К. Кеворкян. Книга о книгах. Глава 14

14. Крах шестидесятничества

I.

 

Великий русский философ, которого некоторые считают основателем отечественного западничества, П. Чаадаев язвительно заметил: «Русский либерал – бессмысленная мошка, толкущаяся в солнечном луче; солнце – это солнце Запада» (1). Едва ли не с молоком матери образованный человек впитывает в себя западное представление о цивилизации, о всегдашнем  отставании нашей страны от Европы, переживает о том, что думают о нас на Западе, стремится к западным стандартам жизни.

Но упрямый народ, несносный климат, противная власть разбивают все наши мечтания о том, чтобы превратиться в немцев, американцев, англичан. Мы упорно отрицаем наш собственный весьма разнообразный опыт, импортируем понятия и удивляемся, почему они не работают при наших условиях. Импортировали социализм, не сработало, завезли капитализм – тоже не то. Но, видимо, для того, чтобы  разочароваться в очередном лекарстве от всех бед, нужно наесться его до отравления, до тошноты. Начинали состязание с Западом восторженно, а закончили бездарно, бросив, как ленивый школьник уроки. Не хватило американских ресурсов, английского духа, немецкой методичности.

На первоначальном этапе социалистическая идея была достаточно эффективной и перспективной. Громадный рывок в развитии полуфеодальной Российской империи до уровня второй сверхдержавы мира тому свидетельство. Недаром мудрый В. Шульгин, говоря о советском строе, писал: «Для судеб всего человечества не только важно, а просто необходимо, чтобы  коммунистический опыт, зашедший так далеко, был беспрепятственно доведен до конца…   Великие страдания русского народа к этому  обязывают» (2). Не внешний враг, но, в первую очередь, внутреннее разложение изжило идею.

«Пролетарская власть», которую, правда, таковой с самого начала можно было назвать с большой натяжкой (на самом деле она являлась вполне закономерным итогом развития социальной доктрины дореволюционной «прогрессивной» интеллигенции), быстро выродилась в новое боярство с легкой примесью пролетариата.  Советская система должна была либо смириться с частнособственническими инстинктами отдельного человека, либо безжалостно истребить их (по сути, с людьми). Обуржуазивание стало необратимым и заметным уже в сталинское время. Более того, «реакционность» Сталина в глазах правоверных коммунистов состояла как раз в том, что он – пусть и не сразу – но признал значение индивидуальных человеческих потребностей, отступив от доктрины полного социального обобществления. Что не осталось незамеченным его современниками – от Льва Троцкого до, скажем, румынского писателя Панаита Истрати, прозванного «балканским Горьким». П. Истрати предупреждал еще 1929 году:  «Если (в СССР) не появятся революционеры, которые снова превратят советскую власть в пролетарскую власть, то придет день, когда слова «коммунист», «большевик» сделаются в глазах пролетариата еще более одиозными, чем слово «социал-демократ»… (3) То есть – ни шагу навстречу нуждам обыкновенного человека, диктатура пролетариата превыше всего.

В тридцатые годы более широкое вхождение народных масс в управление обеспечивалось принудительным запуском застопорившихся «социальных лифтов» путем массовой резни «красных бояр», что навсегда оставило ожоговый шок в памяти уцелевшей элиты. Да и «генетический материал» народа в эпоху коллективизации и последующей Великой Войны  расходовался доктринерами-правителями неумеренно. Дескать, «бабы новых нарожают». В конце концов, инстинкт элементарного человеческого самосохранения – и в элите, и в народе – взял верх над чувством пассионарной жертвенности. Пассионариев выбили.

Бессловесное и слепо преданное идее стадо партийцев нового поколения начало осознавать свои корпоративные интересы – поначалу просто выжить. Потом и хорошо выжить. Противоречия между реальной жизнью и пропагандистским враньем с каждым годом все увеличивались, что, в конечном итоге, привело к развалу идеологии социального и справедливого государства. Один из руководителей  генерал КГБ Ф. Бобков: «Сначала возникли недоброй памяти «конверты», которые ввел Сталин. Это были первые привилегии для руководящих работников. А что после Сталина? Шикарные приемы при посещении Хрущевым различных предприятий и регионов, роскошные подношения и «памятные подарки»! По всей стране стали строить сауны, «рыболовные и охотничьи домики», лесные и приморские особняки – так называемые «госдачи»!.. А потом эти люди поднимались на трибуны и объясняли, как твердо и уверенно ведут страну по ленинскому пути… Поверьте, вовсе не сгоряча или в пылу полемики пишу все это. Анализируя нашу жизнь, располагая достоверной информацией, убедился: по всем коренным вопросам, определяющим нашу жизнь, руководство партии, лишь на словах опиравшееся на ленинское учение, вело страну в противоположную сторону» (4).

Правоверные ринулись назад, «к истокам», к «хорошему» Ленину. Но и с ленинским учением оказалось не все просто. В. Молотов при первых веяниях перестройки и начинающейся критики Сталина, отмечал: «Сталина топчут для того, чтобы подобраться потом к Ленину. А некоторые уже начинают и Ленина. Мол, Сталин его продолжатель, в каком смысле? В худшем. Ленин начал концлагеря, создал ЧК, а Сталин продолжил…» (5). И по сути – это так: что касательно репрессивной политики государства Иосиф Виссарионович являлся верным учеником и продолжателем дела Владимира Ильича. Оба вождя метались из стороны в сторону, в зависимости от политической ситуации: от «военного коммунизма» к НЭПу, от «мировой  революции» к «социализму в одной стране», давая сторонникам и оппонентам авторитетные, но взаимоисключающие ссылки на все случаи жизни.

Лишь после смерти И. Сталина партийные пропагандисты возвели в официальную идеологическую догму некую «политэкономию социализма» с ее «трудовой теорией стоимости». И тут же среди интеллектуалов подспудно стало распространяться мнение, что и в СССР работники производят «прибавочную стоимость», а значит, являются объектом эксплуатации.  Эта теория быстро привела к неким обобщениям, суть которых в том, что в Советском Союзе имеется особый «класс эксплуататоров» – бюрократия, управляющая процессом перераспределения ресурсов. Недовольство низким уровнем жизни, поиск тех, «кто виноват», давал интеллигенции привычный и наглядный ответ в виде весьма неприятной физиономии партийной номенклатуры, то есть действующей власти.

Если сразу в послесталинское время борьба шла внутри правящей элиты – за общественные симпатии и политическое влияние состязались те или иные группировки с различной степенью задекларированного либерализма либо консерватизма, но не трогающие основ строя, то с выходом в начале 1960-х на сцену недовольных народных масс, показавших свою силу в массовых  беспорядках, картина изменилась. Вспышки народного недовольства вдохновили на борьбу те силы, которые осмеливались думать уже о полной смене государственного устройства. Это не закономерная диффузия элиты и контрэлиты в рамках легитимного государственного строя и  общественного договора. Речь шла об уничтожении государства, построенного на принципах социалистического распределения. Такие силы получали как прямую, так и опосредованную поддержку западных стран, преследовавших свои геополитические интересы в борьбе за мировые ресурсы.

Главную роль в оппозиции режиму стало играть поколение, взращенное в общем тренде антисталинской пропаганды 1950-х — начала 1960-х годов, активная прослойка интеллектуалов, условно названная «шестидесятниками». Причем, большинство из них верило в конструктивную роль «хрущевской оттепели» вполне искренне. Популярный российский политолог и философ А. Панарин писал в 2003 году: «Мы все слишком долго заблуждались в отношении истинной подоплеки этого разоблачения. Мы поверили в то, что присутствуем при благонамеренной попытке исправления “деформаций социализма”. Нам льстило приобщение к неким тайнам власти, ранее тщательно скрываемым от непосвященных, – мы поверили в то, что после известных “разоблачений” и сами в известной мере стали “посвященными”».

Советские инакомыслящие (стиляги, правозащитники, диссиденты) были только видимой частью широкой и неуловимой ауры интеллектуальной фронды, нараставшего неприятия социального строя, доминирующего в среде отечественной интеллигенции. Довольно пестрая толпа фрондирующих интеллигентов подробно описана в конце шестидесятых годов в классическом исследовании В. Кормера «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура», где автор пытался проанализировать современное ему состояние умов отечественной интеллигенции. Кормер анализирует пути, предлагаемые «шестидесятниками», и выделяет из них основные направления движения, именуя их «соблазнами»:

1. Соблазн «музыки революции». Существует в своем первозданном виде. Помимо того, что интеллигенция романтизирует прошлое, героику Гражданской войны, походов, она по-прежнему неравнодушна к словам «крушение», «распад», «скоро начнется» и т. д. – для нее по-прежнему это слова-символы;

2. Соблазн «сменовеховский». Это «демократический» соблазн, т.  е. вера, что Россия осознала, наконец, идею права, и теперь сравнительно нетрудно претворить эту идею в жизнь;

3. Соблазн социалистический. Этот соблазн постоянно возникает у интеллигента, как искушение поверить, что происшедшее было необходимо.

4. Соблазн, названный военным. Выступает в сложных ситуациях современной жизни, как соблазн квасного патриотизма. Он смыкается в этом качестве с искушениями национал-социализма и русского империализма.

5. Соблазн «оттепельный». Как и революционный соблазн, он живет в тайниках интеллигентского сознания всегда, в виде надежд на перемены. По сравнению с революционным соблазном, он боязливее, сентиментальней. Крушение все же пугает теперешнего интеллигента, но перемен он ждет с нетерпением, и, затаив дыхание, ревностно высматривает все, что будто бы предвещает эти долгожданные перемены;

6. Соблазн технократический, также пока остается самим собою…

«Что же изобретет русская интеллигенция? Чем еще захочет она потешить Дьявола? – вопрошает Кормер. – Для ровного счета ей остался, по-видимому, еще один, последний, седьмой соблазн. Больше одного раза земля уже не вынесет… Но чем бы это ни было, крушение его будет страшно» (6).

