирования внутриклассовых отношений – вот подход пролетариата к половому вопросу», – так рассуждали революционные теоретики (5). Но одно дело марать бумагу в кабинетах, другое – жить семейной жизнью, со всеми ее сложностями, компромиссами, тем более в условиях непростого быта первых послереволюционных лет.

И здесь пролегла еще одна трещина между новой элитой и основной массой народа. Образ жизни семьи «ответработника» и простой крестьянской женщины различались диаметрально. С точки зрения рядовых сельских и городских жителей, чья жизнь представляла из себя непрерывный тяжелый труд и постоянную борьбу за существование, праздность женщин, состоявших при новых руководителях, была чем-то сродни вызову крестьянской морали и здравому смыслу: «наши провинциальные партответственники, кроме жены, т. е. декретной, большинство из них имеет еще любочек, клавочек, сарочек, преимущественно из среды мещанско-интеллигенско-аристократической, так же чего-то стоющих. А дальше, хотя медленно, но неуклонно, прогрессирует  между партийцами кумовство, свойство, знакомство с крупными, хотя и подчиненными спецами…» (6). В письме жалобщиков точно подмечено слияние коммунистической верхушки со старой интеллигенцией.

Не обращая внимание на сомневающихся, один из видных идеологов нового режима, классический интеллигент-большевик А. Луначарский пророчил, что семейная жизнь при социализме претерпит очень большие изменения: «Можно сказать, что в социалистическом городе семья старого типа окажется совершенно отмененной. Разумеется, будет по этому поводу и шипение относительно «свободы любви», «разврата» и т. д. Но мы пройдем мимо всего этого шипения, помня те великие заветы социалистических учителей о новых свободных формах отношений между полами, которые неразрывно связаны с социализмом» (7). Сами вожди также  во многом придерживались новых взглядов на брак и институт семьи. Например, А. Микоян за 42 года жизни со своей супругой брак так и не зарегистрировал, и подобных примеров имелось множество.

Порою, сексуальная революция принимала порою самые радикальные формы. Фурор произвело в свое время общественное движение «Долой стыд», исповедовавшее идеи, близкие к современному нудизму. М. Булгаков: «На днях в Москве появились совершенно голые люди (мужчины и женщины) с повязками через плечо «Долой стыд». Влезали в трамвай. Трамвай останавливали, публика возмущалась» (8). Актриса Л. Смирнова: «Я помню, как в трамвай на Мясницкой (я была тогда маленькой девочкой) сели два голых человека, мужчина и женщина… По трамваю пронесся вопль изумления. А у пришельцев через плечо были натянуты ленты с надписью «Долой стыд». Так и ехали» (9). Дело столицей не ограничивалось. Киевлянин В. Бережков:  «Крещатик был тогда наиболее популярным местом гуляний, встреч, свиданий. Там выставляли свои картины художники-футуристы, распевали под гармошку веселые частушки самодеятельные эстрадники, смешили прохожих уличные клоуны и фокусники. И еще одно зрелище привлекало сюда публику: время от времени здесь появлялась молодая пара, совершенно нагая, – только узенькая ленточка через плечо с надписью «Долой стыд» (10). За много тысяч лет человечество так и не придумало ничего интересней раздевания.

Городская молодежь, как в силу физиологических причин, так и ввиду слома предыдущей системы ценностей, сексуальную перестройку общества охотно поддержала. Статистика 1923 года весьма показательна: в добрачное интимные отношения вступали 47% молодых питерских рабочих и 63% работниц (11). Женщины в СССР стали значительно раскованней, но в  сексуальной эмансипации 1920-х годов наличествовало все же больше идеологической принципиальности, чем половой распущенности, и она парадоксально уживалась с патриархальными пуританскими взглядами в духе ХIХ века. Что позволило вскоре сравнительно легко вернуться сталинскому показному целомудрию.

II.

В двадцатые годы наблюдался также небывалый всплеск проституции. В 1922 году в  одном Питере насчитывалось 32 тысячи проституток, при общем количестве женщин в городе около полумиллиона. То есть, ориентировочно, каждая 15-я зарабатывала на жизнь своим телом. Студенты некоторых студенческих общежитий почти официально приглашали к себе женщин легкого поведения и передавали их из одной комнаты в другую на коллективное содержание. В некоторых анкетах по изучению половой жизни прямо спрашивалось: «Удовлетворяете ли вы свои половые потребности с коммунисткой, проституткой или беспартийной?» (12) Явление было общеизвестно, о нем писали статьи и даже стихи. В очередной строфе стихотворения Маяковского  «Дом Герцена (только в полночном освещении)» читаем:

Шепчет дева,

губки крася,

юбок выставя ажур:

«Ну, поедем…

что ты, Вася!

Вот те крест –

не заражу…»

Вряд ли в стихотворении речь идет о внезапно вспыхнувшей страсти или инфицировании свежими идеями…

Громадный рост проституции был связан, конечно, не с революционной эмансипацией, а с последствиями Гражданской войны. Одно из тяжелейших наследий, которое получила Cоветская власть – сиротство. Согласно некоторым оценкам, с 1914 по 1921 годы Россия потеряла около 16 миллионов человек, вследствие чего распалось множество семей, и возникла массовая беспризорность. Неудивительно, что десятки тысяч девочек оказались на панели, становясь не только разносчиками венерических болезней, но и стандартов асоциального поведения – тело в обмен на материальные блага становится почти нормой. Государство, как могло, пыталось решить эту проблему в рамках общей борьбы с беспризорностью. В частности, жена знаменитого А. Макаренко руководила специальным приютом для девочек-проституток на 400 человек.

Ужасно, что ситуация с проституцией для наших женщин была почти безвыходной – лишенные средств к жизни, потерявшие в битвах и эпидемиях защитников и кормильцев, тысячи русских женщин  выходили на панель не только в Совдепии, но и в эмиграции.  «Я видел…  видел в притонах Стамбула сотни русских проституток…» – свидетельствует И. Эренбург (14).  Собравшаяся идти на панель отчаявшаяся Серафима Корзухина из булгаковского «Бега» отнюдь не исключение. Аналогичную картину видим и в Берлине, и  в пресловутом Париже, и везде, куда явилась наша интеллигенция, вышвырнутая из своего отечества столь желанной ей революцией.

Как мы уже сказали, предоставленная революцией свобода, помноженная на трудности новой жизни, заставляла многих и на Родине рассматривать свое тело как товар в обмен на товар. И уже не ради простого выживания. Очерк Н. Погодина в «Огоньке» (17.04.28 г.) «Я живу недалеко…»: «Весь смысл жизни для них в дорогом наряде. Им нужно иметь всегда модные боты и модную шляпу, хорошие духи, настоящий заграничный кармин, заграничные чулки, модную шаль, модные туфли, красную сумку, складную серебряную пудреницу фирмы Коти, им нужно посещать институт красоты, блеклые ресницы превращать в жгуче-черные, массировать лица, завиваться у парикмахера… Но муж получает только триста рублей… Они медленно идут от витрины к витрине, они идут из пролета в пролет с лицами благопристойными, строгими, гордыми. И вдруг кто-то из них, проходя мимо вас, скажет:

– Я живу недалеко…

Она будет вынимать зеркальце из светлой сумочки, она невзначай пойдет рядом с вами:

– Тридцать рублей.

