Вадим МУЛЕРМАН: «Как-то звонит Утесов: «Вадик, я умираю». Я тут же примчался: окна зашторены, двери закрыты, лежит, руки сложил на груди… Приготовился…»

Ровно 40 лет назад один из самых популярных советских эстрадных исполнителей был отстранен от радио- и телеэфиров, в течение дня были уничтожены все его записи, а из архивов изъяты фонограммы с его песнями.Во времена, когда эстрадный исполнитель обязан был петь, стоя в выемке рояля и руки сложив на груди либо вытянув их по швам, застегнутым на все пуговицы Мулерман умудрялся не выглядеть. В сердцах Леонид Утесов обозвал его даже «хулиганом на сцене» — за то, что, выступая на Всесоюзном конкурсе артистов эстрады с хитом «Хромой король», на словах «Тирьям-тирьярам-там-тирьям…» Вадим снял со стойки микрофон и прошелся с ним перед зрительным залом. Прощен он был лишь после того, как робко напомнил мэтру о его визитной карточке «Веселых ребятах»…

Вообще-то, Мулерман вполне мог стать оперным солистом, но тяжело заболел отец, нужно было зарабатывать, и Вадим, который уже спел в опере Моцарта Фигаро, оставил харьковскую консерваторию и ушел на эстраду. Когда он уже стал известным артистом, мама приехала к нему в Москву, пришла на концерт, и ее очень удивило, что после многих песен зрители аплодировали исполнителю стоя. В недоумении она наклонилась к сидевшему рядом композитору Экимяну: «А почему все встают?». — «Приветствуют артиста». Эмилия Израилевна робко спросила: «Мне тоже встать надо?». — «Как считаете нужным. Если певец вам нравится…». Она поднялась и застенчиво прошептала: «Вы знаете, это мой сын».

Надо ли объяснять, почему баритон, ставший в СССР одним из лучших, никогда не забывал о своих корнях, почему первым из советских артистов стал включать в каждый концерт две-три еврейские песни? Увы, власти страны, которая отношений с Израилем не поддерживала, расценили это как антисоветчину.

Далекий от помпы и официоза, Вадим новости по радио и телевидению слушал нерегулярно: претило массированное промывание мозгов — вот и сообщение о начале Шестидневной войны пропустил, и когда в тот день, как обычно, запел «Хава нагилу», репертуарный редактор Сада «Эрмитаж» с побледневшим лицом стала подавать ему из-за кулис какие-то знаки. После бурных оваций, устроенных ему залом, певец подошел к ней и услышал: «Меня же завтра уволят! Утром евреи на арабов напали!». — «Если неприятности будут, скажи, что ты меня предупреждала, да я не послушал», — последовал тут же ответ. Тогда с Мулерманом провели в КГБ профилактическую беседу (поскольку в Комитете госбезопасности тоже его песни любили, этим и ограничились), и все же сколько веревочке ни виться…

Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

В 1971 году по указанию председателя Госкомитета СССР по телевидению и радиовещанию Лапина певец был отстранен от радио— и телеэфира, в течение дня были уничтожены все записи Вадима Иосифовича (их набралось 50), а из архива радио изъяты фонограммы с 300 его песнями (одновременно опального исполнителя ограничили в концертных выступлениях, гастролях и производстве грамзаписи). Мулерману пытались заткнуть рот кляпом, заставить замолчать на пике карьеры: человек, который так много от жизни получил, в одночасье все потерял, а было ему тогда только 33 года.

С того поистине черного дня прошло 40 лет — позади 13 лет эмиграции в США и тихое, почти незаметное, возвращение на Родину. Сегодня Вадиму Иосифовичу никто не запрещает носить на левой руке кольцо с Маген Давидом — звездой Давида, подаренное ему много лет назад одним из раввинов Иерусалима прямо на сцене, но того, что потеряно за десятилетия вынужденного отлучения от престижных концертных площадок, уже не вернуть, и когда недавно Мулерман принял участие в съемках программы «ДОстояние РЕспублики», Юрий Николаев, увидев его, обомлел: «Не думал, что ты жив».

Мало кто в курсе, что бывшая суперзвезда советской эстрады скромно живет в Харькове, вместе с очаровательной молодой женой воспитывает двоих детей и несказанно радуется тому, что в своем Молодом театре имеет возможность растить юные таланты, которые учит петь не под фонограмму.

Сам Вадим Иосифович поет сегодня куда реже, чем хотелось бы, но записи его звучат, и мы по-прежнему уверены, что «Трус не играет в хоккей», знаем, «Как хорошо быть генералом»… Трудно поверить, что Вадим Мулерман, чьи песни вошли в золотой фонд советской эстрады, пел во весь голос всего лишь пять лет…
«РАНЬШЕ Я КРЕПКИЙ БЫЛ, КАК ОРЕХ, А СЕЙЧАС УЖЕ СТАРЫЙ И ХИЛЫЙ»

— Недавно, Вадим Иосифович, я случайно увидел на одном из каналов ваше интервью, и меня настолько заинтересовали ваши рассуждения о времени, об эпохе, о коллегах и о себе, что этот разговор захотелось продолжить. Вот любопытно, а каким был Харьков — город, где вы родились и выросли, — в годы вашей юности? Его довольно подробно Эдуард Лимонов описывал, но у него взгляд писателя, а не певца…

«Я получил в техникуме диплом механика по чулочно-трикотажным машинам, так что, девочки, знаю, как делаются ваши чулки и носки»

— Я, признаться, не в курсе того, что написал Лимонов, но знаю: помимо того, что Харьков был крупнейшим индустриальным центром Украины (вообще, по масштабам промышленности он находился на третьем или четвертом месте в Союзе), мой родной город считался еще и одним из оазисов науки и культуры. Здесь работали известные ученые, которые ставили перед собой высочайшие цели, а какие замечательные актерские имена дал мой город эстраде, театру, кино! Если я назову десятку самых известных деятелей искусств — моих земляков (тех, кто у нас родился и стал на ноги), «сборная» бывшего СССР Харькову, не исключено, проиграет. Ну, сами судите: Исаак Осипович Дунаевский, Клавдия Ивановна Шульженко, Марк Наумович Бернес, Людмила Марковна Гурченко…

— …Евгения Семеновна Мирошниченко, Наталья Фатеева…

— …Михаил Водяной, Леша Петренко, Юрий Богатиков… Вот вам уже девять имен, но десятым, заметьте, себя не считаю (смеется). Кого еще упустил?  Валентину Серову, Анатолия Эфроса, Ирину Бугримову, композитора Жору Мовсесяна, к примеру, ну и была у нас на эстраде пара такая Шуров и Рыкунин, так вот, Шуров — харьковчанин. Перечислять можно долго…

— Город в послевоенные годы красивым был или хмурым, сугубо рабочим? Какое-то очарование его отличало?

— Мне, харьковчанину, сложно судить, потому что для меня он всегда красив — у нас ведь самая большая площадь в Европе, которую в честь Дзержинского когда-то назвали, а уже после обретения Украиной независимости переименовали в площадь Свободы.

— Символично…

— Хороший монумент Ленину там стоит — его все время хотят снести, но это было бы неправильно, и я в данном случае на стороне коммунистов, потому что памятник — он же для памяти. Еще у нас лучший в мире памятник Тарасу Григорьевичу Шевченко, много и других.

— Это правда, что в юности вы чемпионом Украины по классической борьбе были?

— Не Украины — республиканского общества «Динамо». Тренировался у Александра Сиротина — был такой неоднократный чемпион СССР, а в бокс пошел, потому что надо было защищать старшего брата. Так получилось, что он был не очень здоровый, болезненный и я, хотя и младше на пять лет, часто лупил его сверстников.

Едва я пришел в секцию, мне тут же набили морду (смеется):тренер сразу поставил против меня разрядника — проверял, появлюсь на следующий день или нет. Я прикинул, что разгуливать с синяками перед Новым годом (а уже девочки пошли) не годится…

Вадим Мулерман (справа вверху) с братом Изей, тетей Фирой, матерью Эмилией Израилевной, двоюродной сестрой Анечкой и отцом Иосифом Ефимовичем

— …«Такой спорт нам не нужен!»…

— …как говорил Николай Николаевич Озеров, и отправился на борьбу, но сегодня, глядя на меня, очень сложно поверить, что когда-то был чемпионом в легком весе…

— …но что всю жизнь боролись, это точно…

— Как бы там ни было, у меня были накачанные бицепсы, вот такая (показывает в три обхвата) шея, сам крепкий, как орех, а сейчас уже старый и хилый.

— Когда подались на эстраду, родители ваш выбор одобрили? Они же, если не ошибаюсь, простыми были людьми?

— Отец с матерью вообще не знали, куда я иду и зачем… Я, между прочим, очень любил автомобили — люблю и сейчас, правда, такой болячки, чтобы обязательно ехать на «мерседесе», у меня нет — мне…

— …BМW хватит…

— Нет, у меня корейская Kia Rio. Нормальная машина — семья, когда на дачу выбираемся, помещается, благо та у нас недалеко и грузить особенно нечего, поскольку огородами не увлекаюсь. Этим теща моя Ольга Николаевна занимается, а у нас только яблоки, цветы и чуть-чуть лучка, помидоры — маленькая, в общем, грядочка. Так вот, после 10 класса я сдал все экзамены в автодорожный институт на четверки и думал, что набрал проходной балл, а поступал я в первом потоке, и в приемной комиссии мне шепнули: «Вадим, не пройдешь»…
«МНЕ 19 ЛЕТ БЫЛО, НО Я ПОКОРНО СПУСТИЛ ШТАНЫ, А ОТЕЦ ВЗЯЛ СВОЙ СОЛДАТСКИЙ РЕМЕНЬ И НА СОВЕСТЬ МЕНЯ ОТДУБАСИЛ»

— Надо было фамилию иметь человеческую!..

Мулерман был одним из первых советских эстрадных певцов, которые не стояли как вкопанные, а двигались по сцене с микрофоном

— К фамилии мы еще вернемся… Я, одним словом, забрал документы, а что дальше? Дома отец сказал: «Пойдешь на завод». Есть в Харькове такой знаменитый «ФЭД»…

— …что расшифровывается как «Феликс Эдмундович Дзержинский» — фотоаппараты делал…

— Ну, раньше не только их… Подали, короче, мы заявление, договорились, что на следующий день я на работу уже выйду. Мама мне как рабочему человеку «тормозок» приготовила, 30 копеек дала на трамвай, но дошел я до угла, где у нас кинотеатр имени Жданова был… Смотрю, по времени как раз начало сеанса, и я на эти 30 копеек купил билет и шмыгнул в кино.