Победил соблазн решить все проблемы одним махом, просто разрушив страну. Причем, многие шли на этот шаг осознанно, понимали, что делают. Д. Самойлов: «Демократизация, проведенная до конца, означает развал империи. И этот развал будет неминуемо кровавым» (7).  Предвидели и не боялись!

II.

Может быть, избегая излишний политизации, общественную роль интеллигенции стоило бы определить не словом «оппозиционность», а более широкими смыслами: «авангард», «разведка, «эксперимент»? Будучи шире образованной, более динамичной, менее закоснелой в традиционном крестьянском (народном) мышлении, она выходит на первый план в те моменты, когда общество оказывается в непривычной критической ситуации, и реакции накопленного народного опыта не срабатывают. Отсюда несплоченность интеллигенции (прошлой и нынешней), разновекторность ее идеологических программ: когда несешь разведывательную службу при обществе, то поиски приходится вести в разные стороны, и чем шире, тем лучше. А дальше начинаются местные различия: западное общество располагает более гибким государственным механизмом для решения нетрадиционных проблем, восточное – более жестким, волевым принципом преодоления трудностей; там удается обойтись реформами, здесь на каждом повороте грозит революция, а значит, и движения государства должны быть аккуратными.

Но многие мыслящие люди хотели быть не разведкой, а пророками, и безапелляционно пророчествовали, не зная ни народа, ни его устремлений, выдавая желаемое за действительное. Отечественная интеллигенция в течение одного только столетия дважды брала власть в свои руки! И каждый раз это заканчивалось чудовищной национальной катастрофой. Нет ничего удивительного, что те «реалисты», которые оказались у миски, бесцеремонно отодвинув беспомощных Лоханкиных, к нам, прекраснодушно болтающим, испытывают откровенное презрение. «Раздавленные системой, в построении которой, так или иначе, участвовал каждый из нас, мы оказались негодными даже на пассивное сопротивление. Наша покорность разнуздывала тех, кто активно служил этой системе и получился порочный круг. Как из него выйти?» – вопрошала Н. Мандельштам (8). Вышли развалом системы, думая, что спасаем Родину и готовим ей светлое будущее. «В конце концов, здание российской государственности просто поскользнулось на этой узкой и скользкой социальной прослойке. Прослойке, отделяющей власть от народа, народ от власти, которая десятилетия натравливала их друг на друга из своих корыстных интересов (в том виде, разумеется, как она их себе представляла) столь же беспомощно, ошибочно и ложно, как и всё, что она когда-либо думала, делала или мечтала сделать. Ей не доступны ни долг, ни честь, ни аристократизм. Долг и честь ей заменяет понятие “порядочности”» (9). При том, что «порядочность интеллигента» – сугубо субъективное представление интеллигента о самом себе, вытекающее из его необычайного и гибкого «двойного сознания». Долг? Долг существует – власть и народ в бесконечном и неоплатном долгу перед отечественной  интеллигенцией.

Безысходный тупик интеллигентской фронды, сектантство диссидентов, всё так и осталось бы бесплодными взываниями к справедливости, если бы не экономическое ослабление страны, вновь пробудившее энергию сопротивления вне просвещенной либеральной интеллигенции. С конца 1970-х годов докладные записки КГБ в ЦК КПСС все больше сосредоточиваются на «внедиссидентской» крамоле (подпольные организации, террористические акты или их подготовка, возрождение националистического подполья на окраинах и развитие русского национализма в России) и все меньше беспокоятся об остатках смятого правозащитного движения интеллигенции. Не мифологизированные сегодня диссиденты стали причиной крушения советского проекта.

Нарастание кризисных явлений и новая вспышка «простонародного» недовольства на рубеже 1970 — 1980-х годов сопровождались выходом на историческую сцену новых оппозиционных сил, гораздо менее образованных, но и гораздо более активных и опасных для власти – националистических, уголовных, не стесняющихся самых грубых методов диверсионной работы. Страна вступала в новую эпоху, уже сидя на бочке с порохом с зажженным фитилем.

8 января 1977 годав Москве прогремело три взрыва: первый в поезде метро (погибли на месте или умерли от ран 6 человек, получил ранения 21 человек), второй – в магазине «Продукты» (умер от ран один человек, 11 получили ранения), третья бомба взорвалась в урне для мусора на улице 25 Октября (ныне – Никольская) в центре Москвы, неподалеку от Кремля (ранены 5 человек). Организатором террористических актов была подпольная организация армянских националистов, выступавшая за отделение Армении от СССР.  Это даже не угоны самолетов – националистическое подполье осознанно и четко продемонстрировало волю к массовому пролитию крови невинных граждан ради достижения своих политических  целей. Это не беззубые академики, это реальная воля к власти различных национальных группировок. Политолог, постоянный автор журнала «Наш современник» К. Мяло, в связи с кровавыми событиями в Сумгаите, когда внезапно в 1988 году в этом кавказском городе произошла резня армян, писала: «Так называемые «межнациональные конфликты» в СССР развернулись в достаточно стабильном, упорядоченном обществе и в условиях вполне приличного достатка, а также, что немаловажно, достаточно высокого уровня образованности подавляющей части населения. Чтобы из той тяжеловесной статики, которая отличала эпоху пресловутого “застоя”, мгновенно перейти к острой динамике, следовало применить весьма сильнодействующие средства, и они были найдены. Это, в первую очередь, широкое и сознательное привлечение к проведению бандитских акций уголовников – причем из разряда тех, кого именуют “отморозками”; в их задачи входит пустить первую кровь, причем способами, которые должны заставить массы людей оцепенеть от ужаса. Так было в Сумгаите, Фергане, Оше…» Именно так делается эффективная  политика в «свободном мире»: на соответствующие позиции подбираются люди, годные для выполнения задач, а негодные – отсеиваются. Более того, политика — и медийная, и, тем более, культурная (как вещь более тонкая), делается с единомышленниками. А не с тупыми наемниками, сжимающими кукиш в кармане и при первом удобном случае его оттуда высовывающими. Значит, такие преданные «единомышленники» в обществе накопились.

Вряд ли можно говорить о преднамеренном предательстве М. Горбачева. Он, по-видимому, искренне верил и в перестройку, и в гласность, и в пресловутый плюрализм. Да что там говорить, мы все верили и в первое, и во второе, и в третье. Мы все забыли основополагающую истину: если хочешь улучшить систему, посчитай сначала, имеются ли ресурсы для того, чтобы она работала по-новому? Если нет, то ты можешь разрушить и ту систему, которая худо-бедно, но работает. В благодушном наблюдении общества за опасными экспериментами генсека сказалось отсутствие чувства опасности, отмершего за десятилетия спокойной жизни.

В поисках выхода из драматической ситуации 1980-х годов наше истеричное массовое сознание оказалось таким же скверным помощником Горбачеву, как и «номенклатурный капитализм» коррумпированной номенклатуры или розовые интеллигентские мечты о еще более справедливом строе.  Беда началась задолго до появления Горбачева. Беда была в том, что в СССР на каком-то этапе перестал быть востребованным интеллект. Интеллектуалы в стране были, а интеллект востребован не был… Плюс десятки миллионов не находящих себе должного применения «лишних людей», огромное число мелких расхитителей, молодежь, считающая, что все самое лучшее только на Западе, неудовлетворенные национальные амбиции и старые этнические обиды…

Узкокорыстные интересы борьбы  за власть деятели перестройки маскировали заимствованными у Л. Троцкого лозунгами «борьбы с бюрократизмом и господством партаппарата». Долгое время накапливавшиеся проблемы ядовитым концентратом хлынули наружу, затапливая  все на своем пути. Происки элиты, недовольство народа, заблуждения интеллигенции выплеснулись в неконтролируемом движении «за перестройку», закончившуюся крахом СССР, девизом которого стало название картины С. Говорухина «Так жить нельзя». А как можно?

Предполагалось, что некое «зло» является лишь отечественным достоянием, а во всем мире в общем и целом царит «добро». У нас – «тоталитаризм», там – «демократия», у нас – «отсталость», там – «прогресс», у нас сивуха – у них «Клико». В этом и состоит основа нынешних пропагандистских мифов. В. Кожинов: «В действительности зло России – это одно из проявлений всемирного (имея ввиду и «цивилизованный мир») зла. Но миллионам людей сумели внушить, что чуть ли не мы одни являем собой носителей зла» (10). Все это в полной мере и в первую очередь коснулось отечественной интеллигенции. Трагедия идеалистов-шестидесятников состоит в том, что они вообще плохо представляли, что может произойти, и  оказались полностью неподготовленными к событиям, которые сами и подготавливали. Все требования «многопартийности», «свободной игры политических сил», «плюрализма» и т. п., которые раздавались с середины 1980-х годов, в действительности ставили вопрос не об «улучшении» Советского государства, а о смене самого типа государственности (и даже глубже – смене типа цивилизации). То есть, о революции гораздо более фундаментальной, нежели социальные революции.  Польский исследователь творчества В. Ерофеева Ежи Помяновский пишет: «Интеллигенция, а Ерофеев был ее образцовым представителем… на все лады склоняла иностранные слова, не потрудившись сообщить людям рецепт для приема таких лекарств, как свободный рынок, свобода слова, либерализм и т. п. Хуже того – за лечение взялись доморощенные знахари, «на глазок» определявшие дозировку целебных смесей и заботившиеся только о том, чтобы продать их с выгодой для себя. Результатом стало похмелье и почти всеобщее отвращение к разрекламированным патентованным средствам» (11). Попытки выкорчевывания традиционного крестьянского идеала «справедливого общества» оказались связаны с необходимостью полного разрыва с гуманистической традицией не только советской, отечественной, но и всей мировой культуры.