Тридцать рублей – это две коробки пудры Коти, тридцать рублей – это три пары настоящих заграничных чулок, модная шляпка…» «Некоторые женщины, – остроумно подметил И. Ильф, – возбуждаются даже от галстука». И если революционный экстремизм в семейных отношениях и массовую проституцию удалось, в общем, побороть, то вот это осталось в стране навсегда.

Это не проституция из-за голода, ради куска хлеба, но нечто глубинное: желание нравиться, быть модной, а значит – и желанной порою, любой ценой. Женщина – это врожденное. Может, это – вне революций? Еще А. Ахматова, вспоминая о дореволюционном Киеве, говорила: «Город вульгарных женщин. Там ведь много было богачей и сахарозаводчиков. Они тысячи бросали на последние моды, они и их жены… Мои семипудовая кузина, ожидая примерки нового платья в приемной у знаменитого портного Швейцера, целовала образ Николая-угодника: «Сделай, чтобы хорошо сидело» (17).  И что изменилось за сто лет? Бывал я в том Киеве, красивый город, но беда – населен киевлянами…

После революции, раскрепощаясь, женщины не только дерзко меняли стиль жизни, но и сам фасон платья. Многие охотно примеряли на себя мужскую одежку: брюки, комбинезоны, шорты. Среди них были, естественно, и рядовые физкультурницы и знаменитости, на манер женщин-летчиц. Находились и писательницы, вроде писательницы Ванды Василевской – дамы весьма крупной, носившей полувоенную форму, кавалерийские галифе и высокие сапоги.

Но, все же, большинство женщин оставалось женщинами, и в условиях товарного голода упорно добивались своего права модно одеваться. Попытки пойти навстречу пожеланиям прекрасного пола властями неохотно, но все же предпринимались – донимали собственные жены. А. Микоян: «Нарком легкой промышленности тогда был Любимов, старый большевик, уважаемый человек. Но него шли жалобы, что он мало обращает внимание на развитие парфюмерной промышленности и на мыловарение. Сталин узнал об этой из беседы с Полиной Семеновной Жемчужиной, женой Молотова… Жемчужина говорила, что парфюмерия – это перспективная область, прибыльная и очень нужная  народу. У них имеется много заводов по производству туалетного и хозяйственного мыла и всей косметики и парфюмерии. Но они не могут развернуть производство, потому что наркомат не дает жиров; эфирных масел для духов и туалетного мыла также не хватает; нет упаковочных материалов… Был создан в Наркомате Главпарфюмер, начальником которого была назначена Жемчужина… Отрасль развилась настолько, что я мог поставить перед ней задачу, чтобы советские духи не уступали по качеству парижским. Тогда в целом она эту задачу почти что выполнила: производство духов стало на современном уровне, лучшие наши духи получили признание» (17). Я в этом плохо разбираюсь, но могу проиллюстрировать данный тезис тем, что моя родная бабушка, Нина Ивановна, до последних своих дней пользовалась только отечественными духами родом из тридцатых годов «Красная Москва», предпочитая их всем французским ароматам.

Но забота о том, чтобы женщина оставалась женщиной и вне индустриального строительства, была, увы, весьма эпизодична. Провал гендерной политики Сталина, вернее, ее отсутствие, особенно проявился  во время Великой Отечественной войны. Об этом не принято  говорить, но ведь многие тысячи оставшихся в оккупации советских женщин увидели свое счастье в другом, «цивилизованном» к себе отношении со стороны, страшно подумать, завоевателей и насильников. А. Довженко гневно писал в своем дневнике: «…сожительство девчат, молодых женщин с немцами. Массовые женитьбы, словом, массовые проявления обыкновеннейшей юридической измены Родине являются одним из наиболее разительных фактов нашей действительности… Это – отсутствие гражданского достоинства, гордости и национальной опрятности… это наша дорогая расплата за никчемное воспитание молодежи, за хамское оскорбление и воспитание девушки, за пренебрежение женской природой, за неуважение к ней, за грубость, отсутствие вкуса, мод, элегантности, хороших манер и за отсутствие множества того, что сделало наших женщин и девчат, их жизнь скучной и бесцветной» (18). Л. Смирнова: «Хозяйка (в селе) рассказывала мне, что во время оккупации у нее  жил немец и у них был роман. Я, конечно, говорю:

– Но как же так, ведь это наш враг, фашист.

А она отвечает:

– Да он такой ласковый, он мне кофие в постель подавал.

Думаю, наши русские мужчины вряд ли прославятся своей элегантностью и нежностью»  (19). Вот это, откровенно говоря, и вводит в ступор: миллионы убитых, в том числе женщин и  детей, а тут «кофие»… Да и рассказчица, кажется, забыла, сколько грубых мужиков погибло,  чтобы «элегантные» эсэсовцы в форме от Хьюго Босса не царили на нашей земле!

Разумеется, на оставшихся в оккупации смотрели косо: «В классе вновь прибывшие объявляли оставшимся при немцах  бойкот… Я  стала бояться людей,  которые смотрели на меня  с  презрением и пускали вслед: “Овчарочка”, – вспоминала Л. Гурченко. – И только, когда на экранах пошли фильмы и хроника, в которых были показаны ужасы, казни и расправы немцев на оккупированных территориях, эта “болезнь” постепенно стала проходить, уходить в прошлое» (20). Не прошла – пребывание в оккупации на долгие годы Советской власти стало клеймом, особенно при выезде за границу.

Ладно, в конце концов, можно полюбить и врага. Тут мы Шекспира не превзойдем. Но ведь борьба женщин за право оставаться женщинами привела к тому, что целые поколения дам допускали мысль о том, что можно легко отдаться даже не за деньги (здесь можно сослаться на голод), а просто за понравившуюся вожделенную импортную вещичку. К такому умозаключению их подталкивало постоянно-равнодушное отношение власти к их естественному желанию быть нарядной и модной. Ю. Нагибин: «22 июля1974 г. Танцплощадка – средоточие отдыха молодежи – была настоящим бардаком. Сюда приезжали из Москвы седовласые любители продажной любви на собственных машинах. Поскольку кругом шныряло множество комсомольских стукачей, сговор происходил молча. Приглашенную на танец слегка ошаривали рукой, и если под платьем не обнаруживалось ни лифчика, ни трусов, ее сразу вели к машине. Зеленоград вписан в девственный лес, так что далеко ехать было не надо. Всё удовольствие стоило десятку… Беда усугубляется тем, что неподалеку находится школа повышения квалификации комсостава дружественных армий. Карманы этих блистательных воинов набиты бесшовными дамскими чулками, духами и прочей парфюмерией из валютных магазинов, а перед этим не может устоять ни одно женское сердце» (21). Такие взрастят патриотов страны!

Стеклянные бусы – в разнообразных модификациях – и доныне определяют подход некоторой части дам в их взаимоотношениях с мужчинами. Сравните рассказ Нагибина с цитируемым ранее очерком Погодина из 1920-х годов. Если ничего не меняется десятилетиями, то к системе возникают вопросы. И не только у женщин.

III.