— Съели там мамины бутерброды…

— Да, подкрепился… Сеанс закончился, а мы ж были глупыми: в нашем понимании работяга должен непременно быть грязным. Ну что делать? Начал я обтирать стены домов: туда, сюда, чтобы уж извозиться как следует. Потом еще в лужу залез какую-то и лицо испачкал — последний нанес штрих. Пришел домой, а отец тогда заместителем ректора политехнического института по хозяйственно-строительной части работал… Мы жили почти на территории политехнического института — в центре города на улице Ольминского, бывшей Правительственной, так она называлась, когда Харьков столицей был Украины.

Взгромоздился на заборчик, жду отца, который должен был в перерыв прийти на обед, чтобы он увидел, что я грязный, то есть настоящий рабочий. Ну, вот и он… «Что здесь сидишь?» — спрашивает. «Мастер отпустил пораньше, первый день…», — начал я что-то придумывать. «Ну ладно, иди умойся. Поработал хоть хорошо?». Я: «Да, старался».

Заходим в комнату, отец тарелки на стол поставил и кушать зовет (мамы не было — вышла куда-то). «Ну, что ты делал?» — вопрос задает. «Ручки от пистолетов». У него брови наверх поползли: «Не понял». — «Я, — говорю, — работал на револьверном станке». Кто же знал, что револьверный станок никакого отношения к оружию не имеет? — такими вот были дурными, наивными… Отец поднялся из-за стола: «Та-а-ак! А ну-ка в комнату иди, снимай штаны!».

Мне 19 лет было, но я покорно спустил штаны, а он взял свой солдатский ремень и на совесть меня отдубасил, приговаривая…

— …«Это тебе за ручки от пистолетов…

— …это за револьверный станок». Потом спросил: «Ты все понял?». Я буркнул: «Понял». — «А что не плачешь?». Я плечами пожал: «Бей! По делу же…».

— Ох и нравы у вас в Харькове были!

— Отец очень строгим был, и получал я от него по заслугам. У меня сейчас девочки, дочки — их не ударишь…

— И ремня того солдатского нет…

— Нет и не было, но в принципе, действовало это хорошо — когда бьешь в одно место, а попадает сюда (показывает на висок). После этого отец постановил: «Раз так, пойдешь в техникум». — «В какой?». — «У нас на Пушкинской механико-технологический есть, где директором мой фронтовой товарищ Безотосный. Возьми только в институте выписку с оценками, которые получил на экзаменах». Отправился я туда, и оказалось, что мой балл был проходным…

— …в отличие от непроходной фамилии…

— (Улыбается). Безотосному я отнес бумажку с оценками, и меня зачислили на третий курс. Что интересно, в народе этот техникум называли не механико-технологическим, а музыкально-театральным. Почему? Потому что туда собирали всех талантливых молодых людей, чтобы потом побеждать на конкурсах, на фестивалях. В общем, я получил там диплом механика по чулочно-трикотажным машинам, так что, девочки, знаю, как делаются ваши чулки и носки. Ну и параллельно…

— …вы заинтересовались девочками…

— …девочками и театром. Конечно, ветер свистел в голове, но какое счастливое было время (все друг друга поддерживали!), и тут объявили, что в 57-м году в Москве состоится Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Я вообще-то от техникума выступал, а руководил нашей самодеятельностью Михаил Александрович Прицкер, один из знаменитых братьев Прицкеров: два из них эмигрировали в Америку, а средний жил в Харькове — он меня к фестивалю и подготовил.

Сначала, правда, я в Киев на республиканский конкурс поехал. Там разграничения на участников самодеятельности и профессиональных певцов не было, и в результате первое место занял Толя Соловьяненко, второе — Юра Гуляев, а третье — я.

— Компания что надо…

— Мы потом всю жизнь не так чтобы очень дружили, поскольку в разных местах жили, но поддерживали отношения. Ну и что же? Победителей поездкой на Всемирный фестиваль в Москве наградили. Толя и Юра вроде бы согласились туда ехать, а я периферийным мальчиком был и испугался. «Москва — это что-то для меня непонятное, — сказал, — а нет ли какой-то другой премии?». Организаторы так на меня посмотрели: «Ну, есть еще путевка в дом отдыха «Коробов Хутор» под Харьковом». Я обрадовался: «Вот ее и давайте!» — и вместо Москвы отправился в глушь (правда, встречали меня там как звезду, даже комнату с умывальником дали).
«ИНОГДА, КОГДА НЕВАЖНО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ, НАЧИНАЮ РАСПРЕДЕЛЯТЬ, КАК И ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ ПОСЛЕ МОЕЙ КОНЧИНЫ»

— После этого вы работали с прекрасными оркестрами Анатолия Кролла, Юрия Саульского, Леонида Утесова, в репертуаре у вас были потрясающие по тем временам хиты: «Лада», «Трус не играет в хоккей», «Гуцулочка»…

— …«Тополиный пух»…

— …«Налетели вдруг дожди», «Как хорошо быть генералом»… Кстати, популярный «жигуленок» не с вашей легкой руки нарекли «Ладой»?

— В те годы и тысячи девочек имя Лада получили — не только автомобиль, а когда на завод в Тольятти приехал, мне сообщили: «Вадим, новую машину мы в честь вашей песни назвали». — «Не моей, — поправил, — это Шаинский с Пляцковским написали». — «Но исполнитель-то вы!». Я руками развел: «Ну, если так…».

— Вы стали одним из самых знаковых советских эстрадных певцов, на одну сцену с вами выходили великие, выдающиеся артисты… С кем из корифеев вам посчастливилось выступать вместе?

— Ты сказал: на одну сцену со мной… — нет, это я выходил с ними, и как тут один случай не вспомнить? Когда я работал в оркестре Утесова, главный бухгалтер Таисия Павловна Захариади пришла на репетицию и говорит: «Ой, Леонид Осипович, я вас в Колонном зале вчера видела — вы с Магомаевым в ложе сидели». Он насупился: «Это не я сидел с Магомаевым, а Магомаев со мной», так вот, в связи с этим и уточняю: не они со мной, а я с ними. Мне посчастливилось выступать в одних концертах и с Райкиным, и с Утесовым, и с Шульженко, и с Бернесом, с которым мы очень дружили.

— Ваши коллеги, ровесники, рассказывали мне, что и Утесов, и Шульженко жили в Москве в обычных двухкомнатных квартирах, у них не было каких-то хором, они не требовали шикарных отелей, ездили на обычных машинах, не привередничали. Это были скромные, но знавшие себе цену, люди?

— Ты совершенно точно заметил: они были скромными, но знали себе цену и никогда своим статусом народных кумиров не кичились. Я был дома у Клавдии Ивановны на улице Усиевича — в маленькой двухкомнатной квартире…

— …с роялем…

— …и с розовым покрывалом — она любила, чтобы все было в розовом цвете. Заурядная хрущевка — ну, может, чуть лучше, но кухонька маленькая.

— А это правда, что Леонид Осипович Утесов любил выдумывать себе болезни?

— Он не выдумывал, а был очень мнительным. Как-то звонит (копирует Утесова): «Вадик, приезжайте, я умираю». Я тут же примчался: окна зашторены, двери закрыты…

— Приготовился…

— …умирать. Лежит, руки сложил на груди, а на одной с ним площадке Дита жила, дочка. «Диточка, — спрашиваю, — а почему все закупорено? — дышать нечем». — «Ну, вы знаете, он так плохо себя чувствует…». Я к нему: «Леонид Осипович, что случилось?». — «Вадик, я умираю, у меня рак». — «Простите, пожалуйста, — говорю, — а с чего вы это взяли?». — «Я чувствую. Каждый раз взвешиваюсь (а под кроватью весы. — В. М.) и вижу: теряю вес».

Я тут же раздвинул шторы, распахнул окно и поставил его на весы: «Запомнили вес? (там около 70 килограммов было. - В. М.). Теперь, Диточка, дайте одежду папину». Отвез я его в больницу — там, когда Утесова увидели, засуетились: «Мы ему сейчас палату отдельную…». Я во всеуслышание, прямо при нем сказал: «Очень прошу, хорошо обследуйте Леонида Осиповича и дайте заключение о состоянии здоровья». — «Да, да, да!». — «Сколько вам времени надо?». — «Дня два», — отвечают.

Два дня спустя приезжаю — Утесов по коридорам гуляет. «Ну что? — спрашиваю. — Как с раком дела?». — «Да все в порядке!». — «Ну, тогда поехали домой».

Он не притворялся, подчеркиваю, а просто мнительный был — все мужики этим страдают. Я тоже иногда, когда неважно себя чувствую, начинаю распределять, как и что нужно сделать после моей кончины.

— Окна хоть не зашториваете?

— (Смеется).
«ВСЯ ТРИБУНА БУКВАЛЬНО НА ВОЗДУХ ВЗЛЕТЕЛА — УЖАС, ОКОЛО 300 ДЕТЕЙ ПОГИБЛИ»

— Марк Бернес на советской эстраде, на мой взгляд, стоит особняком — такой проникновенности и душевности не смог добиться больше никто…

— Абсолютно согласен. Вообще, Марк Наумович был очень интересным человеком — едва ли не все песни, которые он исполнял, были написаны по его заказу…

— …и правлены им собственноручно?

— Да, это так. Он приглашал того же Ошанина…

— …Ваншенкина…

— …Матусовского, Танича, Дербенева, чтобы какие-то изменили строчки или слова, например, когда Наум Гребнев написал «Журавлей»… Он вообще-то переводчик, но Расул Гамзатов, когда это стихотворение увидел, сказал: «Я его не писал», — у него было что-то о джигитах. Это чистая поэзия Гребнева, гениальная вещь… Марк Наумович нашел у него эти стихи, потом Френкель музыку написал, и вот Бернес мне звонит: «У меня в Лужниках завтра премьера — приди послушай».

— Он уже был смертельно болен?

— Плохо себя чувствовал, то и дело шалило сердце (Бернес жутко боялся умереть от инфаркта — не знал, что у него рак). Я приехал на концерт в Лужники и услышал впервые «Журавлей».

— Это правда, что он однажды спас вам жизнь?

— Да, а потому так вышло, что Марк Наумович нашим администраторам не доверял.

— Он, говорят, деньги любил — гонорар брал всегда наперед…

— Ну что значит: деньги любил? — эту фразу за Павлом Леонидовым все повторяют: был такой крупнейший в Советском Союзе администратор…

— Брат, если не ошибаюсь, Высоцкого?