Идеологическим стержнем перестройки был евроцентризм – идея существования некой единой мировой цивилизации, имеющей свою «правильную» столбовую дорогу. По этой дороге прошел Запад. Россия (Советский Союз) отклонилась от этого пути. Из этого выводилась концепция немедленного «возврата в цивилизацию» и ориентации на «общечеловеческие ценности». Главным препятствием на этом пути виделось социалистическое государство, а главной задачей – «разгосударствление».

Из несомненных для любого либерала ценностей – свободного рынка и демократии –  вытекала логика предлагаемой «шестидесятниками» модернизации общества. Один из идеологов перестройки, первый проректор Академии народного хозяйства П. Бунич в интервью «Огоньку» утверждал: «Основная цель приватизации состоит не в том, чтобы пополнить бюджет, а в том, чтобы вернуть собственность тем, у кого ее отняли. В ту же минуту люди получают право торговать собственностью… А коли есть возможность перепродавать, начинается броуново движение капитала. Многое сосредоточится  в руках богатых, но и  бедные получат что-то за свою собственность.

– А откуда возьмется первоначальный капитал для такой скупки? – невинно спрашивает корреспондент.

– Ну. Какой-то бизнес существует, и у этих бизнесменов есть кое-какие средства. Таких людей немного, но деньги у них немалые. Есть теневой капитал. За ним, конечно, будут пытаться  присмотреть. Но занятие это безнадежное» (12).

Мало кому приходило в голову, чем эти слова обернутся в реальности. Скоро стало ясно – многомиллиардные состояния пришли к ним не благодаря уму, воле, способностям и бережливости – всем тем качествам, которые мы привычно продолжаем связывать с экономической успешностью в стиле М.Вебера. А благодаря неразборчивости в средствах, которая позволила некоторым оказаться в нужное время в нужном месте, не капризничать и соглашаться делать все, что велят. Не были б эти – нашлись бы другие, по своим человеческим качествам – такие же точно. Лауреат Нобелевской премии по физике Р. Джиаккони как-то заметил: «У вас, у русских, имеется совершенно ошибочное представление о мафии. Вы наивно представляете какого-нибудь мафиози как злодейского вида малого в маске, с кинжалом в зубах и с “машинганом”. Это дикая чушь! Лучше всего перевести на русский язык слово “мафия” словом “блат”. Услуга за услугу! Ты мне я тебе! И все это окрашено в оптимистические тона добрых семейных отношений» (13). И все это камуфлируется под парламентскую демократию.

Считается, что парламентская демократия построена на равенстве избирательных голосов. И это самая распространенная ложь. На самом деле правила игры определяют политические партии, в которых активное участие принимают узкие круги профессионалов в присутствии некоторого количества болельщиков. И действуют они, исходя не из идеалов «народной справедливости», а своих экономических интересов. Л. Гумилев определял в 1990 году: «Демократия, к сожалению, диктует не выбор лучших, а выдвижение себе подобных. Доступ на капитанские мостики и к штурвалам получают случайные люди» (14). Впрочем, задолго до наших дней, эту же мысль обосновывали Платон и Аристотель.

В большинстве случаев, соперничающие партии говорят одно и то же:  все они за мир, за свободу и за благосостояние. Н. Трубецкой остроумно характеризует правящий слой при демократическом строе, говоря, что он «состоит из людей, профессия которых… в том, чтобы внушать  группам граждан разные мысли и желания под видом мнения этих граждан» (15).   Более того, парламентская толпа депутатов сама очень легко поддается внушению, и как во всякой толпе, внушение исходит от вожаков, обладающих обаянием (харизмой). В парламентских собраниях мы встречаем черты, общие всякой толпе: односторонность идей, раздражительность, восприимчивость к внушению, преувеличение чувств, преобладающее влияние вожаков.

Потрясенный Е. Евтушенко, классический «шестидесятник», описывает демократию толпы в  действии в августе 1991 года, сразу после победы над ГКЧП: «Внутри толпы в разных концах площади одновременно витийствовали несколько ораторов, с опьяняющей безнаказанностью давая выход всему, что накопилось в них за годы цензуры, психушек, диссидентских процессов. Однако и сам протест против уродств и нетерпимости был уродливым, нетерпимым… Обоюдная нравственная искалеченность подавляющих  и подавляемых и предопределила будущую трагедию антикоммунистической революции. Прежние подавляющие оказались неспособными сохранить несвободу, а бывшие подавляемые не сумели сохранить свободу в чистоте, загрязнив ее мстительностью и отсутствием культуры и элементарного вкуса» (16). А ведь то было только начало.

Часто одного факта участия в толпе достаточно для немедленного и значительного понижения интеллектуального уровня. Человек толпы утрачивает чувство ответственности, что и порождает наркотизирующее состояние свободы, необычного счастья. Он хочет испытать его вновь и вновь. Под влиянием слов пошлых и некрасивых ораторов, которых он в другое время и слушать бы не стал, человек толпы легко и с радостью соглашается крушить ценности, питающие всю его материальную и духовную жизнь. Парадокс в том, что это он может делать под влиянием разожженного в нем теми же ораторами эгоизма. Главная задача ораторов – отключить в человеке способность видеть связь между «корнями и желудями».

Отключение логического мышления, создание «демократии шума», минимизации культурных потребностей сограждан имеют одну общую сверхцель. Великий «шестидесятник» Б. Окуджава: «Вообще говоря, замысел мне понятен: всякого рода притопы, если эти притопы становятся перманентны и повсеместны, позволяют очень хорошо успокоить население и превратить его в толпу идиотов, а с толпой идиотов можно делать все что угодно – они не будут сопротивляться, ни задумываться…» (17) Правильно. Но разве того хотели  интеллектуалы 1960-х?

III.

 

О,  вспомним наших прекраснодушных диссидентов – поэтов, писателей, режиссеров и художников – в общем, тех интеллектуалов, которые так настойчиво стремились к этому дню победы над тоталитаризмом! Действительно, люди со вкусом. Перестройка освободила три сотни диссидентов и – одновременно – миллионы ранее сдерживаемых человеческих страстей и национальных обид. Казалось бы, живи и радуйся – заветы Сахарова исполняй. Однако вспыхнула кровавая вакханалия. Лишь в Карабахском конфликте погибло 40 тысяч человек. Прибавьте к тому конфликты в Приднестровье, на Северном Кавказе, Средней Азии, тысячи убитых в бизнес-войнах по всей территории бывшего Советского Союза: каждый год от пуль новоявленных киллеров только в Российской Федерации погибало до 5 тысяч коммерсантов. Вспомним о покончивших с собой, умерших в нищете… Речь идет о миллионах жизней. Такова цена свободы 300-х диссидентов.

Речь, разумеется, не конкретно в этих людях – по именам «Левко Лукьяненко» или «Андрей Сахаров». Вопрос в абсолютной идеологической зашоренности руководителей антисоветского сопротивления, часто помноженной на циничный умысел  тех, кто их использовал втемную. Тех самых деятелей теневого капитала, на которых в своих расчетах полагался процитированный П. Бунич. Жить на широкую ногу, не платить дань в Москву, не бояться экономических чисток – жить, как живут богатые люди на Западе. Почему нет? Только несли «теневики» не идею раскрепощения личности, как наивно полагали либералы, а клановость и феодализм. Они ненавидели систему и готовы были развалить ее любой ценой, включая ложь и провокации. Любой учебник политологии полон комплиментов в адрес средневекового мыслителя Н. Макиавелли, чтение которого (для человека с представлениями о морали) само по себе омерзительно. Но борьба за власть – наука не для честных и благородных, тем более, когда руки изначально не чисты. Цель оправдывает средства. Очевидцы событий с горечью вспоминают о макиавеллевских приемчиках местной националистической элиты: «В Баку, Нахичеване, Душанбе, Оше и других городах я был свидетелем нечистоплотных игр местных политиканов. Они истерично «заводили» толпу, натравливали ее на штурм и захват зданий, инспирировали погромы, а в стороне держали автомобили с работающими моторами и личной охраной. При первом же движении в сторону милиции, охранявшей здания, они сразу покидали место событий, чтобы «не засветиться» (18).

Во главе одураченных толп народа, как правило, стоят профессионалы. Конечно, нет такой профессии – «руководитель толпы», но вдохновить ее, направить в нужное, заранее продуманное русло, а потом устроить максимальный общественный резонанс – вопрос исключительно подготовленного человека. Скажем,  события в январе 1991 года, спровоцировавшие выход Литвы из состава СССР. «Серым кардиналом» и главным режиссером трагических событий в Вильнюсе, когда была организована и блестяще проведена операция по дискредитации Советской армии, якобы пролившей кровь невинных литовцев, является Аудрюс Буткявичюс. Талантливый человек, по образованию – врач-психотерапевт, который в конце 1980-х работал в лаборатории психологических и социологических исследований Каунасского кардиологического института, где серьезно увлекся теорией психологических войн. «Практику» проходил в родной Литве, осуществив с помощью легендарного политтехнолога Джина Шарпа первую «цветную» революцию на постсоветском пространстве. Кто стрелял по толпе во время событий в Вильнюсе (что и стало катализатором возмущения), до сих пор остается под вопросом. Можно лишь отметить, что, за два-три дня до трагического 13 января, в столицу Литвы приехала масса зарубежных представителей и журналистов. С чего бы это? И спектакль состоялся  вовремя – как положено по сценарию, с кровью, возмущением общественности и последующим выходом республики из состава СССР. Здесь вступают в силу большой геополитики, а мы всё рассуждаем о трагических случайностях.

Важные идеологические задачи выполняло и т. н. «экологическое движение», которое часто доводило публику, читающую перестроечную прессу, до стадии психоза (т. н. «нитратный бум» с созданием абсурдных страхов перед морковью и капустой). В национальных республиках проблемам окружающей среды вообще придавалось патриотическое звучание (например, движения за закрытие Игналинской и Армянской АЭС). А оттуда легко перебрасывался мост в политику – «Хай живе КПРС на Чорнбыльской АЭС». По завершении перестройки  закрытая было Армянская АЭС стала готовиться к пуску,  и ныне она прекрасно работает. Как работают и «экологические» политтехнологи: вспомним недавние события в Турции, где попытка государственного переворота началась как бы с манифестации в защиту дюжины чахлых деревьев.