Но хватит об откровенных и скрытых формах проституции – этого, в конце концов, хватает и сегодня. Вернемся в двадцатые годы, когда все было впервые и вновь, а общество еще пыталось нащупать новые и нестандартные подходы к самым интимным сторонам жизни человека вне буржуазных норм торговли телом. И эти опыты представляют существенный  интерес.

Активное сексуальное просвещение (которое позже при Сталине свернули) было оказывало заметное влияние на размывание ценностей патриархальной крестьянской семьи. Но молодежь была в восторге. В 1924 году корреспондент «Красной газеты» рассказывает о ходе диспута  «Половая жизнь молодежи»: «Толпившейся у касс массе учащихся удалось прорвать контроль и, хлынув в зал, занять там все места, облепить все коридоры и стену. В зале собрались 1500 человек, в то время, как нормальная вместимость 800. Во время давки у входа перед диспутом была смята одна студентка, которая была в бессознательном состоянии отправлена домой» (22). Ну что ж, любовь требует жертв.

Иной раз борьба за новые отношения принимала просто драматический оборот. Не будем забывать, что эмансипация происходила, в том  числе, и на территориях распространения ислама, а он сопротивлялся эмансипации куда более яростно. Например, в 1927 году в международный женский день участницы многолюдного женского митинга в одном из городов Средней Азии демонстративно срывали с себя  паранджи и бросали их в огромный  костер. Это театрализованное действие стало потрясением для верующих и повлекло трагические последствия: немало первых представительниц движения были убито, другие изнасилованы или избиты (23).

Наглядным примером нового подхода к взаимоотношениям полов стала нашумевшая в свое время работа «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата» – свод этических норм, опубликованный в брошюре «Революция и молодёжь» (издательство Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова, ). Автор – , разработчик-теоретик новой науки – , которая тогда в СССР находилась на пике своего развития. В школах шло активное внедрение практик , комплектации классов, организации школьного режима и т. п.

Что же гласили новые «заповеди»:

– «Если то или иное половое проявление содействует обособлению человека от класса, уменьшает остроту его научной (т. е. материалистической) пытливости, лишает его части производственно-творческой работоспособности, необходимой классу, понижает его боевые качества, долой его… Пролетариат заменяет хаос организацией в области экономики, элементы планомерной целесообразной организации внесет он и в современный половой хаос…»

– «Основной половой приманкой должны быть основные классовые достоинства, и только на них будет в дальнейшем создаваться половой союз. Они же определят собою и классовое понимание красоты, здоровья: недаром не только понятие красоты, но и понятие физиологической нормы подвергаются сейчас такой страстной научной дискуссии…»

– «…в ревности основным ее содержанием является элемент грубого собственничества: “Никому не хочу ее (его) уступить”, что уже совершенно недопустимо с пролетарски-классовой точки зрения… Если уход от меня моего полового партнера связан с усилением его классовой мощи, если он (она) заменил (а) меня другим объектом, в классовом смысле более ценным, каким же антиклассовым, позорным становится в таких условиях мой ревнивый протест. Вопрос иной: трудно мне самому судить, кто лучше: я или заменивший(ая) меня. Но апеллируй тогда к товарищескому, классовому мнению и стойко примирись, если оценка произошла не в твою пользу. Если же тебя заменили худшим(ей), у тебя остается право бороться за отвоевание, за возвращение ушедшего(ей) или, в случае неудачи, презирать его (ее) как человека, невыдержанного с классовой точки зрения. Но это ведь не ревность…»

– «…не лучше ли, “ускромнив”, “усерив”, “повыхолостив” разбухшую сексуальность соответствующими твердыми воздействиями (классовый противополовой насос, революционная сублимация), выжать, отсосать из него обратно ценности, похищенные им у организма, у класса? Советские условия этому как раз максимально содействуют (это точно – К. К.)  Сколько нового – непосредственного, не увлажненного половым вожделением, яркого, героического, коллективистического, боевого классового устремления получит тогда заново человек! Сколько острой научной исследовательской, материалистической любознательности, не прикованной больше к одним лишь половым органам, получит тогда человек! Неужели эти радости менее радостны, чем половая радость?» (24). Ну, и тому подобное.

Погодите хохотать, пугаться и списывать все на Советскую власть. Вот и ныне Э. Лимонов взывает к своим сторонникам: «На улицы следует выходить не с плакатами «Фабрики – рабочим!» «Землю – крестьянам!», а с плакатами «Сексуальную комфортность – всем гражданам!» и «Да здравствует промискуитет!» (25). Логический финал для каждого левого интеллигента –  толпою в  койку. Может, там затаилась сермяжная правда жизни? Или все же в социальных проблемах?

Проблемы трансформации сексуальной энергии в революционную радикальных левых интересовали всегда. Скажем, в начале 1970-х годов в Китае вышла книга, посвященная сексуальным проблемам молодежи. И в ней, в частотности, перечисляются отрицательные последствия мастурбации: бессонница, общее ослабление организма, «ослабление революционной энергии». А среди мер борьбы с мастурбацией, наряду с китайской гимнастикой и акупунктурой,  видное место занимает «глубокое изучение трудов Маркса, Энгельса и Мао Цзэдуна» (26). А мы это проходили значительно раньше: «…переключите избыток своей энергии на выполнение какого-нибудь трудового процесса. Пилите дрова, например. Теперь есть такое течение…» – компетентно советует влюбленному Бендеру случайная попутчица. «Остап пообещал переключиться и, хотя не представлял себе, как он заменит Зосю пилкой дров, все же почувствовал большое облегчение. Они вернулись в вагон с таинственным видом и потом  несколько раз выходили в коридор пошептаться о неразделенной любви и о новых течениях в этой области…» Об одном из них – правоверно-коммунистическом мы уже рассказали. Теперь вспомним о неформальных, то есть более жизненных.

Как раз ко времени любовных терзаний Остапа, то есть в конце 1920-х — начале 1930-х годов, вошли в моду так называемые молодежные «вечерки». Суть развлечения: собирается 15 — 20 парней и девушек. Девушки – с подведенными глазами, с накрашенными губками, на ногах шелковые желтые чулки, ребята  - в рубашках и галстуках, брюки дудочкой. После танцев – игры с поцелуями. Парень выбирает девушку и идет с ней в темную комнату, где целует ее и тискает. Игра эта называется «звезды считать». «Вечерки» нередко заканчиваются драками и поножовщиной из-за обиды и ревности. О, вечные ошибки молодости, о, вечная весна: «…ей так хотелось к памятнику Пушкина, где уже прогуливались молодые люди в пестреньких кепках,  брюках-дудочках, галстуках “собачья радость” и ботиночках “джимми”. Девушки, осыпанные  лиловой пудрой, циркулировали между храмом МСПО и кооперативом “Коммунар” (между б. Филипповым и б. Елисеевым). Девушки внятно ругались». Вот эти современники Бендера и Эллочки Людоедки, совершенно очевидные предки стиляг (включая брюки дудочкой). Ну, разве что фокстрот вместо рок-н-ролла. В фильме «Стиляги» отец одного из главных героев, крупный партийный чин, блистательно сыгранный О. Янковским, доказывает сыну-стиляге, что в молодости он был не менее «крутым», выплясывая фокстрот. Или шимми? Ну, в общем, что-то очень стильное…

И эксцентричные выходки золотой молодежи 1930-х ничуть не уступали по своей артистичности эпохе  оранжевых галстуков. В. Бережков: «Однажды по нашей цепочке разнеслась ужасная весть: Валя Кулакова внезапно скончалась от сердечного приступа. Нас приглашали прийти проститься. В назначенный час у подъезда собралась скорбная группа. Зязька с траурной повязкой на рукаве, стоя в дверях, просил подойти к балкону Валиной спальни.

