Валентина Никитинская-Труфанова «О времени и о себе»

…С первых дней оккупации в городе началось планомерное уничтожение гражданского населения. На балконах больших зданий появились повешенные, расстреляны были пациенты многих больниц, в том числе психиатрической на Сабурке, евреев угнали в бараки на ХТЗ и там, в течение короткого времени, всех уничтожили. Появилось несколько концентрационных лагерей, за колючим забором которых страдали и умирали от болезней, ран и голода сотни военнопленных. Страшно было смотреть на колонну военнопленных, которых гнали на работу. Обессилевших людей, которые падали, на месте пристреливал конвой.

Профессор А. И. Мещанинов от имени Красного Креста потребовал передавать раненых из лагеря для лечения в больницу и добился того, что комендант концлагеря согласился на это. Так в 9-й больнице начали лечить и спасать выздоравливающих военнопленных. Катастрофически не хватало еды, и тогда профессор Мещанинов с тачкой, к которой была прикреплена записка:

«Жертвуйте продовольствие для больных», пошел на Холодногорский рынок. Многие жители знали в лицо старого доктора, который просил поделиться с больными продуктами, и делились с больными кто чем мог.

Сначала раненых удавалось спасать от возвращения в лагерь, но потом комендант понял, что здесь не все благополучно, и приказал устроить госпиталь специального назначения для военнопленных за колючей проволокой, под охраной немецких часовых. Он был расположен вначале в первой городской больнице, а затем в помещении 13-й школы.

По предложению А. И. Мещанинова мне пришлось перейти работать в этот госпиталь. Но и здесь мы находили возможность помогать своим больным. Сестры и санитарки доставали одежду, пропуска и под видом сотрудников выводили выздоравливающих за пределы госпиталя.

Однажды начальник госпиталя Ганс Штаперт заметил, что из терапевтического отделения исчезло несколько военнопленных. Разъяренный фашист вызвал к себе в кабинет доктора И. Н. Рахманинова, который в ответ на брань Штаперта позволил себе спокойно ответить: «Я не надсмотрщик, я врач. Мое дело лечить, а не следить за больными». И. Н. Рахманинов был тут же расстрелян. Так погиб прекрасный врач, преподаватель Харьковского медицинского института, представитель известной в Харькове медицинской семьи Рахманиновых.

…Чтобы задержать в госпитале наших солдат, я ночью делала им разрез кожи в области слепой кишки или по средней линии, словом, характерные разрезы, которые делают при операции аппендицита и прободения язвы желудка. Такая «операция» позволяла военнопленному считаться минимум две недели тяжелобольным, и в то же время он имел возможность бежать из лагеря.

Перед своим первым отступлением из города в феврале 1943 г. немцы обложили дом больницы динамитом, чтобы подорвать его. Всех, кто мог ходить, медперсонал выводил во двор и, если удавалось незаметно обойти часового, передавал населению.

Советские войска были на подступах к городу, и немцы в спешном порядке отступали. Советские патриоты разобрали динамит и стали готовить больницу к приему раненых от армейских частей. С какой радостью мы встретили освободителей, с какой энергией работали медики, оказывая помощь раненым!

К сожалению, наша радость оказалась недолгой: фашисты снова оккупировали город. В этот период гитлеровцы особенно зверствовали. Они сожгли заживо около 400 раненых, которых не успели эвакуировать из госпиталя в центре города. Почти каждый день устраивали облавы на улицах и площадях, где было много народа. Останавливалась машина, из которой выпрыгивали немецкие солдаты, хватали людей и везли их на «опорный пункт», чтобы потом отправить в Германию. Каждый из нас не знал, вернется он домой или нет. Но невзирая ни на что, мы продолжали нашу работу. Я не знаю, скольких людей нам удалось спасти, но о судьбе одного из них – летчика А. Устинова, мне хочется рассказать отдельно.