«Ненасильственные действия» – это, во многих случаях, продуманная психологическая война. Недаром в США, где еще с начала ХХ века четко понимают значение прикладной социологии и политологии, запрещена деятельность организаций, финансируемых из-за рубежа, ежели существует хоть малейшая вероятность их вмешательства в политическое устройство страны. Но если  мы в Украине захотим даже не запретить, а лишь несколько ограничить деятельность аналогичных организаций на своей территории, нас ждет  шквал словоблудия на тему о нарушении свободы и демократии. Причем, громче всех кричат как раз те организации, которые в США были бы моментально запрещены. И даже не за подрывную, антигосударственную деятельность и прочие идеологические измышления, а просто потому, что вмешиваются в дела граждан Соединенных Штатов, получая за это деньги граждан иностранных государств. И точка!

Свободное функционирование антигосударственных институтов (в том чсле и в Украине) – гарантия беспрепятственного влияния извне на государственные процессы. Что и является их истинной целью. Агенты влияния, профессионалы разведки или пропаганды, дабы достичь целей своей манипуляции,  применяют тактики шести категорий, относящихся к базисным принципам психологического воздействия: сравнения, симпатии, авторитета, взаимности, последовательности и дефицита. Эти рычаги вводят в действие такие механизмы, как:

«Другие так делают – я тоже буду так делать»;

«Мне нравится этот источник – я буду делать то, что он требует»;

«Источник авторитетен – я могу ему доверять»;

«Кто-то мне что-то дает – мне следует ответить взаимностью»;

«Если я встал на точку зрения, я должен ее последовательно придерживаться»;

«Если чего-то мало – оно качественное».

Советская власть все-таки изначально воспитывала нас идеалистами. И когда пришел наш «момент истины» мы искренне «доверяли», «отвечали взаимностью», «последовательно придерживались». А уж многолетняя нехватка товаров научила нас ценить «дефицит» как ничто иное (например, «дефицит свободы»). Ради спасения от него мы оказались способны пойти на «многое», слепо веруя, что всего станет «много». Общественное сознание любит сказки, предлагающее простое решение проблем: «Как же это мы раньше не додумались?»

И не будем забывать, проблемы в стране были, и проблемы серьезные. В условиях внутренней дезорганизации Советская власть проиграла то, что важнее всего для простого народа – пресловутую «битву за урожай», недаром на исходе правления Л. Брежнева была срочно принята «Продовольственная программа». В 1980 — 1985 годах капиталовложения в сельское хозяйство увеличились по сравнению с предыдущим пятилетием на 10%, но сбор упал на 10%. Закупки на душу населения снизились до уровня более низкого, чем даже послевоенный! (20)

Положение реально ухудшалось тем, что за счет государственных закупок приходилось кормить быстро растущее сельское население Средней Азии и, к тому же, население подконтрольного Афганистана. Опасаясь продовольственных волнений, правительство продолжало в огромных масштабах закупать продукты за границей, используя для этого валютные ресурсы, полученные от продажи нефти. В 1984 году закупки внутри страны составили лишь 56 миллионов тонн зерна, а закупки за границей (пришедшиеся на следующий год) – 44 миллионов тонн. Горбачевский премьер Н. Рыжков, отвечая на вопросы народных депутатов СССР, указал, что «мы ежегодно сталкиваемся с дефицитом продовольственного зерна, и, в частности, пшеницы. В последние годы каждая третья тонна хлебопродуктов, потребляемых населением, вырабатывается из импортного зерна» (21). Экономика держалась из последних сил. Это и был тот продовольственный кризис, прочувствованный всем народом, который окончательно побудил руководство КПСС начать «перестройку» сверху. Вот основная причина, а не стенания инакомыслящих. Хватит обманывать себя.

Пример не новый – взаимосвязь наличия «хлеба насущного» и недовольства людей очевидна. Вспомним революцию 1917 года. В конечном счете, именно аграрный кризис привел к тому, что социальная революция была поддержана недовольными крестьянами, страдавшими от бескормицы и перенаселенности деревень – тот самый «вопрос о земле». Но так ли все голодно и плохо было на излете существования Советской власти? Общественное мнение предполагало – однозначно, «да». Всесоюзный опрос 1989 года, «мнения об уровне питания» гласит: 44% ответили, что потpебляют недостаточно молока и молочных пpодуктов. А теперь задумаемся: огромные государственные закупки продовольствия на Марс улетали? Они шли на питание советских граждан. В сpеднем по СССР потpеблялось358 кг в год на человека (в США – 263). Локальный пример, в Аpмении целых 62% населения было недовольно своим уровнем потребления молока, а между тем его поедалось там в1989 году480 кг (а, например, в Испании140 кг) (22). Так что ситуация была далеко не столь однозначной, как предполагается. Но хорошо срежиссированное общественное недовольство предложило радикальный рецепт борьбы с перхотью – путем усекновения головы.

«Общественное мнение» было создано либеральными идеологами и пpессой, чья пропаганда упала на хорошо взрыхленную поколениями недовольной интеллигенции почву. Несомненно,  свою роль сыграли и революция в средствах массовой информации («гласность»), облегчившая идеологическое проникновение из-за рубежа, и революция в сфере высоких технологий, которая продемонстрировала научное и техническое превосходство капиталистических стран – от космической (прекрасно раскрученные проекты «Шаттл» и СОИ) до бытовой (компьютеры и видемагнитофоны) техники.

Вместо каждодневной кропотливой работы массы охватило желание чуда. Волшебным наполнителем прилавков нам представлялся «свободный рынок». В 1989 году известный пародист А. Иванов на одесской юморине заявил: «Место, где собирались «пикейные жилеты» города Черноморска из романа «Золотой теленок». Те самые смешные и жалкие старички, которым все еще мучительно хотелось «покупать и продавать»… Едко посмеялись над беднягами наши замечательные сатирики. Но 60 лет спустя выяснилось, что зря! Если кто и нужен сейчас нашему государству, так это именно такие люди» (23). Выжившие из ума биржевые спекулянты были нужны Иванову? Кто забыл пикейных жилетов напомню:

– Ни за что! – ответил Фунт. – Бриан – это голова.

Три минуты он беззвучно двигал губами, а потом добавил:

– Гувер – это голова. И Гинденбург – голова. Гувер и Гинденбург – это две головы… 

Однако, вместо милых старичков, мы вдруг увидели теневых дельцов и криминальных авторитетов, знающих только законы подпольного выживания да силу кулака. С. Кара-Мурза: «Главная, на мой взгляд, ошибка относительно капитализма. Я и сам ее осознал, когда в1989 г. приехал работать в Испанию. Утром по радио случайно услышал выступление католического священника, и он сказал: “В рыночной экономике наверх поднимается не тот, кто умнее или кто лучше работает, а тот, кто способен топтать товарищей – только по их телам можно подняться наверх”» (25).

Сформулировано, по-моему, кратко и доходчиво.

IV.

Хорошо нашим предкам: напились до «сухого закона», накурились до изобличения конопли, насладились любовью до эпидемии СПИДа. Нам оставили выжженную землю. Таковыми примерно были настроения моего поколения, вступавшего в жизнь в середине восьмидесятых. Нам казалось, что в мертвящей атмосфере «развитого социализма» ничего не может сдвинуться. Но то было затишье перед бурей, и нам досталось самое интересное – перестройка. Вы думаете, слоган «перестройке нет альтернативы» – наше изобретение? Мы тоже так думали, а оказалось, что это лишь калька английского выражения «Transformation is not alternative», настолько известного во всем мире и даже тривиального, что его пишут просто аббревиатурой – TINA (26).

Мы с наслаждением кинулись в эту тину, предполагая, что это наш свободный выбор, что это шанс. Нам не могло прийти в голову, что нас используют втемную. Мы привыкли к достоинствам системы и не замечали их, зато её недостатки были очевидны, градус общественного негодования зашкаливал, и Справедливость, казалось, стояла на нашей стороне. Серьезные, авторитетные дяденьки и тетеньки, кумиры наших родителей призывали просто протянуть руку и нажать красную кнопку. Ведь как просто! Мы нажали. И стены обвалились. Иначе говоря, многолетняя безынициативность, вдруг обернувшаяся внезапной активностью масс, привела к  инсульту государственной системы.   «Каждая реформа должна сегодня опираться на свободную инициативу граждан. А это было бы началом конца», – проницательно замечал западный советолог М. Геллер, говоря о перспективах реформ в СССР (27). Ему вторит человек,  находящийся на совершенно иных идеологических позициях, В. Кожинов: «Стремительное крушение, к которому, в конце концов, привел упадок страны… обусловлено, прежде всего, отсутствием общества: в СССР имелись только власть и население» (28).

Помощник одного из лидеров перестройки А. Собчака Ю. Шутов в своей книге «Собчачье сердце» так вспоминает шальное время первых демократических выборов в СССР: «В Ленинграде, начитавшись расклеенных на заборах, парадных и других пригодных местах разноформатных, но практически одинаковых по содержанию листовок кандидатов в “спасатели народа от советской жути” с фотографиями будущих героев и обязательно с разнообразными программами преодоления “73-летних бедствий”, я без особого труда составил среднестатистический портрет жаждущего доверия избирателей “абитуриента”. Это был обязательно антикоммунист, непримиримый в желании все разрушить, а затем… Правда, в парадно-заборных программах уверявший, что рушить, в общем-то, нечего, ибо якобы ‘некомпетентные” предшественники за 70 с лишним лет все и так уже “разрушили и разворовали”… Термин “некомпетентные” встречался у всех подряд. Вероятно, тогда это было самой суровой оценкой советских властителей. Далее, среднестатистический кандидат выражал агрессивное желание обязательно добиться оставления всех средств на территории, где их заработали. Этим якобы лишая “кровожадный Центр” донорского содержания. Затем шло декларативное заявление о срочности и необходимости закрытия всех экологически вредных производств (невредных не бывает). После чего (обещания активно содействовать в создании каких-то “правовых институтов власти” взамен “неправовым”, но пока еще действующим. И заканчивалась такая чушь, как правило, клятвами беспощадно бороться со всеми привилегиями властей предержащих» (30).  Предвыборная платформа кандидата в народные депутаты СССР от Харькова поэта Е. Евтушенко: «Главная народнохозяйственная задача: искоренение всех унижающих человеческое достоинство дефицитов. Для этого необходима полная, без всяких оговорок и уловок отмена всех закрытых распределителей, спецмагазинов, спецбольниц…» (31).   Ну, что тут скажешь, вот и вся глубина мысли.