— Двоюродный. У меня, кстати, есть книга его о Володе, выпущенная в Америке, — здесь ее не издают! — где чистая правда (его, Леонидова!) о том, как все с Высоцким происходило. Там он о многих рассказал, а когда за эту книгу засел, позвонил мне. Я попросил: «Обо мне ни слова — достаточно того, что я тебя в эмиграцию провожал, а уже на следующий день «доброжелатели» распустили слух, что уезжаю в Израиль» (хотя я просто довез Пашу до аэропорта). Ну, Бог с ним: он обо мне только две строчки оставил — о том, что я согласился выступать в каком-то концерте, который вел Саша Ширвиндт, так вот, Паша написал, что Бернес был жутко жадным к деньгам, но я, если честно, этого не заметил.

— Он был просто опытным…

— К тому же не очень любил, так скажем, советскую власть.

— Серьезно? Будучи ее, в общем-то, символом?

— Да, будучи символом, и за это они ему отомстили: для последнего прощания гроб с его телом поставили в коридоре, а не в зале Дома кино.

…Бернес просто знал, что администраторы — жулики. Ныне их называют продюсерами, менеджерами…

— …но суть не изменилась…

— Да, прежней осталась — воруют и все тут, но плохо, когда у артистов. Ты, если хочешь красть, у государства тащи и с ним же имей потом дело, в общем, Марк знал: если после того, как он споет, ему скажут: «Деньги получите завтра», их можно и не увидеть…

— …поэтому всегда говорил: «Утром деньги — вечером стулья»?

— Именно, и вот мы прилетели с ним в Киров, где какой-то большой был праздник — уже не помню, кому или чему посвященный, но на трибунах было полно школьников. Туда многие артисты отправились… Концерт проходил на стадионе «Трудовые резервы»: старом, с деревянными трибунами — не нынешняя (смеется) «Донбасс Арена»…

В Кирове нас встретил местный администратор: «Ой, как хорошо, что вы уже здесь, — мы через час можем вас выпустить». («Выпускают, — подумал я, — собак»). Бернес его прервал: «Одну секундочку, а деньги?». Тот руками всплеснул: «Ой, Марк Наумович, понимаете, я надел утром другой пиджак…». Бернес отчеканил: «Поезжайте домой, переоденьте пиджак и возвращайтесь с деньгами». Ну, полчаса туда, полчаса назад… — этого часа оказалось достаточно: когда мы уже подъезжали к стадиону, трибуна, где находились артисты, взорвалась.

— Неужели теракт?

— Нет, просто под ней вся пиротехника была сложена. Видно, кто-то на стадионе курил, ну и бросил окурок, а тот упал в щель между лавками — они во-от-от такие там были (показывает сантиметров 10) огромные.

— Были и жертвы?

— Вся трибуна буквально на воздух взлетела — ужас, что было. Погибли около 300 детей.

— Получается, если бы не конфликт Бернеса с администратором, вы могли среди них оказаться?

— Разумеется, были бы там, хотя, что интересно, ни один артист не пострадал. Бог так распорядился, что все они вышли на улицу покурить: остались дети, участвовавшие в представлении, — они переодевались. После этого московских артистов в Киров не пускали лет 20.
«САМЫМ ЛУЧШИМ И САМЫМ ДОСТОЙНЫМ Я ВСЕГДА СЧИТАЛ МАГОМАЕВА»

— С Юрием Иосифовичем Богатиковым, о котором вы вспоминали, мы до самой его смерти дружили, и часто он говорил: «Ты представляешь, какая история вышла? Сколько в ту пору было  баритонов прекрасных! Вот смотри: Гуляев, Гнатюк, Кондратюк, Вуячич, Серкебаев, Мокренко, Кобзон, Мулерман, Богатиков, Хиль, — а Муслим был все равно лучше нас всех»…

— Муслим был самым красивым — в смысле, у него был самый красивый голос. Мой многие считали по красоте вторым, и, кстати, правильно, но я никогда не говорил, что лучше кого-то. Когда мне задавали этот вопрос: кого из своих коллег вы считаете самым лучшим и самым достойным, всегда отвечал: Магомаева. Мы уважали друг друга просто как творческие люди, хотя дружбы какой-то не было. Даже когда меня пригласили записать песни для фильма «Семнадцать мгновений весны»…

— …вас, Магомаева и Кобзона, замечу…

— …обошлось без трений. Там такая была история… До сих пор ведь Татьяна Михайловна Лиознова…

— …лукавит…

— …не хочет признаться в том, что на самом деле произошло. Мне позвонил Таривердиев — я был далеко, в Сибири, по-моему: «Вадим, я написал несколько песен для нового фильма и считаю, что они твои». — «Хорошо, — говорю. — Приеду через 10 дней». — «Это поздно. Сократи гастроли». — «Не могу!» — отвечаю: я никогда в жизни их не отменял…

— …в отличие от того же Муслима Магометовича…

— В общем, вроде как опоздал, и они, не дождавшись меня, предложили записать песни Магомаеву, но у Лиозновой задача была, чтобы звучал голос не Мулермана, не Магомаева и не Кобзона…

— …а Тихонова?

— Да, то есть как бы мысли героя вслух, а копировать, имитировать голоса из этой троицы мог только я. Так природа распорядилась: я могу сейчас спеть, как Козловский, но пародистом, как, предположим, Винокур, не стал — из него просто вокалист не вышел, вот он и занялся пародией (у него хорошо получается, все в порядке, но дело не в этом).

Магомаев отрезал: «Нет, дорогие мои, я буду петь, как обычно. Хочу, чтобы звучал голос Магомаева», но я об этом не знал — они заверили: «Вадим, до вас никто ничего не записывал». Ну и вот, сделав три дубля, выхожу покурить в коридор и вдруг слышу в другой студии (видно, там пленку монтировали) голос Муслима. Я тут же его набираю: «Мусик, тут такая история…». Он: «Вадик, пиши — я отказался».

— Это в его стиле…

— Я переспросил: «Точно отказался?», то есть фактически спросил у него разрешения, и когда зашел в студию, сказал: «Татьяна Михайловна, я только что Магомаева слышал». Она замялась: «Да нет, вы справились…». Действительно, когда я прослушал свои записи, было впечатление, что пел Тихонов.

Знаком я с ним не был и, когда мне задачу поставили к голосу Тихонова приблизиться, попросил два дня. Позвонил секретарю начальника Главного управления музыкальных учреждений Министерства культуры Аллочке Банк: «К тебе придет Тихонов… Я ни разу с ним не общался, а мне нужно послушать, как он разговаривает». Она поняла с полуслова: «Приходи, завтра Вячеслав Васильевич будет тут на приеме». Я попросил: «Разговори его, а я со стороны понаблюдаю».

Приезжаю — сидит. Его долго мариновали… Алла ему: «Подождите, сейчас у начальника посетители» — и вопросы о том задает, о сем… Я слушал, слушал, а потом ей моргнул: «Спасибо» — и ушел. Даже не познакомился с ним. Мне неудобно было сказать: «Здравствуй, я такой-то…», хотя мы кивнули друг другу, поздоровались. После этого звоню Лиозновой: «Я готов»…

До сих пор прошу найти эти записи — уверен, они существуют, их не могли уничтожить. Наверняка, где-то под матрасом у Татьяны Михайловны лежат, а лет через 10 после выхода картины появилась статья, где какой-то товарищ от имени Лиозновой утверждал, что пробовались многие исполнители, 12 или 15 человек. Ничего подобного — нас было трое.

Когда я записался, Лиознова просияла: «Гениально!». Ночью нас развозили автобусом по домам, но я не зря всегда говорю, что язык мой — враг мой. Зачем-то начал я уточнять: «Татьяна Михайловна, фильм по заказу Гостелерадио СССР снят — скажите, пожалуйста, а Лапин знает, что я буду петь?». Лиознова насторожилась: «А что?», и мне стало ясно, она не в курсе…

— …что у вас был конфликт…

— …потому что в другом работала ведомстве. Вижу: она испугалась… Сдача фильма была через два дня. «Если можно, — попросил, — я завтра в «Мгновениях» одну строчку исправлю — хочу лучше ее сделать». — «Ничего не надо, — отвечает она. — Все прекрасно, лучше не бывает. Спасибо, Вадим, все!». Я опять: «И все же…». — «Ну, если будет возможность и раз вы так хотите, я вам перезвоню». Ее звонка я не дождался…

Она тут же перезвонила на дачу автору слов Роберту Рождественскому, чтобы посоветоваться, а там сидел Иосиф, и он здесь абсолютно не виноват. Ему сказали: «Завтра надо записывать, потому что через день сдавать», и он, естественно, согласился. Хорошо записал, по-своему, по-кобзоновски, но это уже был не Тихонов.
«ПОКА ЖИВ, ПАЛЬТО ВЫСОЦКОГО У МЕНЯ БУДЕТ»

— Вадим Иосифович, а что у вас дома пальто Высоцкого делает?

— Висит.

— Как оно у вас оказалось?

— Дело в том, что Паша Леонидов был моим другом, но он, как я уже говорил, эмигрировал в Америку. Некоторое время спустя туда на гастроли прилетел Володя Высоцкий с Мариной, однако прибыл он налегке, в одном костюмчике, а было холодно (это мне Галя, жена Пашина, рассказывала, потому что в живых я его уже не застал). Они, короче, пошли в магазин и купили Володе пальто бежевого цвета — модное такое, длинное. Высоцкий надевал его раза три, пока был в Нью-Йорке, а потом улетел в Калифорнию…

— …где тепло…

— Совершенно верно, и когда я приехал в Америку, Галя пришла на концерт и сказала: «Вадик, тебя ждут книга Пашина и пальто. Он завещал: «Отдашь, если когда-нибудь здесь будет Вадим, ему, как память о Высоцком», и я своей жене Светочке (вот она, рядом сидит) тоже велел: «После моей смерти передашь это пальто в Музей Высоцкого». Пока не хочу Никите, сыну его, ничего говорить, потому что у него сразу глаза загорятся: «Давай сюда!». Нет, пока я жив, оно у меня будет.

— Ваша бывшая жена, известная советская певица Вероника Круглова, о вас сказала: «Бог наделил его двумя талантами: хорошим голосом и умением на пустом месте наживать врагов — парадокс, но добрый, сентиментальный, никому не делавший подлостей Мулерман мог быть шумным, вздорным и очень скандальным, однако при этом, как ни странно, весьма спокойно относился к успеху любого артиста». Она права?