– Такова была воля покойной, – пояснил он, едва сдерживая рыдания.

Мы послушно сгрудились на тротуаре, задрав головы. И вдруг дверь из спальни распахнулась, и на балконе появилась Валя, совершенно нагая, – только туфельки и черная шляпка с вуалью» (27). Действие происходит, заметим, не в безлюдной провинции, а в уже столичном  Киеве, на балконе одного из правительственных домов.

Ну, и попутная борьба за западный стиль жизни, так блистательно спародированный в образе Эллочки Людоедки. «По поводу возможного прототипа Эллочки Людоедки В. Ардов сообщает (письмо к А. З. Вулису): «Эллочка Людоедка написана с младшей сестры первой жены В. П. Катаева… В действительности ее звали Тамара. Эта была, как бы теперь сказали, особа «стиляжьего» плана» (28). Иначе говоря, персонаж вполне реальный. А стиль одежды часто подразумевает и внутреннее желание соответствовать высоким «мировым стандартам», где легкость половых отношений якобы признак «европейскости» и «цивилизованности». Так почему-то казалась нам из нашей берлоги.

Сексуальной революции 1920-х годов сопутствовала мировая мода первых послевоенных и послереволюционных лет, когда повсеместно в моду вошел спортивный стиль. Красота загорелого тела стремительно обнажила человеческие  фигуры. Хотя, и не всегда к тому приспособленные. М. Пришвин с комическим ужасом описывает распространение мини-юбок в середине 1920-х годов: «С тех пор, как мода пошла на совершенно короткие юбки, появилась на улице постоянно преследующая меня девушка в красном платье с голыми ногами, толстыми, кривыми ногами, что не знаешь, куда глаза отвести от этого ослепляющего бе­зобразия. Раньше я и не подозревал, что под юбками может скрываться такое множество безобразнейших ног» (29). И это задолго до повального увлечения мини-юбками в 1960-х, когда бдительная «Литературная газета» с  праведным отвращением клеймила носительниц мини-юбок:

И чтобы мода

Не позорила нас,

Надо эту импортную моду

Ликвидировать, как класс (30).

А мода, как видим, еще оттуда – из революционных 1920-х годов. Никакого импорта. И как могли же литературные бабушки и дедушки ругать своих внучек за то, что они одели юбки эпохи их молодости?! Наверное, могли, ибо знали финал Первой Сексуальной революции; знали в кого вырождались знойные девчонки с первых советских стометровок. Знали на собственном опыте, как миллионы женщин, увлеченных идеей кажущейся сексуальной свободы, жестоко настрадались от болезней, абортов и свинского отношения мужчин.

IV.

Сексуальная революция в городах при традиционном морализаторстве патриархальной  деревни – вот особенность интимной жизни 1920-х годов. Раскованность «передового» человека означала открытость новым веяниям, новой культуре, просвещенность, которая исходила из пролетарского революционного города. Разумеется, и в деревне наличествовали некие элементы свободной половой жизни, благо люди с детства росли на природе и в тесном общении друг с другом, но они не носили характер обязательной доктрины, моды и публично не обсуждались.

В 1929 году в Советской Украине был проведен социологический опрос, который впервые исследовал половую жизнь наших крестьян. Это был год так называемого «Великого перелома» – последний год существования традиционного украинского села. Именно в это время коммунистическая партия взяла курс на коллективизацию. Опрос показал: 27,1% женщин, которые вышли замуж в возрасте 15 — 19 лет, начали половую жизнь до брака! Среди тех, кто вышел замуж в 25 — 33 года, сексуальную жизнь до брака начали 42,6 % женщин (31). Вдумайтесь, это почти половина! Так что нельзя говорить, что почва для новых сексуальных веяний была такая уж каменистая. Оставалось преодолеть некоторые архаичные сдерживающие факторы, вроде религиозных.

Как мы уже рассказывали в 10 главе, новые отношения между новыми людьми в социалистическом городе подразумевали и новые обряды, взамен религиозных. Для примера приведем «красную свадьбу», что в январе 1925 года  состоялась в клубе «Кожевенник». В газете «Правда» сохранилось ее описание. «Был в тот день клуб ярко освещен и украшен, – сообщала газета. – С пяти часов начал к нему стекаться народ. Набилось битком. В зале большой стол накрыт красной скатертью. За столом молодые, председатель исполкома, делопроизводитель отдела загса, по бокам – члены ячеек. На скамейках – родные, знакомые молодых с красными бантами. Над столом, против публики – портрет Ильича. Председатель объявляет свадьбу открытой. Звучит «Интернационал». Представители разных организаций приветствуют брачующихся, жениху и невесте преподносят две книги: «Историю РКП(б)» Зиновьева и «Речи и статьи» Ленина. Жених в ответном слове благодарит за подарок и говорит о борьбе с пережитками прошлого, поповском дурмане и пр. После него следует доклад о новом быте с цифрами и цитатами вождей, а затем делопроизводитель загса делает соответствующую запись в специальной книге. Вступающие в брак подписывают бумагу: «При чем совокупляем, что мы осведомили друг друга о состоянии нашего здоровья и в частности относительно туберкулезных и венерических болезней». После этого снова крики, шум, речи и апофеоз торжества – «Интернационал». А на фабрике «Освобожденный труд» новобрачным на такой же «красной свадьбе» были подарены от женотдела одеяло, от заводоуправления – отрез сукна и от политкомиссии – три книжки: «Азбука революции», «Дочь революции» и «Вопросы быта» (32).

Впрочем, несмотря  на все ухищрения, брак был и остается лотереей: «удачно жениться, это все равно, что засунуть руку в мешок с гадюками и вытащить ужа» (почти народная мудрость). И средняя продолжительность брака в 1927 году насчитывала всего 8 месяцев (33). Ясное  дело, что понятие «супружеской верности» тоже легко модернизировалось от свободного выбора свободных людей до свободных отношений в свободную минутку. Популярные куплеты того времени: «Мальчики и дамочки едут на курорт, а с курорта возвращаясь, делают аборт». И. Ильф цитирует меткое  замечание случайного попутчика об отдыхе в Крыму: «Как Байдарские ворота – так нет больше женатых и нет замужних. Тут у нас летом каждый кустик дышит» (34). Супротив стереотипов – при Советской власти секс был, и еще какой!

Понятно, что дело касалось не только Крыма, но и кавказских курортов, и крупных приморских городов, вроде родного города соавторов – Одессы, то бишь Черноморска: «Молодые  люди с носовыми платками на мокрых после купанья волосах дерзко заглядывали в глаза  женщинам и отпускали любезности, полный набор которых имелся у каждого черноморца в возрасте до двадцати пяти лет. Если шли две дачницы, молодые черноморцы говорили им вслед: “Ах, какая хорошенькая та, которая с краю!” При этом они от души хохотали. Их смешило, что  дачницы никак не смогут определить, к которой из них относится комплимент. Если же навстречу попадалась одна дачница, то остряки останавливались, якобы пораженные громом, и  долго чмокали губами, изображая любовное томление».