– Ксендз! Перестаньте трепаться! – строго сказал великий комбинатор. – Я сам творил чудеса. Не далее как четыре года назад мне пришлось в одном городишке несколько дней пробыть Иисусом Христом. И все было в порядке. Я даже накормил пятью хлебами несколько тысяч верующих. Накормить-то я их накормил, но какая была давка!

Советская власть, как надоевшая всем бабушка, оказалась не нужна ни детям, ни внукам. Да и врачи попадались все больше наглые и самонадеянные. Я уже не говорю о М. Горбачеве, с именем которого связано множество проявлений фанфаронства и откровенной глупости. Ежели система выдвигает, после тщательного и многолетнего номенклатурного отбора, в первые лица государства абсолютное ничтожество,  эта система реально не может существовать как эффективная государственная структура. Она выродилась.

Однако время показало, что, невзирая на все крики революционных либералов, на трагический распад страны, многоопытная советская элита устояла на ногах, более того, именно она получила наиболее лакомые куски всенародной  собственности. К чему, собственно, и стремилась. Но действовала она не напрямую, а под шумок. А вот шум сей создавала – да, правильно, творческая либеральная интеллигенция. Из документов. Вторая Всесоюзная конференция Демократической платформы в КППСС (16 — 17 июня1990 г.): «Выстраданные передовыми силами нашего общества (А. Д. Сахаровым, А. И. Солженицыным, генералом Григоренко и многим другими), апрельские1985 г. перемены уперлись в святую святых нашей  системы – в монополию КПСС, а точнее – партийно-государственной номенклатуры на власть,  а, следовательно, на собственность, идеологию, информацию…  Вопрос стоит так: или в ближайшие месяцы власть в стране перейдет от партии к советам, или реакционно-консервативный блок, включающий  национал -патриотические  организации… повернут движение вспять» (32).

Замечательный документ эпохи. Перемены «выстраданы» кучкой диссидентов, к генералу поленились даже приделать инициалы, а столь излюбленные в Украине «национал-патриоты»  объявляются силой реакционной. Воинствующее и злобное дилетантство стало одним из печальных следствий кажущегося приближения к власти так называемой творческой интеллигенции.

Литераторы  занялись экономикой – и в метрополии, и на местах. А если не сами писатели, то их потомки. Здесь и понадобились интеллигентные мессии, вроде Егора Гайдара, дедушка которого по отцовской линии писатель Аркадий Гайдар, а второй дедушка по материнской линии – известный сказочник Павел Бажов. При этом, уже с самого с рождения Егор Тимурович принадлежал к высшей партийной номенклатуре, ранее честно трудился в редакциях газеты «Правда» и журнала «Коммунист», на страницах которых гневно клеймил пороки рыночной капиталистической экономики, а позже вступил в брак с дочерью знаменитого писателя-фантаста Аркадия Стругацкого – Марией.  Идеальный продукт слияния интеллигенции и номенклатуры.

Сутью реформ Е. Гайдара, эталонных для постсоветских государств, стала либерализация экономики, ее как бы «интегрирование» в мировое экономическое пространство плюс приватизация (раздача государственной собственности в частные руки).  А что стоит за словами «интегрирование»?

Политика базируется на экономике. А экономика – современная – базируется на энергетике. Это свет, тепло, производство продуктов питания, водоснабжение, практически все формы человеческой цивилизации. Согласно размышлениям известного экономиста А. Паршева, кровь энегетики, а значит, и всей экономики, – нефть. Фабула нефтяного вопроса, если не вдаваться в подробности, крайне проста. В год в среднем добывается 3 млрд. тонн нефти, две трети которой потребляется развитыми странами Запада и Японией. В мире разведано 140 млрд. тонн нефти, причем более половины принадлежит пяти странам Персидского Залива. И Запад занят главным образом тем, чтобы поделить эту нефть и обеспечить беспрепятственный доступ к ней на ближайшие 40 — 50 лет (34). Доступ к нефти должен быть прямой и, желательно, неограниченный. Изыски,  вроде сланцевой нефти или экологической энергетики, еще не изменили лицо современной экономики.

После нефтяных кризисов 1973 и 1979 года советская нефть стала пользоваться большой популярностью на мировом рынке. Быстро обозначились два экономических интереса: корыстный интерес бизнес-кругов Запада и групповой интерес советской номенклатуры, к тому времени поднаторевшей в схемах теневого обогащения. Осуществлению этих планов мешала только социалистическая государственность Советского Союза. Когда крутятся такие деньги, предостеречь злоумышленников может только угроза смерти, но, за исключением краткого периода «андроповщины», дряхлеющая Советская власть к репрессиям высшей номенклатуры не прибегала. Тем более, что развитые страны – потребители нефти – очень недовольны применением смертной казни к чужеземным чиновникам; руководители стран, где это практикуется, в условиях тотального информационного господства Запада в мире, быстро приобретают имидж вурдалаков, что не к лицу лидерам солидной сверхдержавы.

Это беспардонная политика доступа к ресурсам, необходимым для развития ведущих держав, отмечает А. Паршев, практиковалась и раньше, еще со времен борьбы европейцев за сырьё колоний. А современные формы борьба за «экономическую глобализацию» начала принимать во время Второй Мировой войны, когда США, пользуясь затруднительным военным положением Британской империи, навязали ей условия  равного доступа для своего бизнеса в колониальные вотчины британцев. В «Атлантической хартии» (совместной декларации США и Великобритании, подписанной в 1941 г.), невзирая на сопротивление Черчилля, появился многозначительный  пункт: «…они (США и Великобритания), соблюдая должным образом свои существующие обязательства, будут стремиться обеспечить такое положение, при котором все страны – великие или малые, победители или побежденные – имели бы доступ на равных основаниях к торговле и к мировым сырьевым источникам, необходимым для экономического процветания этих стран» (35). Британцы, отлично понимали, чего хотят американцы, и ограждали свои рынки яростно, и только драматическая ситуация на фронтах  мировой войны заставила имперское правительство изменить позицию и, скрепя сердце, допустить на свой рынок чужаков, что стало началом экономического заката Британской империи.

А ведь совсем недавно было все наоборот! В XIX веке в Англии была самая развитая экономика в мире и Англия выступала сторонницей свободной мировой торговли – фритредерства. И фермеры Юга США тогда без проблем продавали свой хлопок в Англию. Но промышленники Севера сами хотели заняться столь выгодным бизнесом. Они, естественно, не могли так же хорошо платить, как богатые англичане. Ведь когда начинаешь новое дело, затраты велики, а выручки еще нет. Но зато Юг входил в Соединенные Штаты, и его торговлю с Англией можно было осложнить и сделать значительно дороже. Такая политика называется «протекционизмом». Сейчас многие почему-то считают, что Гражданская война в США велась за права негров. Но негры Юга были освобождены только в середине войны (1863 год), а Севера – в некоторых штатах даже позднее, чем на Юге, вплоть до 1865 года. И еще в 1864 году беглых негров возвращали их владельцам! (36). Война шла за рынки. За красивыми словами у людей дела, бизнеса, практически всегда стоят вопросы прибыли и управления. Все остальное – разговоры непосвященных для бедных, как произошло и в нашем случае. Одна шестая часть обитаемой суши, на которой сосредоточена треть мировых ресурсов, всегда будет центре внимания заинтересованных лиц.

Короче, в 80-е годы прошлого века вопрос мировой экономики стоял значительно шире наших мальчишеских мечтаний о демократии. Речь шла о включении (возвращении) в мировую экономику огромного задела накопленных на одной шестой части суши богатств. Под флагом «интеграции» началось грандиозное разграбление наследства СССР – промышленности, сырья, стратегических запасов. И не только Советского Союза, но и всех стран бывшего социалистического лагеря, а также союзников СССР в развивающемся мире. Грабеж обеспечил в 1990-е годы невиданное процветание Западного Мира, за счет присвоения чужих, почти дармовых ресурсов, которые несколько десятилетий накапливались за «железным занавесом», экономии на военных расходах, поскольку наиболее мощный противник оказался обезоружен, обеспечил рост потребления для рядовых граждан стран «золотого миллиарда». Но что же получили мы, обманутые аборигены? Чем обернулись прекраснодушные мечты либеральной интеллигенции конкретно для нас? Видный идеолог «демократических перемен» Г. Померанц победно рапортует: «Каждый шаг к цивилизации сбрасывает с дороги миллионы люмпенов, развращенных сталинской системой и уже не способных жить ни при какой другой» (37). Вот такие мы люмпен-сволочи, сброшенные с магистрального пути цивилизации.

Современный либерализм на постсоветском пространстве обессмыслил сущность едва ли не всех форм человеческого бытия, сводя их главным образом к деньгам. Все это и является основным источником глубокой общественной депрессии в нашем обществе. Безудержное развитие индивидуализма неизбежно приводит к тому, что отдельная личность оказывается абсолютно одинокой среди яростной борьбы аппетитов. Идеология «социальной справедливости» трансформировалась неузнаваемо: раньше элита жила по принципу «социализм для народа, капитализм для элиты», а теперь наоборот – «капитализм для народа, социализм для элиты».  Мы, интеллигенция, получили на чужом пиру похмелье, и виной тому только собственная упрямая дурость. Хотели по-хорошему, а получилось как всегда. Собственно, изучению анатомии этого вопроса и посвящена книга, к последним страницам котором мы приближаемся.