— Абсолютно, но тут виноват не я, а мой характер — не могу промолчать!

— Рабочее прошлое мешает…

— Говорю же: язык — мой враг. Подлецу непременно должен сказать, что он подлец, иначе не буду спать — меня это будет мучить. Я просто должен был Лапину сказать, что он фашист…

— Так прямо и заявили?

— Да, потому что за два дня он уволил из Комитета по телевидению и радиовещанию 200 евреев только за то, что один носил бороду, другой — усы, а руководителю Концертного эстрадного оркестра Гостелерадио Вадиму Николаевичу Людвиковскому (кстати, русскому человеку) бросил: «Уберите сионистские рожи — я вчера их у вас видел». Это было, и когда меня в очередной раз вырезали из концерта, не сдержался. На фирме «Мелодия», где пластинку писал, подошел к вахтеру — у него телефон был дежурный — и попросил: «Набери такой-то номер». Хотел узнать у секретарши Лапина, как попасть к нему на прием, а она взяла и соединила с ним напрямую. К разговору я, если честно, был не готов. Может, в другое время какие-то слова бы нашел…

— …погибче…

— Ну да… Он начал с упрека: «А кто вам сказал о том, что вас вырезали потому, что вы еврей?». — «А как еще это объяснить можно?» — возмутился я. Я исполнил тогда на концерте песню Юрия Визбора «Виталий Палыч» — это было перед Днем Советской Армии, в зале сидели воины, и они мне такую устроили овацию, что нельзя было продолжать концерт, а Лапину это не понравилось: «Почему это Мулермана так принимают? Убрать!».

Что телевизионщики сделали? Вместо меня вставили Артура Эйзена (бас Большого театра. - Д. Г.), правда, со сцены все равно уходил я — вот такая получилась накладочка (я это обнаружил, когда передачу смотрел). В вину мне Лапин вменил еще и то, что я пою в концерте две или три еврейские песни. «А откуда вы это знаете? — задал ему вопрос. — Вы, вообще, когда-нибудь на чьем-либо концерте были?».

— Простите, а что это за песни-то были?

— Ну, я впервые в Советском Союзе «Хава нагилу» исполнил и «Тум-балалайку».

— Вам что, нечего было делать?

— Просто считал, что если еврей, то должен. Почему калмыку или армянину можно, а мне, еврею, нельзя?

— То есть вдобавок вы еще и этого не понимали?

— Я-то понимал, просто хотел доказать, что это неправильно, несправедливо, а он раздраженно мне бросил: мол, уезжайте в свой Израиль.

— Так прямо?

— Да, и еще потребовал: «Назовите фамилию того, кто вам это сказал», а узнал я все от Бори Пастернака, у которого тоже фамилия была, с точки зрения Лапина, не ахти… «Если я скажу, кто, — отрезал, — вы завтра уволите его следом за половиной аппарата Гостелерадио», однако он не унимался: «Раз вы скрываете — это шантаж, а с шантажистом я говорить не буду». Ну и тут у меня вырвалось: «А я с фашистом разговаривать не хочу!». Все! Лапин окончательно разозлился: «Пока я жив, ни одной вашей песни в эфире не будет» — в результате он уничтожил, размагнитил около 300 моих радиозаписей и смыл все телевизионные пленки, поэтому, когда ко мне обращаются, спрашивают, где посмотреть или послушать архив, я развожу руками: «Не знаю». Ну а потом добавились неприятности в Росконцерте: меня принялись выживать. Уже зная, что мое положение пошатнулось в связи с тем, что перестали в большие города приглашать, мне начали потихонечку ставить палки в колеса мои коллеги…

— Обрадовались, наверное: одним конкурентом меньше?

— Да, безусловно: моей травле они поспособствовали больше, чем Лапин, но  разговор это отдельный.

— Та же Вероника Круглова вспоминала, что вы любили сорить деньгами, которые у вас никогда не держались…

— Ой, я не был жлобом и не являюсь им и сейчас.
«УТЕСОВ СКАЗАЛ: «ДАЙТЕ ЭТОМУ МАЛЬЧИКУ ЗВАНИЕ НАРОДНОГО, А НЕ ЗАСЛУЖЕННОГО, И НЕ ТОГДА, КОГДА УЖЕ НЕ СМОЖЕТ ДОКАЗАТЬ, ЧТО ЕГО ДОСТОИН, КАК НЕ СМОГ ДОКАЗАТЬ Я»

— Одного такого щедрого человека я знал — Муслима Магомаева, который шикарные столы всегда для друзей накрывал…

— Ну, я столы не накрывал — тратился в основном на семью: если зарабатывал, своих близких с удовольствием баловал, и та же Вероника Петровна могла бы сказать, сколько я ей купил разных цацек. (Куда я сорил?). Другое дело, что когда благодаря Алексею Николаевичу Косыгину мне дали первое звание (до этого готовые документы лежали семь лет неподписанные — никто их не двигал), я решил все свои деньги вбухать в праздник. Поговорил с Володей, помощником председателя Мосгорисполкома Промыслова, и мне дали в ресторане «Прага» огромный Зеркальный зал, который принадлежал Моссовету. Пригласил я кого только мог: «Приезжайте все, кто уважает меня как артиста», — сказал. Зал там где-то на 120 мест был, а собралось человек 150 — поставили дополнительные столы. Приехали дикторы телевидения, выдающиеся композиторы, пожаловал даже Утесов…

— О! — он же на подобные мероприятия обычно не выбирался…

— Верно, но когда я ему позвонил: «Леонид Осипович, такое дело…»… Дита параллельную трубку сняла: «Вадик, не приглашайте — папа никуда не ездит, он плохо себя чувствует», и вдруг я слышу его голос (копирует Утесова): «Вадик, присылайте машину». — «В котором часу?». — «За полчаса до начала вашего праздника».

…Знаешь, необдуманных шагов в моей жизни было много, но этого не прощу себе никогда. Я продумал весь стол, поехал на рынок… Что-то натащили оттуда, все, что было в «Праге», выставили… Столько денег угрохал — я их уже, действительно, не считал. Вероника только хваталась за голову: «Это дорого, это то, это се…». Около каждого гостя вдобавок лежала пачка «Союз-Аполлон» — тогда…

— …модные сигареты…

— …самые-самые, то есть было все-все, но я забыл о фотоаппарате и кинокамере — просто выскочило из головы. Непростительная глупость, потому что таким, каким на этом празднике был Утесов, я не видел его никогда. Он пел, танцевал, читал потрясающие стихи, которые, оказывается, сам писал…

— Сколько ему было лет?

— Ну, это 78-й год, а Утесов с 1895-го… За 80 уже… Вначале он так уселся посередине — я с этой стороны, Вероника с той, окинул все взглядом… Сперва повернулся ко мне — вижу, что-то спросить хочет, потом: «А!» — и к жене: «Вероника Петровна, а сколько этот стол стоит?». Она плечами пожала: «Не знаю». Он тогда ко мне наклонился: «Вадик, это расточительство!».

— Леонид Осипович был скуповат?

— Скупым был невероятно, но говорить об этом не принято. Был, скажем так, прижимистым. Я начал оправдываться: «Леонид Осипович, такой повод: вот захотел — и все», и в конце вечера он встал. «Вот вы сейчас сидите все вместе, — сказал,— работники ЦК, министерства, Мосгорисполкома, композиторы, поэты, так я хочу попросить вас об одном: дайте этому мальчику звание народного, а не заслуженного, и не тогда, когда уже не сможет доказать, что его достоин, как не смог доказать я». Действительно, народного СССР ему дали, когда он уже состарился (в 1965 году в возрасте 70 лет. - Д. Г.), а те, к кому он обращался, сидели и слушали — правда, немножко пьяные.

Вот такая была история, но их у меня много… Мне говорят: «Вадим, напиши книгу», на что неизменно всем отвечаю: «Я не писатель».

«ОТОРВАВ РОЖУ ОТ КЛАВИШ, АЛИК ПЬЯНЫМ ГОЛОСОМ ПОПРОСИЛ: «ВАДЮШ, НЕ ПОЙ ТАКИХ МЕДЛЕННЫХ ПЕСЕН…»

— Вадим Иосифович, а это правда, что однажды прямо во время концерта ваш конферансье вышел на сцену вдрызг пьяный, а музыканты, утомленные предшествующими бурными ночами, просто… заснули?

— Димочка, таких случаев уйма… Дело в том, что я собирал лучших музыкантов со всего Союза, но, увы, горьких пьяниц, которых выгоняли из всех коллективов. Впрочем, когда играли они трезвыми, это было что-то, и вот в Кургане…

— …«Спят курганы темные»…

— С этой песней, кстати, я выходил… У меня был такой фокус — потом Володя Макаров его украл (ну, Бог с ним, ему захотелось)… Не то что украл, просто…

— …захотелось…

— Ну да, а одна из моихf концертных программ стартовала так. Открывался занавес, стоял уже ансамбль, и Гошка Виноградов (раньше была не бас-гитара, а большой такой контрабас, и он был ему под стать — здоровенный) начинал петь. Публика думала, что поет он, а потом прислушивалась — вроде голос знакомый, и на второй куплет выходил я: такая изюминка… Музыканты мне, к слову, охотно подыгрывали, и вообще, я всегда старался обыгрывать все актерски.

И вот на одном из концертов, а работал я много (я и Иосиф — по количеству концертов мы были рекордсменами), потому что просили выступить еще и еще… Приезжаем, предположим, на один концерт в город, и директор местной филармонии ко мне: «Вадим, пожалуйста!», а нам не разрешено было работать сверх какого-то максимума: тогда граница заработков была установлена… Поэтому часть концертов оформлялась официально — скажем, по линии Росконцерта, а часть на «фондах» местных филармоний. Это не были левые концерты, просто они оплачивались из другого источника.

Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

— Просто вы любили работать…

— И не только поэтому. У нас же музыканты, и если я получал за сольный концерт, извини меня, уже со званием 47.50 — то есть две ставки плюс за мастерство, то им платили 7.50, но у них тоже семьи были, и чтобы эти профи высокого уровня от тебя не сбежали, ты должен был дать три-четыре концерта в день, а не увиливать от нагрузок. Причем работали мы вживую, а не открывали рты под фанеру, как сегодня почти все без зазрения совести. Я вообще удивляюсь: как можно за такое выступление получать деньги?