В 1920-е годы на пляжах было распространено обыкновение купаться обнаженными, и если в городах все же выделялись отдельные зоны, женские и мужские, то в деревнях и того не имелось. Немногочисленные носители купального костюма из молодежи вызывали осуждающие взгляды деревенских реакционеров. Правда, и обыкновения разглядывать друг друга не было. В отличие от того же движения «Долой стыд», этот массовый нудизм на советских пляжах был непринужденным и не сдержал идеологического вызова.

Такая ситуация продержалась до начала 1930-х годов, что также нашло отражение в «Золотом теленке»: «…под  ними (полотенцами – К. К.) прятались девушки в купальных юбочках. Мужчины тоже были в костюмах, но не все. Некоторые из них ограничивались только фиговыми листиками, да и те прикрывали отнюдь не библейские места, а носы черноморских джентльменов. Делалось это для того, чтобы с носов не слезала кожа». Ну, чем не нудизм?

Тотальная эротизация мышления находила свое отражение и в массовой культуре. В течение лишь одного 1927 года кинозрители могли увидеть фильмы «Любовь на пляже», «Любовь в снегах», «Любовь Бетти Петерсон», «Любовь и кража», «Любовь и смерть», «Любовь правит жизнью», «Любовь изобретательна», «Любовь слепа», «Любовь актрисы», «Любовь индуски», «Любовь – мистерия», «Любовь подростка», «Любовь бандита», «Кровавая любовь», «Любовь на перекрестке», «Любовь и золото»; «Любовь запросто», «Любовь палача», «Любовь играет», «Любовь Распутина» да плюс «Любовь Жанны Ней».

Разгул любви приводил к экспериментам в области совместного сожительства, например,  любви втроем. Классическим сюжетом является в этом отношении семья Бриков и их взаимоотношения с Маяковским. Собственно, Брики были в разводе, но Лиля продолжала боготворить своего бывшего мужа Осипа, а Лилю, в свою очередь, любил Маяковский. «Нужна такая умная женщина как Лиля, – рассказал к случаю классик советской поэзии Н. Тихонов. – Я помню, как Маяковский, только что вернувшийся из Америки, стал читать ей свои какие-то стихи, и вдруг она пошла их критиковать строку за строкой – так умно, так тонко и язвительно, что он заплакал, бросил стихи и уехал на 3 недели в Ленинград» (35).

Как явствует из текста «12 стульев», незабвенный поэт Ляпис-Трубецкой сотворил поэму  «О хлебе, качестве продукции и любимой». Поэма посвящалась загадочной Хине Члек:

– Вчера я вернулся ночью домой…

– От Хины Члек? – закричали присутствующие в один голос.

– Хина!.. С  Хиной я сколько времени уже не живу.

Современники небезосновательно усматривали здесь намек на Лилю Брик, а само название стихотворения перекликалось со многими произведениями Маяковского, например, «Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе». «Про Феклу, Акулину, корову и бога», «О «фиасках», «апогеях» и других неведомых вещах».

В чем же секрет обаяния Лили Брик, которою любили такие разные мужчины, как поэт В. Маяковский, комкор В. Примаков, литературовед В. Катанян? Он прост. Сама Л. Брик разъясняла непонятливым: «Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают. И разрешать то, что ему не разрешают делать дома. Например, курить или ездить, куда вздумается. Ну, а остальное сделают хорошая обувь и шелковое десу» (36).  «Десу», кто не знает, красивое нижнее белье.

Ну, а последствия любовных утех? Они тоже не заставили себя долго ждать. В1920 годуРоссия стала первой страной в мире, которая легализовала аборты. К концу десятилетия  это стало одним из важных факторов снижения рождаемости, а в1934 годув Москве на 100 родов приходился 271 аборт, и эта цифра продолжала расти (37). Указ1936 годао запрещении абортов несколько поправил дело, но к прежнему репродуктивному поведению население уже не вернулось. Старались и иными способами укреплять традиционную семью, регулируя идеологическое давление и устраняя левацкие перегибы в вопросах брака и семьи. Так, в 1935 году в «Комсомольской правде» появилась знаковая статья, в которой детей призывали любить своих родителей, даже если они верующие и не одобряют комсомол. Но меры явно недостаточные и запоздалые. Многодетная крестьянская семья неуклонно стала отходить в прошлое.

Взамен появилась семья советская, с новыми передовыми взглядами на взаимоотношения полов и воспитание детей, часто многонациональная. Цитата из крайне популярного в те годы фильма «Цирк», сценарий которого написали Ильф, Петров и Катаев. «У нас, – говорил в фильме директор цирка, которого играл артист В. Володин, – можете рожать детей хоть беленьких, хоть черненьких, хоть красненьких, хоть серых в яблочко, хоть розовеньких в полосочку». Смешанные браки стали характерной особенностью нового строя, отрицавшего национальную исключительность. Тогда ни в Америке, ни в Германии такое никому не могло прийти в голову.  И – как ни парадоксально – что касательно прав женщин, возможностей их профессиональной реализации и выбора партнера  в жизни, ситуация в СССР во многом была значительно лучше, нежели за границей.

На фоне сексуально-культурной революции, любовные страсти бушевали нешуточные – общество находилось в состоянии взрыва, цивилизационной перестройки, а элиту общества составляли полные человеческих страстей и природного темперамента довольно молодые люди. Прибавьте к этому общую эротизацию мышления городского жителя. Как результат – различные любовные эксцессы: от самоубийств до оргий. «Мне довелось видеть донесение такого рода, относившееся к Куйбышеву, который занимал должность заместителя председателя Совнаркома. Как-то он “похитил” с банкета жену председателя правления Госбанка и скрывался в её обществе три дня подряд, так что пришлось отменить все заседания Совнаркома, назначенные на эти дни. Другое донесение относилось к 1932 году и было связано с похождениями члена Политбюро Рудзутака. На одном из приёмов тот усиленно угощал спиртным тринадцатилетнюю дочь второго секретаря Московского комитета партии и затем изнасиловал её. Ещё одно донесение, относящееся к тому же Рудзутаку: в 1927 году, прибыв в Париж, он пригласил группу сотрудников советского полпредства с жёнами пройтись по сомнительным заведениям и там раздавал проституткам чаевые крупными купюрами», – так описывает нравы эпохи один из ветеранов НКВД (38). Я. Рудзутак, как мы помним, тоже одна из «невинных  жертв» сталинских  репрессий.

Находились наблюдатели и за наблюдающими: «Мне как-то рассказывал писатель Лев Никулин, часто бывавший в этом доме (у Горького – К. К.), что однажды, проходя через одну из комнат, он наткнулся на жестокого главу ГПУ-НКВД Генриха Ягоду, который, поникнув головой, горько плакал. Оторопев от страха, Никулин на цыпочках вышел из комнаты. Ни для кого не было тогда секретом, что грозный Ягода страстно влюблен в жену Максима Пешкова…» (Б. Ефимов) (39). В легенду вошли любовные приключения С. Кирова, А. Енукидзе, Л. Берии.