V.

Парадокс состоит в том, что Советская власть сама породила своего могильщика: советскую культуру. «Советскую культуру по праву можно считать наследницей гуманизма Ренессанса, ибо она несла идею очеловечивания индивида и мира… Во всяком случае, таковы были ее интенции, явившие лишь одну из сторон многообразно противоречивой советской действительности, деформируемыми  как непреодоленными, так и вновь порожденными формами отчуждения», – считает доктор философских наук Л. Булавка, автор книги «Феномен советской культуры», одной из немногих попыток серьезно осмыслить парадоксы отечественного сознания. «В Ренессансе объективно значимыми для будущего оказались гуманистические тенденции, – считает она. – «Можно предположить, что будущего наиболее значимы окажутся социально- и культурно-творческие интенции советского периода, а не сталинизм и Гулаг» (38).

Сравнение эпохи Возрождения и ранней эпохи Советской власти становится предметом ее глубокого исследования: «Общность советской интеллигенции и интеллигенции Возрождения как определенных слоев этих эпох заключалась в том, что и те, и другие стали носителями передовых (гуманистических, прежде всего) общественных интересов своей эпохи… Социальная природа интеллигенции такова, что в определенные периоды истории (и эпоха Возрождения, и практика СССР показали это в полной мере) она оказывается перед достаточно жесткой альтернативой: становиться выразителем либо всеобщих, либо частных интересов. Советская история показала во всей полноте трагедийность этого выбора» (39). Далее идут традиционные рассуждения о том, что государственная политика Сталина уничтожила «светлый порыв». То есть ранняя Советская власть – это неплохо, а все прочее от лукавого, вплоть до сталинской инквизиции. Но кто восстановил государственность, в свое время разрушенную красными комиссарами – адептами мировой революции? Бесспорна здесь роль Сталина. Кто выступал от имени заказчика-государства с требованием создания общественно значимого искусства для народа? Его аппарат. И я бы не отделял «сталинский этап» от общего процесса Советского Возрождения, как нельзя отделять гениев Ренессанса от их заказчиков – подлых князьков и первосвященников-убийц.

Культура Ренессанса, если кто забыл, создавалась отнюдь не в лучшую эпоху – пылали костры инквизиции, бушевали религиозные войны, прокатывались эпидемии чумы, оспы и холеры. И был ли Ренессанс светлым временем в истории человечества еще большой вопрос. Но — «И Ренессанс, и советская художественная культура несли в себе, хотя и по-разному, не только идею самоутверждения человеческой личности, но и самокритику ее безраздельного господства… И Ренессанс, и советская художественная культура содержат в себе принцип утверждения «земного», но не «приземленного» человека» (40). Эта культура человечна, гуманистична и, я думаю, мы еще заинтересованно присмотримся к ее наследию. В период развала традиционных ценностей и всеобщего поиска выхода из тупика  это неизбежно. И мы еще будем чтить эту культуру (в широком смыле этого слова), как одно из высших проявлений пробужденного человеческого духа, которая оказала влияние на всю нашу цивилизацию.

Так и культовые книги советской литературы, отражая все грани своего времени, его противоречия, навсегда останутся с образованным человеком, живущим в поле притяжения отечественной культуры. Это заставляет нас еще раз внимательно вчитаться в них, улавливая навсегда ушедший от нас дух эпохи. Стоит лишь взять с полки вожделенный томик.

Сегодняшняя молодежь читает меньше, и уж никак не сравнить этот уровень с читательским энтузиазмом конца прошлого века, когда в массы  низринулся огромный поток «возращенной» литературы, а получившие экономическую свободу издательства и первые кооперативы лихорадочно удовлетворяли книжный дефицит. Большая тогда страна в последний раз вместе упивалась единой литературой, жила последний раз в своей истории общими литературными образами: достаточно вспомнить образы Шарикова и Швондера затертых перестроечными публицистами до штампа. Литература и политика, как и в ХIХ веке, вновь слились в воспаленном сознании образованного слоя воедино. С таким же чудовищным эффектом.

Когда сдерживаемый цензурой критический пафос того же Булгакова вдруг стал достоянием всех желающих (культовый фильм «Собачье сердце»), оказалось, что Советская власть попросту смешна: смешна в книгах, в своем запрете этих книг, смешна в сотворенной ею же действительности. Так оказываемся, что великие писатели тоже ненавидели власть, как и современный интеллигент? – закричал «перестроечный» гражданин. То есть, мы заодно с классиками, и дело разрушения строя освящено их  авторитетом?! «Мастер» с нами, ура!

Но не спешите записывать Михаила Афанасьевича в свои союзники. А. Кураев: «Нет в романе («Мастер и Маргарита») положительных персонажей. А есть инерция его антисоветского чтения (выделено мной – К.К.). В поздние советские годы люди “нашего круга” считали недопустимым замечать и осуждать художественные провалы и недостатки стихов Галича или Высоцкого. Считалось недопустимым критиковать какие-то тезисы академика Сахарова. Главное – гражданская и антисоветская позиция. Она – индульгенция на все. Диссидентство булгаковского романа было очевидным для всех. Это означало, что центральные герои романа, выпавшие из советских будней или противоставшие им, обязаны восприниматься как всецело положительные. Воланд, Бегемот, Коровьев, Азазелло, Мастер, Маргарита, Иешуа могли получать оценки только в диапазоне от “как смешно!” до “как возвышенно!”. Сегодня же уже не надо пояснять, что можно быть человеком и несоветским и не слишком совестливым».

«Антисоветское чтение» оказалось умнее, глубже, нежели политическая конъюнктура – великие книги потому и великие, что говорят нам о вечных истинах.

Быстро выяснилось, что демократическое украинское общество тоже не жалует  М. Булгакова. Скажем, министр культуры Украины во времена оранжевого режима В. Вовкун приказал изъять из библиотек всю советскую литературу, так как посчитал её «шовинистической и антиукраинской». Кроме всего прочего, в список неугодных авторов попали В. Маяковский и М.  Булгаков! (42) Булгакова обвиняют в пропаганде «советчины», и запрещают его идейные наследники тех же радикальных «украинофилов» двадцатых годов!

Вообще, много чего интересного происходит на земле Украины. Еще в 1957 году В. Шульгин предупреждал нас: «Положение Советской власти будет затруднительное, если, в минуту какого-то ослабления центра, всякие народности, вошедшие в союз Российской империи, а затем унаследованные СССР, будут подхвачены смерчем запоздалого национализма. Все они тогда начнут вопиять, призывать небеса во свидетели, что они требуют только того, что поощряла Советская власть, когда дело не касалось ее самой.

– Колонизаторы, вон с Украины! Вон из Крыма! Вон из Грузии! Вон с Кавказа! Вон из Казахстана! Узбекистана! Татарии! Сибири! Вон, колонизаторы, из всех 14 республик. Мы  оставим вам только пятнадцатую республику, Российскую, и то в пределах Московии, набегами из которой вы захватили полсвета!» (43)

Как в воду глядел. Изучите когда-нибудь портрет Шульгина – статного бородатого старика. Он воочию видел русскую Февральскую демократию, о которой сегодня скорбят либералы, видел революцию, эмиграцию и ГУЛАГ. Когда осмысливаешь жизненный опыт этого человека, понимаешь, что его ошеломительные предсказания просто плод здравого смысла. Такого здравого смысла не имелось у  «шестидесятников», а потому искренне их изумление – мы же думали, что будет иначе, дескать, а нас за что!? Но иначе быть не могло, исходя из логики развития событий.  Д. Самойлов: «Национализм все более неприемлем и неприятен мне. Он безопасен и конструктивен во времена духовности» (44). Национализм может быть воинствующим, но не безопасным, и уж тем более – конструктивным.

Все это можно было предвидеть еще в те давние годы, когда фанатики национализма только рвались к власти. И видели все их проделки люди, именуемые тогда «прорабами перестройки»; видели, но молчали. Е. Евтушенко: «В 1991 году, делая утреннюю пробежку по берегу Днепра в тенистом киевском парке, я ошеломленно остановился. На скульптурной композиции, посвященной дружбе украинского и русского народов, огромными буквами было намазюкано: «Жиды та й москали геть з Украины!» Это было бы мерзко в любое утро, но в то утро – пятидесятилетия массового убийства десятков тысяч евреев в Бабьем Яру – это было особенно отвратительно. В тот же день работники дома-музея Булгакова рассказали мне, что ночью им выбили стекла камнями.

– Кто? – подавленно спросил я.

– Они не представились…

– Почему они выбили стекла?

– Не могут простить Булгакову того, что он описал петлюровские погромы» (45).

Однако именно евтушенковско-коротичевский «Огонек» яростно защищал националистов на своих страницах: «Орган ЦК КП Украины «Правда Украины» 19 марта с. г. напечатала статью зам. начальника «Киевметростроя» В. Волочкова «Когда забывают о партийной этике…» Обрушиваясь на литераторов-коммунистов И. Драча, П. Осадчука, В. Яворивского, В. Брюховецкого, В. Дончика, он приписывает им следующее: «попытка создать какую-то новую политическую структуру, никому не подконтрольную», «призывы к восстановлению полного суверенитета республики», «фракциозность и групповщину», что «несовместимо с марксистско-ленинской партийностью»… Зачем же почти через сорок лет «Правда Украины» привязывает украинских писателей-коммунистов, лауреатов Государственных премий СССР и УССР, докторов наук – к Петлюре и Бандере! Что это, как не оскорбление людей, уважаемых не только на Украине?!» (47). Но ведь права оказалась «Правда Украины» и зам. начальника «Киевметростроя» тов. Волочков!