— Вы просто этого не умели…

— И, слава Богу, не научился. Ну и вот на третьем из четырех концертов в Кургане…

Там первым секретарем обкома партии был Князев, который любил, когда я приезжал, и вот представь: занавес открывался, я выходил на сцену, и секретарь обкома вставал в первом ряду и кланялся (тут же все его замы тоже вставали и кланялись — это было жутко смешно).

— Хозяин…

— Да, но изумительный человек — были тогда люди хорошие…

Перерывы между концертами, замечу, были небольшими. Ну сколько? Максимум полчаса — пока одних зрителей выпускали, а других впускали, и за это время мои музыканты успевали сбегать в буфет, где потихонечку…

— …накатывали…

— Правильно, и вот на третьем, предпоследнем, концерте я исполняю песню Бори Райкова (был такой одессит, композитор), как всегда это делал зимой (напевает):

Заметелило с вечера,
Снег кружит над землей.
Не весной ты мне встретилась,
А холодной зимой.
Ты такая красивая,
В этот вечер январский,
Ты ни с кем не сравнимая,
Из какой ты сказки?

«Работали мы вживую, а не открывали рты под фанеру, как сегодня почти все без зазрения совести. Я вообще удивляюсь: как можно за такое выступление получать деньги?»

Это была тихая песня, мне должны были аккомпанировать чуть-чуть щеточками барабанщик, рояль и контрабас — саксофонист отдыхал. На сцене темно, я стою в луче света и вдруг слышу: исчезает сперва барабан, затем рояль, и остается один Гошка: пум, пу-пум, пум, пум! Вокруг тревожная тишина, зал замер: что будет? «Сейчас вот закончится песня, — про себя думаю, — я им устрою!», но нужно допеть в настроении. Атмосфера такая была обволакивающая, и каждая девочка понимала, что пою для нее, хотя адресована песня была всем.

В это время Гошка Виноградов тихо-тихо (но получилось громко, потому что публика затаила дыхание) прошептал (извини, я его процитирую дословно): «Расп…дяи, проснитесь!», и все это пошло в зал. Тут песня подходит к концу, зажигается свет, и я к Алику Тартаковскому поворачиваюсь. Хотел ему что-то сказать, а он в это время отрывает свою рожу от клавиш и пьяным голосом просит: «Вадюш, не пой таких медленных песен». И все — зал как грохнул!
«ЗАПЛЕТАЮЩИМСЯ ЯЗЫКОМ КОНФЕРАНСЬЕ ОБЪЯВИЛ: «А СЕЙЧАС НА ВСТРЕЧУ К ВАМ ВЫЙДЕТ ВАДИК МУРЕЛНАМ», ПОСЛЕ ЧЕГО УПАЛ И НАЧАЛ ОТПОЛЗАТЬ ЗА КУЛИСЫ»

— Ой, а что однажды с конферансье случилось… Вообще-то, его фамилия была Шапиро, но я ему сказал: «Леня…

— …Мулерман и Шапиро — это уже слишком…

С композитором Владимиром Шаинским. «Сегодня глубоких песен вообще нет — есть танцевальные вещи, но нельзя же все превратить в танцы…»

— …видишь, что со мной вытворяют? Ты не Шапиро будешь, а Шиповым». Тогда с «неблагозвучными» фамилиями велась борьба, и я тоже, будучи солистом Ансамбля песни и пляски Киевского военного округа, не под своей пел.

— А под какой?

— Володарский.

— Немногим лучше…

— Дело в том, что ансамбль участвовал в правительственных концертах, а объявить солиста Мулермана в те годы было немыслимо, поэтому начальник ансамбля Нижник и худрук Мызников начали мне придумывать псевдонимы: «Вадим, а если Иваненко или Петренко?». — «Зачем? — возразил. — Давайте возьмем девичью фамилию моей мамы — Володарская». Они вздохнули с облегчением: «Звучит невызывающе. Хорошо!» — и я три года пел как Володарский.

…Это произошло в Омске: я не заметил, когда Леня Шипов напился. Не заметил и все — отвернулся. Моя группа знала, что перед концертом я это не приветствовал, но втихаря что-то сообразили, и вдруг он выходит и заплетающимся языком объявляет: «А сейчас на встречу к вам выйдет Вадик Мурелнам». Сказал и упал, после чего начал отползать за кулисы, а в зале все областное начальство…

Ползет он, короче… Занавес закрыли, чтобы он так долго не полз, забрали его, а потом снова открыли, и начался концерт…

В антракте ко мне первый секретарь обкома зашел. «Я, — сказал, — телеграмму Фурцевой посылаю, и в 24 часа чтобы этого пьяницы тут не было». — «Понимаете, — стал объяснять, — это не наш человек…

«А солнце жарит, — чтоб оно пропало! — но нет уже судьбы у нас другой…»

— …не наш, точно!..

— …это не мой сотрудник». Он: «Как?». — «Я вообще не знаю, кто это вышел». Дима, а что было делать? Увы, телеграмму таки послали, и пришлось мне с Екатериной Алексеевной объясняться — доказывать, что это ошибка. Скандал, слава Богу, замяли…

— Вы сказали однажды: «То, что творили со мной, не делали ни с одним артистом СССР». Знаю, что в списке, который существовал на Центральном телевидении, — людей, которых ни при каких обстоятельствах нельзя показывать на экранах, — вы значились под номером пять…

— Пять или шесть.

— Кто был перед вами?

— Вишневская, Ростропович…

— Неплохая компания…

— Да, я таким соседством гордился, потому что никогда бы, если бы не этот черный список, в такое окружение не попал.

С композитором Давидом Тухмановым, поклонницей и певцом Эдуардом Хилем

— У вас был прекрасный репертуар, а после того, как вас с телевидения удалили, замечательные песни, которые были вашей визитной карточкой, подхватили наверняка ваши коллеги…

— К сожалению, да, но обвинять их я не могу, потому что они — тот же Эдик Хиль, Лева Лещенко — подняли, по сути, то, что невостребованным лежало. Впрочем, у них, я считаю, все равно получалось хуже…

Был один случай… На большой гала-концерт на стадионе в Одессе собрались едва ли не все тогдашние звезды. Кто, кстати, всегда себя вел корректно, так это Магомаев — у него был свой репертуар, у меня — свой, и мы никогда не пересекались.

Только один раз в Сочи я спел его «Чертово колесо», чтобы угодить публике, которая пришла на сборный концерт и вдруг услышала от конферансье, что Муслим заболел. Ползала тут же поднялось, собираясь уходить, и тогда я сказал: «Если у вас есть желание послушать песню из репертуара Магомаева, я ее спою — может, при одной мысли о Муслиме у вас приятно сожмутся сердца». Все, больше никаких поползновений у меня не было, а  в Одессе такая случилась штука…

Концерт я заканчивал, и, естественно, меня подвозили уже под самый конец, и вот приезжаю, а Паша Леонидов, который был организатором этого представления, встревоженно шепчет: «Вадик, что ты будешь сейчас делать — они спели все твои песни?». Я удивился: «Как спели? А что, у них разве своих нет?». — «Черт его знает, что на них сегодня нашло». Ну, думаю, публика, наверняка решила, что меня нет, раз мои шлягеры исполняют другие. «Объявляй!» — говорю. Выхожу на сцену и обращаюсь к трибунам: «Что петь?». «Ладу» давай!» — кричат: так, под диктовку стадиона я исполнил все заново. После этого коллеги ни разу не посягали на мои песни в моем присутствии, а когда меня «закрыли» уже основательно и вдобавок, когда потом я уехал в Америку, стесняться им было уже нечего…

Со второй женой Вероникой Кругловой. «Поскольку она мать моего ребенка, ничего плохого сказать о ней не могу»

«ДОГОНЯЯ АМЕРИКУ ПО МОЛОКУ И МЯСУ, ПЫТАЯСЬ СТЕРЕТЬ ГРАНЬ МЕЖДУ ГОРОДОМ И ДЕРЕВНЕЙ, ВЛАСТИ ЕЩЕ ХОТЕЛИ, ЧТОБЫ ВСЕ АРТИСТЫ БЫЛИ САМОДЕЯТЕЛЬНЫМИ И ЧТОБЫ НИ ХРЕНА НЕ ПОЛУЧАЛИ»

— Это правда, что, когда у вас произошел конфликт с Лапиным, министр культуры СССР всесильная Екатерина Алексеевна Фурцева вмешалась?

— Она, я считаю, была великим министром культуры — Фурцева вообще в свое время эстраду спасла, потому что, догоняя Америку по молоку и мясу, пытаясь стереть грань между городом и деревней, власти еще хотели, чтобы все артисты были самодеятельными и чтобы ни хрена не получали — после работы на заводе пришли и пели.

Такая была установка, и она как министр должна была, в общем-то, этому способствовать, но тут, как говорится в народе, заартачилась. «Нет, — сказала, — я не дам хорошим эстрадным артистам погибнуть!».

Кстати, подтолкнул ее к этому Николай Павлович Смирнов-Сокольский — был такой прекрасный сатирик. На коллегии министерства, когда она начала рассказывать о том, что такая директива имеется, он попросил слова. «Екатерина Алексеевна, — произнес, — когда у вас что-то по-женски случается, вы к кому обращаетесь: к гинекологу или к знахарке?». Она: «К гинекологу», а Смирнов-Сокольский: «Ну, вот и все, что я хотел сказать»… Ну это же и дураку ясно, что профессиональное искусство и самодеятельность — две большие разницы, и нечего их смешивать.

— Вас она защитила?

— Вступилась, когда вся эта катавасия против меня началась. Я почему говорю, что ни с одним артистом такого не происходило, — какая-то непонятная, подковерная шла борьба, и в то же время была зависть. Приехал парень из Харькова на Всесоюзный конкурс артистов эстрады и вдруг перевернул все, причем без всяких знакомств, ночуя на скамейке на Курском вокзале…

С дочерью Ксюшей от брака с Кругловой. Ксения сейчас живет в Америке и с отцом видится редко. «Вероника почему-то против, и, по-моему, она совершает ошибку: лишать ребенка общения с отцом нельзя»

— Рабочий парень…

— Из рабочей семьи, действительно, а потом ситуация с Вероникой на все наложилась. Может, Иосиф особо и не прикладывал там руку, но его прихлебатели занимались этим усердно, и все — начались проблемы.

— Что Фурцева сделала?