А там, где веселится «элита», там и еще один грешок, о котором не принято говорить вслух: «…надо вам заметить, что гомосексуализм изжит в нашей стране хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один гомосексуализм», – В. Ерофеев, если запамятовали. Недаром лучшая подруга знатока модных трендов Эллочки Людоедки – Фима Собак – слыла культурной девушкой, поскольку имела в своем арсенале богатое слово «гомосексуализм». Поговорим и об этом признаке современной демократии.

Признаваться в однополой любви в кругу стальных большевиков, разумеется, было неприлично. Но размножаются они же не почкованием! Кроме узких законспирированных кружков, гомосексуалисты той непростой эпохи исхитрялись находить себе партнеров даже в переполненных трамваях. Используя давку, они водили руками, как бы ища опору, и если находили ее в чужих брюках и не встречали сопротивления, тогда уже знакомились. Имелись в арсенале сексуальные развлечения и градусом повыше, вплоть до садомазохизма. Когда органы ГПУ обнаружили такой садомазохистский притон и начался шумный судебный процесс, адвокат обвиняемых Рындзюнский в своей пламенной речи, в частности, сказал: «В этом котле  изуверства и садизма варилась та часть интеллигенции, которая  не захотела и  не сумела сростись с Великой революцией. Причину всех этих половых аномалий, этого полового азарта надо искать в той неудовлетворенности, которая испытывает эта часть интеллигенции, не находящая выхода своей энергии в производительном труде на пользу Революции» (41). А что делать, если «эстетов» из дореволюционных классов революция предпочитала игнорировать?

Постоянным посетителем упомянутого притона числился журналист и писатель Иосиф Львович Оршер, известный в то время под псевдонимом Д’Ор. Как литератор он упоминается в  дневниках К. Чуковского. В этом громком скандале также оказалась замешана массажистка Адель Тростянская – содержательница одного из притонов и жена Дмитрия Голубинского, актера БДТ.  Тот после скандала был вынужден уехать на Украину, где стал народным артистом Украины,  играл в фильме А. Довженко «Иван», стал лауреатом Государственной премии СССР.

 Впрочем, когда начались настоящие репрессии, не поздоровилось всем скопом. Е. Булгакова:  «Тут же кто-то рассказал, что Эрдмана высылают в Енисейск на три года. Кроме того, педераста Алексеева (конферансье) – на 10 лет» (42). Все смешалось – кони, люди… Но гомосексуалистам приходилось, ясно, еще хуже. Народное сознание этой городской блажи категорически не принимало. Что всегда учитывали в своей работе органы, либо, обещая кого-нибудь «опустить» на зоне, либо обнародовать факт уже состоявшегося греха. Помнится еще, стараясь скомпрометировать составителей альманаха «МетрОполь», КГБ распускал слухи, что писатели В. Аксенов с В. Ерофеевым (Виктором, не Венедиктом) – это гомосексуалисты, решившие создать «МетрОполь», чтобы испытать силу своей мужской дружбы.

Ну, что ж – раньше это была злобная клевета, а теперь мода….

 

V.

 

Послевоенный премьер-министр Румынии Петру Гроза после переговоров со Сталиным, обедал с нашим руководителем. Хорошо выпив и закусив, что, прямо скажем, он весьма любил, Гроза непринужденно сказал: «Вы знаете, я очень люблю женщин». «А я очень люблю коммунистов», – мгновенно среагировал Сталин (43). Только не подумайте, что вождь говорил о любви к мужчинам, а то его в либералы запишут! Вождь был нормальным мужиком.            Доподлинно известно, что после смерти жены рядом со Сталиным много лет была официантка Валентина Истомина. Ни для кого из окружения вождя не было секретом то обстоятельство, что Валечка и одинокий Иосиф Виссарионович находятся в долгой, стабильной интимной связи. И рыдала она над его мертвым телом так, как может рыдать только жена или очень близкая женщина.

Одновременно И. Сталин внимательно следил за частной жизнью своих подчиненных, порою вмешивался, давая отеческие советы, которым трудно не последовать, хотя, случалось, относился и с юмором к шалостям подчиненных. В. Бережков: «Рассказывали, что однажды начальник политуправления Красной Армии Мехлис пожаловался Верховному главнокомандующему, что один из маршалов каждую неделю меняет фронтовую жену. Мехлис спросил, что будем делать? Сталин с суровым видом ничего не отвечал. Мехлис, полагая, что он обдумывает строгое наказание, начал было сожалеть о своем доносе (ну, это уж вряд ли – К. К.). Но тут Верховный с лукавой усмешкой прервал молчание: «Завидовать будем…» (44)

Его чувство юмора заканчивалось – как и у многих из нас – когда  речь заходила о детях. Особенно, о дочке, рыжеволосой Светлане Сталиной. Куплетист И. Высоцкий еще в 1920-е годы пел в московских пивных: «Люблю я женщин рыжих, коварных, бесстыжих… Эх, рыжая бабенка игривее котенка!» (45) Дочка Сталина была рыжей, может поэтому и проявила свой недюжинный темперамент – и в многочисленных браках, и бурных романах, и даже в неком подобии политической деятельности. «Эта женщина, эта рыжая стервоза – не женщина, а волхвование! Вы спросите: да где ты, Веничка, ее откопал, и откуда она взялась, эта рыжая сука? И может ли в Петушках быть что-нибудь путное? «Может!» – говорю я вам, и говорю так громко, что вздрагивают и Москва, и Петушки. В Москве – нет, в Москве не может быть, а в Петушках – может! Ну, так что же, что «сука»? Зато какая гармоническая сука!»

А началось все с подростковой любви малолетней Светланы Сталиной к сценаристу Алексею Каплеру. Помните – у другого Высоцкого, Владимира: «И пострадавший от Сталина Каплер…» Хрестоматийный пример трогательной любви, растоптанной грубым сапогом сатрапа! Иллюстрация людоедства тирана по отношению даже к собственным детям. Но так ли это? Приведем мнение знакомого С. Аллилуевой и известного писателя – В. Кожинова: «Он (Каплер – К. К.) стал показывать шестнадцатилетней школьнице Светлане заграничные фильмы с “эротическим” уклоном (кстати, на спецпросмотрах для двоих…), вручил ей машинописный текст перевода хэмингуэевского романа “По ком звонит колокол” (где десятки страниц занимает впечатляющее изображение “любви” в американском значении этого слова) и другие “взрослые” книги о любви, танцевал с ней игривые фокстроты, сочинял и даже публиковал в газете “Правда” любовные письма к ней и, наконец, приступил к поцелуям (все это подробно описано в воспоминаниях С. И. Сталиной). При этом нельзя умолчать, что дочь вождя отнюдь не отличалась женским обаянием (могу об этом свидетельствовать, поскольку в конце 1950-х — начале 1960-х годов был сослуживцем Светланы Иосифовны в Институте мировой литературы Академии Наук), а к тому же в 1942 году она еще не перешла рубеж подростковой “недоформированности” и, по ее собственному определению, “была смешным цыпленком”. Словом, едва ли есть основания усматривать в описанном поведении “Люси” (дружеское прозвище Каплера – К. К.) выражение роковой страсти, и трудно усомниться в том, что на деле “Люсей” была предпринята попытка “завоевания” дочери великого вождя… Попытка “совращения” многоопытным мужчиной несовершеннолетней школьницы сама по себе являлась предусмотренным уголовным кодексом деянием, но Сталин, конечно же, никак не мог допустить официального расследования “дела”, касающегося его дочери. И Каплеру, постоянно общавшемуся с иностранцами, НКВД предъявило 2 марта 1943 года стандартное обвинение в “шпионаже”. Однако “наказание” было прямо-таки до изумления мягким: “Люсю” отправили заведовать литературной частью Воркутинского драматического театра (помимо этого – или даже позже – он работал фотографом)! Правда, через пять лет, в 1948 году, за самовольный приезд в Москву его осудили на пятилетнее заключение, но едва ли Сталин диктовал это новое наказание: оно было обычным в те годы за дерзкое нарушение режима ссыльного… Впрочем, суть дела в другом. Не будет преувеличением утверждать, что почти каждый (или уж, по крайней мере, подавляющее большинство) человек с “кавказским менталитетом”, окажись он на месте Сталина, то есть в ситуации “совращения” дочери-школьницы сорокалетним мужчиной и при наличии безграничной власти, поступил бы гораздо более жестоко!» (46) Пожалуй, с Кожиновым можно согласиться.