Прозрение начало настигать «шестидесятников», когда уже было поздно. А. Козлов: «В период окончательного развала СССР мы стали натыкаться на проявления национализма практически везде, в разной степени и формах. Сильнее и откровеннее всего – в Прибалтике и на Западной Украине. Скрытно и коварно – в Средней Азии. Ездить в республики, где совсем недавно нас принимали как носителей контркультуры, стало не просто неприятно, а даже противно. Везде, начиная от магазина, рынка и улицы и кончая работниками филармоний, мы натыкались на проявление тупого шовинизма по отношению к русскоговорящим гражданам» (48).  Вот один из результатов развала системы, против которой боролся великий музыкант, борец за свободу творчества А. Козлов, знаменитый «Козел на саксе». Оказалось, что «носитель контркультуры» вовсе не перестает быть русским, «русскоязычным», «русофильским» или мало ли каким империалистом. «Империализму» центра прочно противостоит обретший второе дыхание национализм окраин.

Нам ближе по географии событий украинский, поскольку автор книги живет в Харькове.  Городе диаметрально противоположный по своим интернационалистским установкам националистическому Львову. Тот самый город, судьбой которого вдруг озаботился А. Вознесенский, внезапно признавший: «Николаев – русский город. Как и Харьков, и Одесса» (50). А где вы были раньше? При чьей идеологической поддержке в центре началось отделение второй имперской нации от тела империи? Кто утвердил в Москве на пост руководителя УССР проституирующего  Л. Кравчука? Кто выпустил на волю активистов украинской «перебудовы» – полусумасшедших персонажей в  малороссийском стиле? Кто лелеял украинских «шестидесятников»  – И. Драча, Д. Павлычко и прочих говорливых «мовчанов» ?

Вообще об истории украинской идеи нужно писать отдельное исследование, что-то о похождениях провинциальных бухгалтеров – от С. Петлюры  до В. Ющенко. И не стоит думать, что украинская элита выработала в процессе обретения независимости собственные воззрения. Примитивные взгляды на общество (как почти и все у них) импортного происхождения. О реально предназначенной им роли в большой геополитической игре посмотрите у З. Бжезинского, в «Великой шахматной доске»: «…без Украины реставрация империи, будь то на основе СНГ или  на базе евразийства, стала бы нежизнеспособным делом» (52). Цитировать много нет смысла, надо читать полностью, но суть одна: современная Украина предназначена сдерживать устремления т.н. «Русского мира» исключительно ради экономического блага США. Все!

Если «рядовой украинец», начиная со школы будет размышлять об устроенном ему «москалями»  Голодоморе, то вскоре он забудет о разграбленных при нынешней власти домах, распиленных на металлолом заводах, украденных землях. Но зато у нас нет голодомора – утрата 7 миллионов граждан за время независимости не в счет! И потому – следите за руками! – если мы будем много и часто поливать грязью СССР (во времена которого, кстати, и была создана вся собственность нынешнего украинского государства и его олигархов), то «пересичный украйинець» поверит, что сейчас ему живется хорошо.

Но почему-то не верит. Согласно украино-польским социологическим исследованиям, более 80% студентов Украины ставят цель работать за границей. Кроме того, более 60% нелегальных украинских мигрантов, работающих за границей, не хотят возвращаться на родину (53). Реальную опасность того, что у страны вскоре не остается будущего, нам затмевают тени прошлого.

VI.

В этой книге говорили, в основном, о роли в распаде страны именно русской и русскоязычной интеллигенции. Говорят, они хотели правды. Например, правды о тоталитаризме. В. Ерофеев в «Записных книжках» недовольно восклицает: «Почему британцы все это должны делать за нас: Орвелл, Конквест, Кестлер и др.» (54) Вывод: давай резать правду-матку! Не заметили, как начали резать людей. Наши корни там – в «шестидесятничестве», которому общественная мифологема приписывает неустанную «борьбу за свободу». Это не так, «шестидесятничество» — это лишь одна из форм общих заблуждений  отечественной интеллигенции, этого социально-культурного феномена России ХIХ-ХХ века. Сегодня, глядя на карикатурность и вырождение интеллигенции, с большой долей уверенности можно говорить об утрате  её общественного значения в современном мире. Ну, в крайнем случае, подмену ее традиционных фунций какими-нибудь «креаклами».

Развал общего экономического, интеллектуального и культурного пространства бывшего СССР был и остается целью сил, которые стремятся самовластно  распоряжаться экономическими ресурсами планеты. И в непримиримой борьбе важность геополитической оси «Москва — Киев» всегда была очевидна, как нашим противникам, вроде З.Бжезинского, так и сторонникам: «Отделение Украины чревато распадом и переходом обеих наций на задворки истории» (Д. Самойлов) (55). Стратегическая цель нашими оппонентами в основном достигнута. Но не будет ли это пирровой победой?

Сегодня Запад в представлении значительной части мыслящей интеллигенции стал носителем нового тоталитарного начала, технологий глобальной слежки, символом развала семейных ценностей и инициатором  множества международных агрессий. Для старшего поколения бывших граждан СССР слепое следование за Западом стало ассоциироваться с потерей основных социальных завоеваний в области здравоохранения, образования и т. п. Особенно неблагоприятным для Запада является то обстоятельство, что экономические тяготы наступившего периода ударили по традиционной опоре западной культуры на советском пространстве – по людям науки, по преподавателям, врачам, то есть «низовой» интеллигенции. Вряд ли она снова захочет пойти в русле западных либеральных доктрин.

А может, пёс с ними – нет интеллигенции без народа, а каково ему, нашему многострадальному Каратаеву? Ведь ради него всё и затевалось когда-то. Какова цена распада «империи» для простого человека, того самого, которого соблазнители прельщали полными прилавками?  Ему тоже не сладко.

В начале ХХ века, в 1913 году, работник в среднем мог купить на зарплату 13,25 наборов продуктовой корзины, в 1924 – 13,78. На этот же уровень мы вышли после войны – в 1952 г. Потом он повышался до своего максимума в 1985 году – 28,59 наборов на месячную зарплату. Это когда, как мы помним из результатов соцопросов, все были недовольны уровнем потребления продуктов. А с1990 годаэтот уровень начал быстро снижаться и в сентябре1998 годасоставил 7,20. То есть,  работник в России в конце1998 годамог купить пищи почти вдвое меньше, чем в1913 годуи в четыре (!) раза меньше, чем в 1985 году, и лишь сейчас ситуация нехотя выправляется (56). В Украине же производство мяса и молока с советских времен уменьшилось в два раза, а зерновых выпускают меньше на 11,2 млн. тонн (57). «Битва за урожай» снова властями проиграна и мы не замечаем этого лишь потому, что сами не находимся в категории тех бедолаг, кому денег на продукты элементарно не хватает. Экономика независимой Украины до сих пор составляет только 70% от показателей 1990 года.

Некоторые сравнительные цифры людских потерь народа с 1991 года по 2010 год. Итак, Россия: 148 273 746 — 141 820 500 (убыль) = 6 453 246 чел. То есть, население уменьшилось на  4,35%. Украина: 51 944 400 — 45 962 900 = 5 981 500 чел. То есть население уменьшилось на 11,52%. Из Литвы (в 1991 году население республики 3 млн. 761 тыс.) уехали около 500 тысяч (58). Также колоссальные людские потери в Латвии, Армении, Молдове… Но вряд ли эти потери остановят национальные «элиты», вполне комфортно вписавшимися со своими домочадцами, псалмопевцами и слугами в отведенные им «хатынки». Собственно, от них больше ничего и не требуется, кроме как переводить полученные извне распоряжения на туземный язык.

«Жить становится в чем-то легче, но противнее», – метко сказал о нашем времени Л. Гумилев (59). Повышенная управляемость обществом и некритичное восприятие мира. Люди с пустыми глазами опять сидят во всех  кабинетах власти. «Мне очень тяжело на все это смотреть. Чем это кончится – я не знаю», – говорил перед смертью Лев Николаевич. – «Запад… навязывает России не присущий ей стереотип поведения. Выбили элиту – аристократию, ученых, просто энергичных, самобытных людей. Они отдали свои силы тупой каторжной работе. А скольких расстреляли, утопили в баржах! И вот – результат» (60).

Если выделить «сухой остаток» из гумилевского описания фазы обскурации, то есть вырождения общества, то получим пугающе знакомую картину окружающей нас действительности:

– Мало становится жертвенных людей, идет быстрая утрата пассионарности этнической системы;

– Растет доля субпассионариев, система превращается в «царство субпассионарных теней», наступают «сумерки цивилизации»;

– Все становится продажным, а грабеж – повседневным явлением;

– Дисциплина в армии стала мечтой;

– Расцветают гадания, а религия уже обременительна;

– Культ влияния соседей растет, и честолюбивые претенденты на власть все чаще привлекают иностранцев;

– Они не могут создать новое оригинальное мировоззрение, близкое и понятное народу, ибо для этого нужен высокий уровень пассионарности;

– Всем становится все равно.

А теми, кому «не все равно», легко манипулировать. Продвинутые считают, что могут укрыться от манипуляции сознанием в Интернете, полагая, что уж в Сети их точно не обманут, дескать, они сами фильтруют информацию и делают объективные выводы. Смешна для любого профессионала эта наивность остатков советских образованных классов.

Кто победнее, смотрят телевидение. В 2009 году, сразу после начала экономического кризиса, количество зрителей увеличилось почти на 8%. И это не зрители просветительских каналов, но чудовищных по идиотизму шоу или сериалов.

Прибавьте к этому общее падение уровня образования и книжного влияния. Посещение театров и концертов с 1990 года уменьшилось в три раза (61). И нелепо выглядят попытки утверждать, что Интернет-СМИ или социальные сети могут заменить человеку высокое искусство или классическое образование. Судьба ряда художников в наши дни поистине трагична. Многие творцы, бесценные, уникальные личности, отброшенные жестоким временем, не востребованы эпохой и закончили свои дни в нищете, одиночестве, безумии.