В июле 1943 г. его самолет был сбит над Харьковом и пока летчик летел на парашюте, немцы буквально расстреляли его. В госпиталь Устинов был доставлен в очень тяжелом состоянии: у него было 16 ран, он потерял много крови. Мы с Юлей Винниченко обработали раны, удалили пули. Надо было делать операцию, ведь одна пуля осталась в легком, но мы боялись, что он ее не выдержит. Как и раньше, у нас не было антибиотиков, сульфидин и стрептоцид не помогали, у бойца поднялась высокая температура. Пуля дала нагноение, и мы все-таки решили немедленно делать операцию. Но для этого необходимо было рентгеновское обследование легкого, чтобы увидеть, где находится пуля. Решили упросить врача немецкого госпиталя дать разрешение на это, и в день, когда в госпитале не было Штаперта, я организовала «экспедицию». В ее подготовке принимали участие, кроме меня, еще 7 сестер и санитаров, потому что мы решили воспользоваться случаем и освободить из фашистской неволи еще одного летчика – выздоравливающего Н. Соболева, который лежал в нашем госпитале. Медсестра О. Никитинская предложила взять с собой гражданскую одежду для Соболева, повести его в рентгенкабинет, там переодеть и вывести на улицу. Договорились с медсестрой из 6-й поликлиники Н. Протопоповой, что она поможет перевести Н. Соболева в гражданскую больницу на площади Фейербаха.

«Экспедиция» была назначена на 15.00, когда менялась охрана. Мы решили при одних часовых войти, а при других вернуться, тогда они не заметят, что не все люди пришли.

Двинулись в путь целой процессией: 4 санитара из числа легкораненых несли Устинова на носилках, за ними О. Никитинская вела под руку Соболева, а я и Юля Винниченко шли позади, неся с собою большой бикс, в котором прикрытая простыней и ватой лежала одежда для Соболева. Проходя мимо часовых, мы объяснили, что идем на рентген в немецкий госпиталь. В немецком госпитале охраны не было, в рентгенкабинете работала врач К. Резцова, с которой мы поддерживали постоянный контакт. Осмотрев больного и наметив, как оперировать, мы оставили О. Никитинскую готовить Устинова к обратной транспортировке, а сами вышли во двор, где надо было переодеть Соболева. Для этого была использована старая будка для часового. На улице Соболева уже ждала Протопопова, которая увела его от госпиталя, а мы вместе с носилками, на которых лежал Устинов, вернулись к себе.

Алексея Устинова взяла к себе на квартиру Е. Шидловская, которая жила на ул. Коцарской, 34. У него снова поднялась температура, и я поняла, что у больного развивается эмпиема – гнойное воспаление легких, и надо немедленно оперировать тут же, на квартире Шидловской.

На следующий день я сделала ему резекцию двух ребер, вставила резиновую трубочку, через которую в банку стекал гной. Раненому сделали инъекции камфары, кофеина и оставили на попечение Шидловской, проинструктировав, как ухаживать за ним.

В последние дни перед приходом наших войск в августе 43-го немецких часовых в госпитале сменили местные полицаи, да и те на своем месте стояли не постоянно, они отлучались куда-то, видно, собственная судьба беспокоила их все сильнее. Пользуясь этим, мы выводили и раздавали населению всех ходячих раненых, вынесли многих заключенных с гипсовыми повязками, которые не нуждались в постоянном уходе. В госпитале оставались только такие, которых нельзя было даже переложить с кровати на носилки. Но даже и их нам удалось спасти, перетянув кровати в одну большую палату на втором этаже и забаррикадировав дверь в нее пустыми кроватями, матрацами, шинами и прочим. В этой палате постоянно дежурила медсестра.

В последний день перед приходом наших войск я сходила в гинекологическую клинику, которая располагалась неподалеку, и договорилась с дежурным врачом и медсестрой, что на день-два принесем к ним одного раненого, которого надо спрятать в женской палате. Мы боялись, что немцы найдут Устинова на квартире у Шидловской, и перенесли его в гинекологическую больницу. Там на него надели женскую сорочку и положили в отдельную палату.

Голова у него была забинтована, видны были только глаза на исхудавшем лице. Он чисто побрился и очень был похож на больную женщину.

Алексей Устинов рассказывал мне потом, что узнав о том, что по ул. Свердлова уже идут наши войска, не выдержал, сполз с кровати и с трудом вышел во двор. Через решетчатые ворота были видны солдаты, идущие по улице. Он подошел к воротам, держа в руках трубку, которая была вставлена в его грудь, смотрел на советских воинов, и слезы неудержимо лились из глаз. Он остановил одного из них и сказал: «Подожди, браток, дай на тебя посмотреть поближе…». Тот остановился и, с удивлением глядя на Устинова, на его женскую сорочку и бороду, проступавшую на лице, сказал: «Что-то я не разберу, ты мужик или баба?» – «А у меня, – вспоминал Устинов, – перехватило горло, и я ничего не мог сказать, только стоял и плакал».

По материалам «23 августа 1943 года – один Великий День из истории Харькова»/ Нар. укр. акад.; под общ. ред. Е. В. Астаховой.

– Харьков: Изд-во НУА, 2013.