— Когда мне уже везде кислород перекрыли, я отправил письмо в ЦК и копию Фурцевой — даже в КГБ обратился, чтобы меня проверили и подтвердили, что я не шпион, не способствую разгулу сионизма, поскольку уже и в этом начали обвинять. КГБ, кстати, отреагировал нормально: «К вам никаких претензий нет», как поступил Лапин, я уже рассказал, а Фурцева меня вызвала и говорит: «Во-первых, я очень рада познакомиться с вами лично, а во-вторых, дала распоряжение, чтобы по моей линии никто не имел права вас тронуть. Я уезжаю сейчас в Японию, но как только вернусь, подпишу документы о присвоении вам звания народного артиста».

Она прилетела из Японии и… покончила с собой, так что народного мне дали уже в 91-м году, и даже папочку с подтверждением не отдали. Узнали, что я в Америке, и куда-то дели — ну, ладно…

— По слухам, Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин, который человеком, говорят, был очень суровым, но исключительно принципиальным и порядочным, в эту ситуацию тоже попытался вмешаться…

— Это произошло после концерта на одной из дач на Рублевке… Вообще-то, у нас была целая группа «правительственных» артистов, но никого из них на месте не оказалось. По-моему, это был август: все в отпуске или на гастроли уехали, и вот мне звонит Алла Банк:

«Вадик, просят выступить там-то». — «Так я же без музыкантов, — отвечаю, — все отдыхают», а она в ответ: «Завтра же их привезут, только скажи, где они». Я дал адреса, и действительно, на следующий день всех доставили и нас повезли на концерт.

В зале сидели одни женщины (видно, мужья были заняты)… Когда все закончилось, я спустился в гримировочную, хотел переодеться, и в это время зашел крупный мужик: «Тут к вам жены Косыгина и других членов Политбюро». Я тогда внимания на его слова не обратил — только спустя много лет вдруг вспомнил, что супруга Косыгина 1 мая 67-го года скончалась. Мужик этот просто так ляпнул, а я не вникал: какая разница, кто…

Следом за женщинами сам Алексей Николаевич вошел. «Вы меня извините, Вадим, — сказал, — полностью послушать концерт не удалось, но последние три песни послушал и хочу вас поблагодарить». Потом голову повернул и спросил кого-то из помощников: «А почему Мулерман до сих пор не заслуженный артист?» — и ровно на следующий день появился указ Президиума Верховного Совета РСФСР — мне присвоили звание, документы на которое семь лет под сукном лежали.

— Вот скорость принятия решений была!

— Вот роль Косыгина! Он, кстати, спросил: «Может, у вас что-то случилось? Вас что-то на телевидении не видать», но я не люблю жаловаться. «Да нет, — ответил, — все в порядке» (мне потом все сказали: «Дурак! Что же ты ему про Лапина не рассказал?».
«ТЕЩА МОЯ СОКРУШАЛАСЬ: «ОН ТЕЛЕВИЗОР ВСЕ ВРЕМЯ СМОТРИТ, А Я, КОГДА СМОТРЮ ЕГО, ОТ МЫСЛЕЙ СВОИХ ОТВЛЕКАЮСЬ…»

— Сейчас, оглядываясь на прошлое, как вы считаете, вам судьбу поломали?

— Да, ну конечно, и когда меня спрашивают: «Вы знаете, что такое депрессия?», отвечаю: «Знаю, я 40 лет в этом состоянии нахожусь». Только благодаря тому, что, в общем-то, с юности дух у меня спортивный, я выжил, хотя перенес инфаркт, а недавно еще и инсульт (хорошо, не обширный). Речи на четыре часа лишился, но, слава Богу, выскочил… Спасибо театру, моим артистам, тому, что у меня жена молодая и малые дети, — с ними от мрачных мыслей я ухожу, во всяком случае, стараюсь уйти. Мне говорят часто: «Вадим, ну что ты?» — вот и теща моя сокрушалась: «Он телевизор все время смотрит, никуда не ходит», а я, когда его смотрю, от мыслей своих отвлекаюсь…

«Голос уже не тот. Тембр-то, может, остался, но силы на исходе»

— Они, видно, все время вокруг прошлого крутятся…

— Да, но это жизнь — ничего не поделаешь.

— В 80-е годы многие задавали себе вопрос: а где Мулерман, куда он пропал? Пошли слухи, что вообще спился…

— …и умер…

— …что эмигрировал в Израиль. Вы между тем не спились, не умерли…

— …и не эмигрировал…

— …а как в Соединенных Штатах Америки оказались?

— Был такой композитор Борис Шапиро — потом он фамилию жены взял и стал Власовым, на что я ему заметил, что это ничем не лучше, чем Шапиро (смеется). Свое 60-летие он отмечал в Штатах, а уже, к счастью, к власти у нас пришел Горбачев, железный занавес приоткрылся, и Боря пригласил меня, Трошина и Великанову как первых исполнителей его песен на свой юбилей. Втроем мы и вылетели в США, причем меня тогда первый раз в капиталистическую страну выпустили, ну а когда концерты Бориса закончились, я получил телеграмму из Харькова: смертельно болен брат.

Друзья мне советовать стали: «Вадим, ну куда ты сейчас полетишь? Может, его здесь вылечат? — давай попытайся!». В общем, связался я с врачами американскими, сделали в Харьков запрос… (Пауза). Загранпаспортов у нас тогда не было, поэтому год пришлось ждать, пока ему выправят документы, чтобы он мог выехать, но эти мучительные 12 месяцев ожидания стали решающими. Если бы брат сразу вылетел, его можно было бы спасти: в Штатах есть онколог Розенталь, который вытаскивал людей с того света уже в страшной ситуации — с последней стадией рака, но когда брат прилетел, он уже не мог идти — я снял его с самолета совершенно обессиленного. Бросил Калифорнию, где работал на радио и где мне уже дали помещение для организации музыкального детского театра, повез его в Нью-Йорк, поскольку именно там практиковал Розенталь… (В глазах слезы).

С третьей женой Светланой у Вадима Иосифовича разница в 33 года. «Честно говоря, жениться не думал, но так случилось»

— Не спасли?

— Увы! Продлил ему жизнь на полтора года, и все!

— Будучи статусным советским артистом, имея такой колоссальный опыт, вы оказались в совершенно чужой вам стране, в чужом городе и работали по ночам таксистом, не зная Нью-Йорка и не имея водительских прав…

— …американских. Ой, кем только я не работал — например, в русском реабилитационном центре был арт-директором (как-то так называлась должность). Организовывал им мероприятия, концерты — в общем, хватался за все.

— Быстро вы поняли, что это не ваша страна?

— А я даже не думал, что когда-нибудь буду там жить, — просто остался спасать брата, а потом, когда уже прошло энное количество лет и у нас здесь страна развалилась… Мне дали совет: «Вадим, ты же можешь американскую пенсию получать, а там еще неизвестно, что будет. Доработай пять недостающих лет», и я согласился. Меня еще и подтолкнуло то, что, когда брат умер и я поехал в Харьков его хоронить, заехал в свою квартиру в Москве и увидел, что она продана (бывшей женой Вероникой Кругловой. - Д. Г.). Жить было негде, а долги в Америке отдавать надо — вот и решил, что нужно вернуться туда, доработать, с кредиторами расплатиться и потом уже паковать чемоданы. Так в результате и поступил.
«ГОРБАЧЕВ ПРИХОДИЛ КО МНЕ С ЦВЕТАМИ И С КОНЬЯКОМ — ПРАВДА, ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК ЗАПРЕТИЛ ВОДКУ»

— Насколько я знаю, первая ваша жена Иветта Чернова была диктором харьковского телевидения и умерла от рака в возрасте 26 лет…

Со Светланой, дочерьми Мариной и Эмилией

— (Вздыхает).

— Красивая была женщина?

— Очень красивая, очень умная и невероятно меня любила.

— По слухам, вы имели успех у дам, а это правда, что одной из многочисленных ваших поклонниц была Галина Леонидовна Брежнева?

— Вот тоже шансом таким не воспользовался!..

— У вас что-то, простите, с ней было?

— Нет, ну что ты! — она просто на моих концертах бывала (потом стала приходить с Чурбановым, мужем), да и как я мог жаловаться, если другим приходилось куда хуже? У меня вот друг был (хотя не знаю, могу ли его так назвать, — он ко всем артистам хорошо относился) Юра Соколов, директор Елисеевского гастронома, так его расстреляли — не посчитались с тем, что заслуженный человек, ветеран Великой Отечественной… Ну да, выполнял приказы свыше — какие-то сомнительные операции проворачивал, а что он должен был делать, если ему приказывали?

Галя вот тоже спрашивала: «Вадик, тебе чем-то помочь?», и такая же ситуация была у меня и с Михаилом Сергеевичем Горбачевым в бытность его первым секретарем крайкома партии на Ставрополье. Он же приходил ко мне с цветами и с коньяком — правда, еще до того, как запретил водку.

— После этого, видимо, и запретил…

— Может, и так (смеется).Когда меня со всех сторон обложили, начали везде запрещать, Женя, администратор Ставропольской филармонии, уговаривала: «Позвони!». — «Как это? — удивился я. — Он был секретарем крайкома, а сейчас Генеральный секретарь ЦК КПСС — что значит позвони? Куда?».

С Ларисой Долиной

— В рельсу!

— «Ну, попаду я к 156-му заместителю, и что?». А она: «Ты же в Привольное ездил, родное село Горбачева, где похоронен его отец»… Горбачев просто после концерта в Ставрополе зашел, поблагодарил и попросил выступить для его мамы и односельчан. «Хорошо, Михаил Сергеевич, поеду», — ответил я. Побывал на могиле его отца, дал в Привольном концерт, Мария Пантелеевна осталась довольна… Я свою миссию выполнил, и Женя все уши мне прожужжала: «Ты же тогда уважил его — вот и скажи, что с тобою творят». Я вздохнул: теперь достать его не могу.

— Перехожу к весьма непростой странице вашей жизни — к женитьбе на Веронике Кругловой. Одна из самых красивых советских певиц с очень хорошим голосом, она была перед вами замужем за Иосифом Кобзоном, и может, поэтому вокруг вашего брака ходит множество слухов: говорят, в частности, что вы отбили у Иосифа Давыдовича жену, что жили с ней в то время, когда он еще был ее мужем, а как все на самом-то деле происходило?

— На самом деле, наверное, правда известна всем — я имею в виду не людей со стороны, а артистов, коллег. Кстати, на I Всесоюзном конкурсе артистов эстрады, где оба мы стали лауреатами, Иосиф болел за меня, я за него…

— Вы дружили?