Сам же А. Каплер о С. Сталиной (Аллилуевой) отзывался крайне резко, особенно после того, как она описала их роман в книге своих  воспоминаний «20 писем к другу»: «Каплер и Друнина подсели ко мне, а к ним подсела их знакомая, неизвестная мне прежде женщина, ярко-восточного типа, полуседая, с летящей прической.

– Ты слушаешь «Свободу»? – спросила она Каплера и улыбнулась, покачивая в руке небольшие часики на длинной цепочке. – Тебя не забыла.

– Ах, она подонок! Мещанка! Не хочу я слушать! Все, что услышу, – ложь!

Он волновался, был красен, щеки тряслись. Юлия молчала так, словно ее это не касалось, но какая-то тень была на ее лице. Каплеры быстро допили кофе и ушли. А я подумала: «Зачем он так? Даже если Светлана в чем-то перед ним виновата, зачем? И почему волнуется?» (47).

Истории  даже самой романтической любви не всегда заканчиваются красиво.

VI.

Вполне поверю в искренность любовных переживаний советской элиты, не слишком обремененной бытовыми проблемами, но вот людям попроще в условиях хронического жилищного кризиса приходилась сражаться не только с традиционными недругами любви (вроде  ревности, измены или охлаждения чувств), но и жилищными условиями. Недаром классики уделяли этому  вопросу столько внимания, и здесь внимание нужно обращать на детали. Скажем, сцена в общежитии им. монаха Бертольда Шварца, где описывается сомнительная звукоизоляция конуры, в которой поселились молодожены:

– Они нарочно заводят примус, чтобы не было слышно, как они целуются. Но, вы поймите, это же глупо. Мы все слышим… 

За стеной слышалось адское пение примуса и звуки поцелуев (163).

Что за «звуки поцелуев» такие? Скорее всего, это эвфемизм занятий любовью. Но суть в чудовищной скученности народонаселения одна – все слышат, видят, а порою и участвуют.  Можно только догадываться, сколько супружеских измен, внебрачных детей и семейных драм подарили миру социализма тесные коммуналки. В одну из таких коммуналок влетает увлеченный погоней Иван Бездомный: «На Ивана пахнуло влажным, теплом и, при свете углей, тлеющих в  колонке, он разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках. Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознавшись в адском освещении, сказала тихо и весело:

– Кирюшка! Бросьте трепаться! Что  вы, с ума  сошли?..  Федор Иваныч сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же! – и махнула на Ивана мочалкой.

 Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Иван Николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: “Ах, развратница!..”»

Собственно, одним из парадоксов Маргариты является то, что, будучи женщиной состоятельной, проживающей в роскошной квартире, супруге молодого, красивого, доброго и обожающего ее крупного специалиста, сделавшего к тому же важнейшее открытие государственного значения, она со скуки выходит на поиски приключений, встречает своего «мастера» и становится его «тайной женой».

«Боги, боги мои! Что же нужно было этой женщине?! Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонечек, что нужно было этой чуть косящей на один глаз ведьме?» – восклицает автор. В полной мере жертвенность влюбленной женщины  была понятна только советскому читателю, для которого то, от чего легко отреклась Маргарита, часто было пределом мечтаний. Хотя реальная Маргарита, она же Елена Сергеевна Булгакова, уйдя от мужа из его особняка, жилищным вопросом все же озаботилась, и реальный Мастер в  подвале долго не прозябал: «С М. А. и Сережкой на новой стройке в Нащокинском. Авось, в январе переедем», – педантично отмечает супруга писателя в своем дневнике (48).

Квартирный вопрос был не последним фактором и в настойчивых попытках Лоханкина вернуть свою Варвару – где же ему было жить  после пожара в Вороньей Слободке. Плюс обычное  занудство, разумеется.

– Варвара, – тянул он, – слушай, Варвара!

– Чего  тебе,  горе  мое?  –  спросила Птибурдукова, не оборачиваясь.

– Я обладать хочу тобой, Варвара!..

– Нет, каков мерзавец! – заметил Птибурдуков, тоже не оборачиваясь.

Все-таки богатый, узнаваемый для интеллигенции получился у соавторов образ Лоханкина. Можно проиллюстрировать историей любви Льва Гумилева к Наталье Варбанец в первые послевоенные войны.  Но Наталью уже любил ее начальник по отделу, который и увез девушку в провинцию, подальше от опасного воздыхателя. Лев Николаевич смирился с поражением на любовном фронте  и даже  острил, называя счастливого соперника Птибурдуковым (49).  Однако, со временем, и на затюканных Лоханкиных обозначился серьезный спрос.

Колоссальные потери мужского населения в СССР – в результате принудительной коллективизации, репрессий и страшной войны – надолго определили численный перевес женщин и, следовательно, нехватку мужчин. Тот же Гумилев, будучи в ссылке в сезон 1944 года в бассейне реки Нижней Тунгуски участвовал в экспедиции, которая обнаружила крупное месторождение железной руды, и Льва Николаевича наградили недельной поездка в Туруханск. Награда немалая! Для бывших зеков это было что-то вроде восточной  сказки – там почти не проживало мужчин.

Одновременно в разоренной войной стране снова обострилась проблема распространения венерических заболеваний – и немцы постарались, и собственное беспутство. С начала  сороковых мы наблюдаем резкий рост заболеваемости сифилисом. В попытке сдержать распространение эпидемии решено было наладить производство презервативов для армейских нужд. Вспоминает Александр Михайлович Алексеев, в годы войны помощник заведующего секретариатом Совнаркома СССР. Заседание образованного для решения этого вопроса подкомиссии Государственного Комитета Обороны: «На одном из заседаний комиссии, которое вел Булганин, очень красивая дама, которую все пожирали глазами, рассказывала о производстве презервативов. Дама доложила, что мы произвели искусственный латекс такой прочности, что он выдерживал давление в 4 килограмма на квадратный сантиметр. Булганин встрепенулся и спросил: «Много ли это или мало?» «Товарищи, – гордо  сказала дама, – по проверенным данным ни один мужчина в мире не обеспечивал такого давления» (51).