Последние оставшиеся в живых корифеи изумленно разводят руками. Легендарная актриса Л. Смирнова: «Я не злобствую, я удивляюсь: почему все виды и жанры искусства сведены сегодня к одному? Значит, это кому-нибудь угодно. Может, тому, кто платит? Потому что, когда бы я не включила радио или телевизор, я слышу эти подзаборные песни, вижу безвкусные клипы, где современные певцы так беспомощно, так непрофессионально играют! Наверное, это пройдет, люди захотят вернуться к другому» (62).

И действительно, желание повернуть время вспять, как-то исправить ошибки появляется.  Возникла целая культура реконструирования советского художественного наследия, которая несет в себе идею своего рода пере-открытия, пере-осмысления и пере-оценки значения многообразных явлений и имен советской культуры. Появились телеканалы «Ностальгия», «Наше кино»,  «Ретро», телепередачи «Старый телевизор», «Старая квартира», «Чтобы помнили», «Большие родители», «В поисках утраченного», «Достояние республики», «Как уходили кумиры», «Тайны советского кино» и мн. др. Этот культурный феномен даже обрел свое название – «ностальящее», – данное ему известным критиком Н. Ивановой. Организовываются выставки соцреалистического искусства, открываются рестораны в советском стиле и т. д. Для молодежи СССР предстает в виде утраченной волшебной (а в некоторых национальных  республиках, наоборот, ужасной) Атлантиды.

Но пока это, скорее, бизнес. Попытка заработать на светлой памяти покойника. Настоящего осмысления феномена «советской цилилизации» пока наблюдать не приходится. А ведь в нем и таится секрет  возможного воскрешения образованной и чуткой к слову художника аудитории. И пока мы наслаждаемся «свободой».  К изумлению Евгения Александровича Евтушенко оказалось, что «у свободы множество не только лиц, но и морд, и некоторые из них невыносимо отвратительны. Одна из этих морд свободы – это свобода оскорблений» (63).

Оказалась, что свобода капитализма мало нуждается в интеллигентской «свободе творчества». Например, «измученные» государственной советской цензурой кинематографисты в большинстве своем оказались не приспособленными к стремительному ритму съемок, к жесткому экономическому прессингу. Оказалось, что для многих творцов было вольготней работать за государственные деньги и, одновременно, то же государство проклинать. Сейчас заказчик  изменился – государственной цензуры нет. Куда страшнее цензура продюсера. Звезды поп-культуры, вроде Анны Курниковой или Бориса Моисеева, сейчас более известны, чем такие легендарные авторы,  как  Венедикт Ерофеев.

Да, много интересного оказалось в мире, подаренном нам пресловутыми «шестидесятниками». Большую клетку СССР вполне комфортно заменили маленькие клетки бывших  советских  республик, тянущиеся из них лапки упорно скребутся в «общеевропейский дом». Доктор исторических наук Н. Нарочницкая: «Если судить о философской стороне современного универсального проекта, навязываемого всему миру как путеводная звезда, то он все более напоминает перекодированную в либеральные клише троцкистскую идею мировой революции, которая должна привести мир к единому безнациональному и безрелигиозному глобальному сверхобществу под глобальным управлением» (64). Осталось буквально «последнее усилие». Неугомонная диссидентка В. Новодворская: «Сегодня государство треснуло, покосилось, часть его обрушилась. Кончились две Пунические войны, но впереди последняя,  третья, которая восстановит справедливость ценою гибели советского мира с его ценностями… – и неожиданно добавляет. – А во всем виноват КГБ,  который перестал расстреливать своих врагов и дал нам возможность посеять и пожать нашу ненависть» (65).

А еще «виноват народ». О. Басилашвили: «Возник новый тип советского человека, и мне кажется, именно с ним идет сейчас неравная борьба за то, чтобы люди стали людьми, а не теми бездумными винтиками, исполнителями приказов, которых из них формировали «инженеры человеческих душ» – советские так называемые писатели» (66). В развитие темы, фрагмент статьи «Жлобыдло» моего коллеги, вполне вменяемого в жизни, интеллигентного и «оранжевого» журналиста Е. Маслова: «Жлобыдло…  книжек не читало… Оно физиологическое: покормил – счастлив, пообещал покормить – виляет хвостом… Поэтому игры в демократию с агрессивно-тупым, ограниченным чистой физиологией – ни к чему хорошему не приводят. Не надо стесняться говорить жлобыдлу, что оно жлобыдло. Вот, собственно, основная мысль» (66). Весело улюлюкают либералы при виде уползающих с исторической сцены своих классовых врагов – рабочих и крестьян, которые ими обмануты, обворованы и ввергнуты в нищету. «От народа все отвернулись, даже последние интеллигенты, теперь он в чистом виде объект эксплуатации. Впрочем, он иного и не заслуживает. Таких безропотных рабов не знал мир», – закономерный, полный ненависти вывод Ю. Нагибина (67). Маски сброшены, борьба за «нашу и вашу» свободу  оказалось грандиозным жульничеством…

Они ничему не научились и ничего не забыли, они продолжают считать себя пророками: «Все начинавшие как реформаторы правители России лишались почвы под ногами, когда теряли взаимопонимание с либеральной интеллигенцией, поддерживавшей их реформы, и начинали опираться на правые силы, которые их затем предавали», – грозит власть имущим Е. Евтушенко (69). Здесь просто слышится крик: «Нас-то, правоверных, нас не гоните, прижмите к груди и труды оплатите!» Не волнуйтесь, нужных, как всегда, возьмут на содержание. Поморят немного, чтобы число стало меньше, и подкормят. В современном технологическом обществе нужно некоторое количество образованной обслуги, однако о претензиях на власть забудьте навсегда.

Но, по-прежнему, интеллигент живет «социальной модой», по-прежнему грезит массовыми движениями, оперирует языком «революционных ситуаций». И, по-прежнему, как личность – он ничто. То есть, он, разумеется, ценит себя, он много понимает о себе, как понимал и раньше. Но объективно он безволен, слаб душою, не хочет брать на себя ответственности. Его рыцарские, индивидуальные, личностные начала задавлены или их нет вообще. Философ С. Булгаков, статья «Душа интеллигенции»: «Героический максимализм (интеллигента — К.К.) целиком проецируется вовне, в достижение внешних целей. Относительно личной жизни, вне героического акта и всего с ним связанного (он) просто оставляет ее вне своего внимания. Отсюда и проистекает непригодность его для выработки устойчивой, дисциплинированной, работоспособной личности, держащейся на своих ногах, а не на волне общественной истерики». Однако  народом он все так же хочет повелевать; учить тех, кто уже многократно им обманут. Интеллигенция в результате своих многолетних духовных исканий подарила миллионам простых людей только одну настоящую мечту – просто выбиться из нищеты.

Вся история интеллигенции за прошедшие полвека может быть понята, как непрерывный ряд соблазнов интеллигенции, вроде Февральской, Октябрьской или Оранжевой революций, «оттепели» и «перестройки» – вернее, модификации одного и того же соблазна: возглавить крестный ход народа к лучшему будущему. Все эти годы, с конца ХIХ века, интеллигенция жила не разумом, не волей, а лишь этим обольщением и мечтою. Жестокая действительность многократно безжалостно наказывала интеллигенцию, разочарования были такой силы, что, казалось, от них никогда не оправиться, никогда снова не суметь заставить себя поддаться обману. Но всё повторялось вновь и вновь.

Я помню, как меня поразили в детстве слова моего деда, старого большевика и персонального пенсионера: «Если бы я знал, что мы построим такое убожество, вряд ли бы я сражался за революцию». Когда я сегодня смотрю вокруг, мне стыдно за то, что я принимал активное участие в горбачевской «перестройке», что фанатично спорил с отцом, который, будучи опытным хозяйственником, быстро разобрался к чему идет дело.  Нынешний массовый психоз «оранжевой» и прочих цветных революций заставляет задуматься каждого о том, что же за разрушительный вирус заставляет поколение за поколением пинать и уничтожать всё,  возведенное с таким трудом, и дать себе честный ответ.

Вирус внутри нас. Вокруг остались все те же ноющие типажи а-ля незабвенный Лоханкин. Раньше им мешал царизм, потом «совок», теперь капитализм. Они будут всегда недовольны (и я, наверное, вместе с ними).  Они привычно причитают, что это не «рынок», а «базар» («настоящий» рынок – то другое), у нас не «демократия», а «диктатура» (правильная демократия – «на Западе»),  и прогнивают свои жизни в какой-нибудь дыре, боясь признаться даже самим себе, что жизнь их прошла бессмысленно. Что не «висеть» сутками в Интернете и ставить «лайки», а упорно отстраивать и обустраивать свою Родину – удел настоящей гражданственности (есть и такое забытое слово). Они говорят, дескать, им не дают «созидать» (150 лет не дают!) и мечтают об эмиграции. Оттуда, издали они любят Родину – в нелепых  вышиванках и косоворотках. И, молча принимают чопорную бюрократию приютившего государства, и покорно платят несправедливые штрафы, лишь бы не выперли, и послушно съедают поданные на ужин местными СМИ вполне тенденциозные новости. Чудо – они там даже  работают! Вынуждены работать, ибо за то, что они инвалиды умственного труда, им платить не будут.

Мне их не жаль, они мне не интересны. Я им, наверняка, тоже, поскольку остаюсь здесь – где могилы моих предков и где растут мои дети:

«Помолитесь, ангелы, за меня. Да будет светел мой путь, да не преткнусь о камень, да увижу город, по которому столько томился. А пока – вы уж простите меня – пока присмотрите за моим чемоданчиком, я на десять минут отлучусь. Мне нужно выпить кубанской, чтобы не угасить порыва».

Книга закончена, пойду выпью и я. Заслужил.

---