— Не дружили, но относились друг к другу хорошо, уважительно. Я туда приехал с женой, он тоже с супругой… Объявляли результаты конкурса ночью… Вообще-то, по сумме баллов первое место занял я, но поскольку только-только был принят в оркестр Саульского, стал новоиспеченным москвичом и не имел никаких связей, к тому же фамилия явно еврейская, меня подвинули… Это и понятно: раз конкурс всесоюзный, перед жюри стояла задача дать приз и этой республике, и этой, и той…

Победил в результате белорус Виктор Вуячич — он разделил первую премию с Венерой Майсурадзе (была такая певица, которую сейчас никто не помнит), а потом шли Кобзон, Мулерман и Макаров, так вот, когда меня не объявили обладателем первой премии, Иветта моя упала в обморок — она была уже очень больна и приехала просто на последнем издыхании. Что и как было дальше, не слышал: схватил ее на руки, вызвали «скорую»… (Пауза).Спустя три недели она умерла…

Цветы от Александра Серова. «Становится жалко, что почти 40 лет на сцене меня не было»

Полгода после ее смерти я не пел — на нервной почве не мог, а когда отпустило немножко, друзья сказали: «Вадим, столько концертов твоих сорвалось, а публика просит… Ну, соберись с силами, попробуй — вот сейчас нас ждет Барнаул». И я согласился: «Ладно, поеду». В самолете наши места с Вероникой оказались рядом… Она знала о смерти моей жены, стала рассказывать, что разошлась с Кобзоном (не знаю уж, сколько времени прошло после их расставания)…

Не помню, сколько мы сидели так, разговаривали… Вероника действительно очень красивой была, а поскольку она мать моего ребенка, ничего плохого сказать о ней не могу.

…Лету до Барнаула пять часов. Я поднялся: «Пойду в хвост самолета, поиграю с ребятами преферанс, а ты подумай: может, поженимся?». Она согласилась: «Давай!».

— Вот так просто?

— Так мы и поженились, но когда в Москве Иосиф узнал, что Вероника вдруг вышла замуж за Мулермана, естественно, разозлился. Я пытался с Иосифом поговорить, но он ничего не слушал. Что ж, его можно понять: наверное, он действительно ее очень любил, и ему было больно, но моя совесть чиста, а шавки, его окружавшие, начали в угоду Кобзону строить мне козни.
«ВЕРОНИКА ИЗЛИШНЕЙ ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬЮ СТРАДАЛА»

— После этого, я знаю, ваши отношения прекратились, вы ни разу с 1968 года не выступили вместе в сборных концертах, а в Харькове недавно поговорили…

— Мы поздоровались, приобнялись… (Обращается к жене): «Да, Света?».

— Даже приобнялись?

— Да, вот так как-то… В Москве нам устроили встречу — тоже поздоровались, тоже достаточно тепло пообщались, но понимаешь, в чем дело… Со стороны подтверждают, что намерение мне перекрыть кислород существовало. Приложил ли непосредственно к этому руку Иосиф или нет, я утверждать не могу, но что шавки его это сделали — 100 процентов.

— В нескольких интервью Вероника Круглова утверждает, что ваши отношения закончились потому, что вы изменили ей с общей подругой, — это правда?

Со своим Молодым музыкальным театром-студией на гастролях в Израиле. «Они мне дают возможность жить, подпитывают меня энергией, а я все, что могу, что знаю, им рассказываю. Мы же живем не только за счет того, что кого-то учим, но и учимся сами»

— Нет, абсолютная неправда, ее фантазия, и, как видишь, у меня другая жена, а не та, роман с которой она мне приписывала. Вероника излишней подозрительностью страдала…

— Она хорошей певицей была?

— А почему нет? Хорошей!

— Какие песни из ее репертуара самыми знаковыми считались?

— (Напевает): «Будет солнце или буря, мы с тобою навсегда. Да?» (смеется). Такой вопросик в конце: «Да?».

— Сегодня вы с ней общаетесь?

— Только с дочкой.

— Она в Америке живет?

— Да, но наши встречи с Ксенией очень редки — к сожалению. Вероника почему-то против, и, по-моему, она совершает ошибку: лишать ребенка общения с отцом нельзя, но опять же давай углубляться не будем: это ее жизнь, это она так решила.

— Как вы только что рассказали, предложение Веронике Кругловой сделали в воздухе, и с вашей нынешней женой Светланой вас также свело небо. Ей вы тоже предложили руку и сердце, витая в облаках?

— Нет, попросил ее руки, когда мы уже спустились на землю.

— Она, кажется, ровесница вашей старшей дочери — какая у вас разница в возрасте?

«Валера Леонтьев был весь такой кучерявенький, ни на кого не похожий…»

— Меньше, чем у француза Бельмондо с его нынешней супругой, — у них 43 года. У Олежки, Олега Павловича Табакова, с Мариной Зудиной, по-моему, 30, у нас — 33, а у Миши Козакова покойного с его шестой женой Надеждой Седовой и того больше было — 45 лет.
«ХОЧУ УСПЕТЬ ХОТЯ БЫ ОДНУ ДОЧЬ ВЫДАТЬ ЗАМУЖ — ВТОРАЯ СЫГРАЕТ СВАДЬБУ, НАВЕРНОЕ, УЖЕ БЕЗ МЕНЯ»

— Когда вы шли на такой отважный  (заметьте, я не говорю «отчаянный») шаг…

— …думаю, что все-таки отчаянный (смеется)…

— …не было внутреннего сомнения: а стоит ли? Понимаю, что отвечать на такие вопросы, когда жена сидит рядом, непросто…

— Ну, нет, она мое мнение знает… Честно говоря, жениться не думал, но так случилось… Прилетел из Нью-Йорка в Борисполь, потом переехал в Жуляны, откуда вылетал самолет на Харьков. С ребятами, которые меня провожали, немножко выпили, а я уставший был: все-таки 10 с половиной часов летел из Америки — вот и решил в самолете часок покемарить. Тут стюардесса подходит. «С вас, — говорит, — пот градом льет — выпейте-ка водички».

— Пить надо меньше!..

— Да-да! (Смеется). Я: «Да отстаньте вы от меня, прошу: дайте мне отдохнуть — я столько не спал», а она уговаривать стала: «Ну, вот взгляните»… Оказывается, у нее была единственная на 50 человек бутылка воды — это же развал Советского Союза шел полным ходом…

— Ан-24, наверное, еще летал…

С Дмитрием Гордоном. «Когда мы случайно с тобой встретились, я подумал: «Ну неужели он никогда не пригласит меня на интервью?» Фото Феликса РОЗЕНШТЕЙНА

— Да, и он еще так вот летел (трясется), буквально весь рассыпался. Так вот, эту бутылку она решила отдать мне. Я посмотрел ей вслед — должен же глянуть, кто меня донимает…

— Следом остались довольны…

— Со спины (улыбается) — да… Потом уже, когда поздно вечером приземлились, — это был самый поздний рейс! — ее экипаж поспешил сесть в последний автобус, а за мной должны были приехать друзья, но что-то у них с машиной случилось. Я перехватил ее на выходе из аэропорта: «Девушка, вы последите за чемоданами, пока позвоню?». Она кивнула: «Ну хорошо» — и своим коллегам сказала: «Езжайте!».

— Вы, я смотрю, романтик…

- (Смеется). «Раз уж они уехали, а вы остались, — говорю, — я отвезу вас домой». Взял такси, а ехать ей нужно было далеко…

— Небось, на Салтовку?

— Нет, на Холодную гору — это выше, в другой части Харькова. Я выходил раньше и на прощание сказал: «Вот, пожалуйста, мой телефон»… (Оборачивается к жене: «Или ты телефон мне дала?»). Ага, «Дайте мне номер телефона, — попросил, — чтобы я мог узнать, как вас довезли» (понятно было, что я к ней уже клеился). Потом перезвонил, она сообщила, что доехала благополучно, и я ее пригласил на следующий день показать свой Харьков, город моей юности. Под проливным дождем мы сидели под крышей оперного театра и пили шампанское — там я и сделал ей предложение.

— Родители Светланы…

— …об этом узнав, испугались…

— Они старше вас или младше?

— О! Тесть Вася (он меня Вадиком называет, а я его просто Васей) младше на 10 лет (смеется), теща Оля — на 13… Да все нормально!

— «Меня подпитывает, — признались вы как-то, — молодость супруги, а что ее возле меня держит, не пойму»…

— До сих пор для меня это загадка — об этом ее надо спросить. Замуж она ведь не за знаменитого выходила артиста.

— Светлана вас, кстати, тогда узнала?

— Откуда? Жена 72-го года рождения, а мне в 71-м году на телевидение доступ закрыли. Света еще не родилась, а меня в эфире уже не было — вот и все.

— У вас с ней двое детей…

— Две чудные девочки. Мариночке, старшей, 19 марта исполнилось 13, а Эмилии 30 августа восемь лет.

— Каково же это — в 73 года ощущать себя молодым отцом?

— Как отец чувствую себя нормально, а вот как папа… Хочу успеть хотя бы одну дочь выдать замуж — вторая сыграет свадьбу, наверное, уже без меня.

— Все, кто вас знал, утверждали, что по отношению к другим артистам вы были абсолютно доброжелательны, а Валерий Леонтьев рассказывал мне, что на каком-то конкурсе артистов эстрады вы вместе с Кобзоном отстаивали его перед другими членами жюри…

— Это в Ялте, на Конкурсе песен социалистического содружества случилось, где мы с Кобзоном были членами жюри от Москвы. Кстати, я тогда и Колю отстоял Мозгового, а Валера Леонтьев был весь такой кучерявенький, ни на кого не похожий, и Юра Богатиков был категорически против него. До жути!

— Что же, советских песен не пел, всем видом своим был непатриотичен…

— Я Богатикова увещевал: «Юра, ну что ты взъелся?». — «Как это так? — возмущался он. — Что у него за вид?». — «Ну имидж такой у парня, смотри». — «Нет, не буду», и тогда я хитрый придумал ход.

Юра все время на стуле ерзал: и так ему больно, и этак (его, извини за пикантные подробности, извел геморрой). «Юра, — шепнул, — я знаю одно лекарство: надо купить в аптеке три свечки и сразу их вставить, после чего 45 минут полежать». Он с надеждой на меня посмотрел: «Точно?». — «Абсолютно», и за эти 45 минут мы Валеру Леонтьева протащили.
«СОВЕТСКАЯ ЭСТРАДА ЗАКОНЧИЛАСЬ: ИЗ МУЖЧИН — НА ЛЕОНТЬЕВЕ И СЕРОВЕ, ИЗ ДЕВОЧЕК — НА ДОЛИНОЙ И ГВЕРДЦИТЕЛИ»

— Вы мне сегодня признались, что любите смотреть телевизор…

— Не то что люблю — просто благодаря ему отвлекаюсь от тягостных мыслей.