Женщины стали единственной полноценной наградой вернувшимся с войны мужчинам. Женщин хватало на всех, желания любить и быть любимой – тоже. Ю. Нагибин приводит послевоенную уличную сценку – грустную, пронзительную, исполненную человеческого одиночества:  «31 октября1951 г.А вечером около забегаловки, куда я попал по милости своего безволия, пьяненькая, маленькая, не старая бабенка говорила, дожевывая кусок вареной колбасы:

– Я пьяная! Так ведь у меня выходной. Я, думаете, плохая? Нет, я хороший, рабочий человек. – И помолчав. – Пойдемте ко мне.

Сказалось это не из похабства, а из простого, искреннего желания и веры, что сегодня всё будет у нее хорошо. Она совсем не была противна, хоть и убогая, жалкая. И я ее так хорошо понимал: выпила, разогрела сердчишко. Я бы пошел с ней, если бы не трусость» (52).

Правительство, как могло, пыталось унять новую волну излишней раскрепощенности, что наряду с политическим вольнодумством и экономическими трудностями, расшатывало пуританскую основу сталинского режима. Д. Стейнбек: «Советскую молодежь захлестнула волна нравственности… Приличные девушки не ходят в ночные клубы. Приличные девушки не курят. Приличные девушки не красят губы и ногти. Приличные девушки одеваются консервативно. Приличные девушки не пьют. И еще приличные девушки очень осмотрительно ведут себя с парнями» (53). Нужно напомнить, что и общеобразовательные школы до 1954 года были  раздельными, так сказать, разнополыми – мужскими и женскими, что также, по мысли руководства, укрепляло нравственность народа. «У Суит Ланы (Светланы, переводчицы Стейнбека – К. К.) были такие высокие моральные принципы, что мы, в общем, никогда не считавшие себя аморальными, на ее фоне стали казаться себе весьма малопристойными… Такими взглядами отличались все молодые люди, с которыми мы встречались» (54).

Развод насильственно превращался в публичную процедуру, с извещением в газете, чужая  нравственность – предметом судебного осуждения. Л. Гурченко: «…Тете Вале дали комнату в подвале на другом конце города. Постепенно мы ее потеряли из виду. Как-то после войны она появилась у нас и попросила маму быть свидетелем на суде. На нее подала в суд соседка за то, что к тете Вале ходит мужчина, а она, тетя Валя, не замужем. А как это так? Соседка этого не потерпит! У нее семья, муж…»

После смерти Сталина, поддерживавшего хоть ханжескую, но видимость приличий, плотина рухнула. С одной стороны, продвинутая молодежь, жаждавшая воскресить пафос любовно-революционной романтики (и одновременно приблизиться к западному пониманию сексуальной свободы), с другой, поколение старших, опытных товарищей, взращенных эпохой репрессий и суровой войной, не верящих ни в черта, ни в бога, ни в коммунистическую мораль. И снова две морали – одна для основной массы народа, другая – для элиты, для избранных, для столицы. Вспомнить, к примеру, нашумевшее дело «Еголина-Александрова». Поясняю: А. М. Еголин – литературовед, член партии с 1925 года, член-корреспондент АН СССР (с 1946 года),  в 1955 году вместе со своим другом философом, министром культуры, академиком Г. Ф. Александровым были уличены в посещении публичного дома, организованного на даче под Москвой. Александрова и его дружков вызвали на заседание бюро Московского горкома, куда приехал сам Хрущев. Современники вспоминали, что «дорогой Никита Сергеевич», сам любивший погулять на стороне, долго кричал на провинившихся, а потом спросил Александра Еголина: «Ну, Александров-то мужик молодой, я понимаю. А ты-то в твои годы, зачем туда полез?» На что перепуганный членкор ответил: «Так я ничего, я только гладил…» С тех пор Александрова и его команду уже никто иначе как «гладиаторами» не называл (55).

Хотя знатоки политических интриг видели в произошедшем и тайный подтекст. Дескать, товарищи по Президиуму ЦК сняли Г. Маленкова с поста председателя Совета министров СССР и теперь вычищают его выдвиженцев. Но ведь факт существования публичного дома для высокопоставленных партийцев никто не отрицает!

А где разврат, там снова водка. Один из любимых писателей советской интеллигенции Ю. Нагибин меланхолично замечает в своих  дневниках: «Однообразен ключ последних лет моей жизни: водка и бабы. «Выпил пол-литра, … бабу», – и так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Вот к чему свелась жизнь – дар и тайна Божья» (56). Его женой была знаменитая поэтесса-«шестидесятница» Б. Ахмадулина, которую он в дневниках называл порочной, пьяной, полубезумной Геллой, с намеком на булгаковскую ведьму. И развлечения соответствующие, со вкусом описанные в воспоминаниях В. Аксенова: под «Нэллой» выведена Ахмадуллина, «Марк Аврелов» – Нагибин. Итак, Аврелов возвращается домой и застает следующую сцену: «При полном освещении на супружеской кровати, словно последние беженки Содома в живописных позах возлежали три женских тела… Перед ним лежали во всем бесстыдстве три трудноотразимых: Татьяна, Екатерина и родная супруга Нэлла, с которой еще совсем недавно, в начале родства, по ночам на даче они танцевали вальсы; так чисто, так невинно!.. Взревев, он понесся по спальне, с грохотом отбрасывая предметы мебели и с треском распахивая окна… Нэлка, засранка, зассыха, чесотка, развратом своим и лесбиянством ты осквернила свой великий талант кристальной чистоты! Вон из моего дома!.. Все – вон! Танька и Катька, убирайтесь вместе с Нэлкой! Навсегда! Пусть ваши мужья и хахали ищут вас в кругах Дантова ада! Нэлка, я разрываю наш брак!» (57) Добавлю, что одной из подружек, с которой писатель застал поэтессу в постели, была Галина Сокол, которая стала очередной женой Е. Евтушенко. Вот таких людей и боготворила советская интеллигенция.

– Когда Белла вышла замуж за Мессерера, – рассказывает Алла Нагибина, шестая жена писателя, – она переехала к нему без детей, Аня и Лиза остались жить вместе с домработницей и ее матерью в той квартире, которую купил Юра… С домработницей мы встречались иногда. Она мне рассказывала: «Мы так плохо живем, на полу спим, ничего у нас нет». В общем, Белла о детях забыла…» (58)

Б. Ахмадуллиной, этой иконе шестидесятничества, принадлежит дивный афоризм. Рассказывали, как в компании писателей завели разговор о запоях В. Максимова, редактора парижского журнала «Континент», на что присутствующая при этом Б. Ахмадулина заметила: «Фи, запои… Пить надо каждый день» (59). Не отсюда ли  образ советской Афродиты по В. Ерофееву: «А она взяла – и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка. А выпив, все из себя выдохнула, все, что в ней было святого – все выдохнула… Вы, конечно, спросите, вы бессовестные, спросите: «так что же, Веничка? Она……? Ну, что вам ответить? Ну, конечно, она…..! А она смеялась. А она – подошла к столу и выпила залпом еще сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела…»

Нет других таких на прочих странах и континентах.  За что и любим.