— Ну а когда видите нынешнюю так называемую эстраду — и российскую, и украинскую, — всех этих ребят с «фабрик» по производству «звезд», что как профессионал, заставший высочайшие образцы эстрадного искусства, чувствуете?

— Становится жалко, что почти 40 лет на сцене меня не было.

— Как сказал мне однажды выдающийся советский артист: «Почему я не умер маленьким?»…

— Наверное, только Иосиф как-то старался этому противостоять — не получилось… Может, если бы нас было больше, мы могли бы не то чтобы все отменить, но направить в другое русло, ведь фактически советская эстрада, эстрадная песня как таковая закончилась: из мужчин — на Леонтьеве и Серове, из девочек — на Долиной и Гвердцители. Я очень редко сегодняшние так называемые шоу-программы смотрю, в частности, «Україна має талант», но недавно услышал там парня по имени Федор. Он врач, у него от природы изумительный голос — просто вот Бог ему дал. Есть у нас, есть надежда!

— Кто из нынешних молодых украинских, российских исполнителей вам по душе?

— Ну, я так понимаю, многие украинские в Москву переехали… Даже не знаю… Очень мне нравится Игорь Демарин — он явно заслуживает большего, чем то, в чем ему позволяют себя показать. Игорь — прекрасный музыкант, композитор, исполнитель и тем не менее жалуется, что ему не дают дорогу.

— Неформат…

— Вот этого: что такое неформат, я не понимаю…

— …а также кто его определяет и каковы критерии…

— Знаешь, я искренне уважаю Игоря Крутого, но не думаю, что он определяет формат. Наверное, есть все-таки какие-то люди, которые навязывают свои условия, хотя многое, очевидно, и от него зависит. Думаю, он диктовать может, и если даже Паулс с нынешними реалиями как-то смирился, мне остается лишь развести руками.

— Я многих ваших коллег спрашивал, что же, собственно говоря, для эстрадного исполнителя главное. Кто-то отвечал — тембр, кто-то — голос, кто-то — красота, сексуальность, а Иосиф Давыдович Кобзон неожиданно для меня сказал: голова…

— Голова нужна всегда и везде: и футболистам, чтобы побеждать, только лишь быстро бегать мало — нужно еще и думать.

Да, голова необходима, но также и артистизм, и музыкальность, и любовь к тому, чем ты занимаешься, и настоящая песня, которую можно исполнять и через пять лет, и через 10. Увы, большинство из того, что сегодня поют, уже через год забудут — это даже выучить сложно, потому что вышло из-под пера непрофессиональных поэтов и композиторов… Да, бывают талантливые люди среди, предположим, музыкантов-любителей, которые могут песню придумать, но это дело случая, и придумать — не значит написать. Все почти низкопробно…

— …поспешно, поверхностно…

— …а глубоких песен вообще нет. Вот в мае я участвовал в концерте ко Дню Победы в Киеве, пел «Письмо отца» Жени Мартынова, и если сегодня опять спою «Виталия Палыча» Визбора, которая пользовалась когда-то успехом, — она, уверяю тебя, публику проймет до слез.

Увы, песен такого плана вообще нет. Да, есть танцевальные вещи, но нельзя же все превратить в танцы, а попробуй выйти без этого обрамления танцевального и заставить два часа себя слушать. Кто-нибудь из молодых это сделать пытался?
«В МОСКВЕ ЗАГОВОРИЛИ УЖЕ О ТОМ, ЧТО МУЛЕРМАН, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЖИВОЙ, НЕ УМЕР»

— Несмотря на непростую жизнь, которую вы называете и счастливой, и трагической одновременно, вы стали народным артистом России, вас узнали представители нового поколения, и по телевизору вас теперь снова показывают. Понятно, что это не то: вы могли сделать куда больше, когда были в расцвете сил, тем не менее вы вернулись в город своего детства и юности, ходите по его улицам, которые наверняка знаете на ощупь…

— …и здороваюсь со всеми прохожими, потому что они здороваются со мной.

— Как вам в Харькове сегодня живется?

— Хорошо, потому что у меня там семья, там похоронены мои близкие. Я, кстати, на кладбище к своей первой жене хожу вместе со Светой, и она за могилой ухаживает — можешь себе представить, как после этого к ней отношусь? Друзей моих мало осталось — по разным причинам. Кто-то ушел из жизни, кто-то в другие страны уехал, но у меня, кроме своих детей, есть и…

— …«Дети Вадюшины»…

— Да, и они подпитывают меня своей энергией. Когда на репетицию прихожу, вообще забываю о возрасте, и хотя домой возвращаюсь уставший куда больше, чем в юности, они мне дают возможность жить, а я все, что могу, что знаю, им рассказываю и из них стараюсь вытащить то, чего сам не умею. Мы же живем не только за счет того, что кого-то учим, но и учимся сами.

Есть у меня ученики и менее любимые, но любимые все равно, просто кто-то серьезнее относится к занятиям, а у кого-то еще ветер в головах немножко гуляет, но они все молодые, все студенты. Смотри, мы были в Израиле — публика шла на Мулермана, а когда люди увидели мой Молодой театр, поразились: «Мы не ожидали, что в сегодняшних условиях так можно петь».

У нас ведь никто под фанеру рот не открывает — работают только вживую. Недавно мы гастролировали в Крыму, и директор Театра Чехова сказал: «Вадик, хоть каждый год приезжай — мы с удовольствием тебя и твоих ребят принимать будем», и в Петербурге сейчас побывали, хотя сам никуда не напрашиваюсь. В Москве вот заговорили уже о том, что Мулерман, оказывается, живой, не умер: Петербург его уже принял, и идут разговоры, чтобы как-то Москва все-таки двери открыла — благо, что люди, которые в свое время ее передо мною захлопнули, немножко в сторону отошли, их время вроде прошло, да и не столько мне нужно дорогу дать, сколько молодым. У меня уже имя есть, я Мулерман, но хочу выйти на сцену и показать своих учеников, которые, уверяю тебя, если не на две головы, то на голову точно выше тех, кого мы сегодня видим и слышим по телевизору.

— В моей домашней коллекции есть ваш диск «Лучшие песни» — накануне этой беседы я его еще раз прослушал и обратил внимание на ваш потрясающий тембр: он для меня в любом исполнителе все-таки определяющий…

— Для меня тоже…

— При этом, замечу, всю жизнь вы дымите, как паровоз…

— Я вот сейчас мучаюсь (улыбается), потому что уже не курю…

— Слава Богу, а как вообще курение с таким тембром и голосом сочеталось?

— Во-первых, честно скажу: голос уже не тот. Тембр-то, может, остался, но силы опять-таки на исходе.

— Простите, конечно, но вы утверждаете, будто сегодня ваш голос даже лучше звучит, чем раньше…

— Ну как — концерт на концерт не похож.

— Кстати, и Нани Брегвадзе недавно сказала мне: «Ты знаешь, голос звучит сейчас лучше»…

— Когда хорошо себя чувствуешь…

— То есть такое возможно?

— Да, безусловно. Нани была, между прочим, недавно в Харькове, приходила ко мне на репетицию и сказала моим ребятам: «Вы знаете, с кем работаете? Пожалуйста, каждую минуту цените!». Такие теплые слова в мой адрес произнесла, а главное — захотела увидеть их, поэтому я счастлив.

Трудная жизнь, трудная судьба… (Горько). Могла бы другой быть, более счастливой, но я не в обиде. Ну а кумирам моим каково приходилось: и Утесову, и Шульженко? Леонид Осипович жил, может, не во дворцах, но, во всяком случае, неплохо, а вот Клавдия Ивановна… Ну да ладно, не будем об этом, просто для меня материальные блага — не главное. Да, у меня сейчас двое детей маленьких и площади не хватает.

— Сколько в вашей квартире метров?

— (Обращается к жене): 45, да? 54.

— Три комнаты на четверых?

— Да, но девочки уже подросли, а детская маленькая.

Я там еще пристройку под гараж сделал (опять же не под жилье, а под гараж), но в целом не жалуюсь — сожалею лишь, что детям потом нечего будет оставить.

— Вы знаете, у нашей беседы есть один недостаток — медленно, но верно она подходит к концу…

— Как, уже? Должен признаться, когда в самолете, летевшем из Харькова в Киев, мы случайно с тобой встретились, я подумал: «Ну неужели он никогда не пригласит меня на интервью?». Годы просто уходят, а я ведь кое-что интересное могу рассказать. И не ради славы — мне и нынешней хватает вполне, а чтобы поделиться наболевшим, порассуждать о том, кого и что хотелось бы увидеть сегодня на эстраде, какой она вообще должна быть. Пользуясь случаем, повторю: профессиональной и современной!

Я согласен: есть вещи, к которым уже нельзя возвращаться, но помнить об этом надо, потому что все равно будущее начинается с прошлого.

— Когда в кресле напротив певец, я всегда прошу напоследок что-нибудь экспромтом исполнить. Вот мы о Визборе говорили, и я подумал сейчас: а почему бы не одну из его песен?

— Ой, Дима, во-первых, акапельно я вообще никогда не пою, а во-вторых, произведения Визбора бардовские и без аккомпанемента они не звучат…

Впрочем… (Поет):

Мы это дело разом увидали,
Как роты две поднялись из земли
И рукава по локоть закатали,
И к нам с Виталий Палычем пошли.
А солнце жарит, — чтоб оно пропало! —
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,
Постой, подпустим ближе, дорогой».

Ну и так далее — там развитие сюжета идет, и куплетом одним не отделаешься. Знаешь, давай-ка на более лирическую переключимся тему. Если помнишь, у меня такая была песня — «Детство». (Напевает):

Уходит детство через мой порог,
Уходит тихо, как уходят в осень…
Как будто снова через сто дорог
Меня увидит и о чем-то спросит.
А я кричу: «Не надо, подожди!»,
А я зову, меня уже не слышно.
И снова где-то мутные дожди
Поют о чем-то на холодных крышах.
И снова где-то стынут фонари,
И снова плачут о своем апреле,
И снова вечер чудеса творит,
В которые давно уже не верю…
А я кричу: «Не надо, подожди!».
А я зову, меня уже не слышно…
И снова где-то мутные дожди
Поют о чем-то на холодных крышах…

«Бульвар Гордона»