Гурыч (40 дней со дня смерти Сергея Короткова)

Яркий летний день, год 1983, наверное. Мы с другом детства Колькой Ефимовым шляемся по раскаленным улицам центра Харькова, повзрослевшие, заново открываем для себя родной город — город кофеен, богемы, портвейна.
- Смотри, смотри, — шепчет Колька, указывая на длинноволосого мужчину с невообразимо окладистой бородой, — Коротков пошел.
Его нельзя было не узнать, нельзя было не запомнить. Мы зачарованно провожаем взглядами человека в джинсах и модной молодежной рубашке, и многие прохожие тоже изумленно оборачиваются ему вслед.
Его мнение имело силу истины, рукопожатие — признаком избранности, легенды о нем передавались из уст в уста. Сергей Александрович Коротков, Гурыч (от слова “гуру”), Сережа или даже Серёня. Так нежно и чуть фамильярно называл Короткова один из его самых близких друзей — Юра Шварц, тоже фрондер, интеллектуал, меломан. Долгое время я ухаживал за его младшей сестрой Ольгой (потом даже умудрился на ней жениться), а потому на правах бедного родственника захаживал к Юре, где ежедневно во время обеденного перерыва, приходя из своей химической лаборатории на улице Правды, чаёвничал царственный Коротков. Он с Юрой обсуждал текущие новости, околомузыкальные сплетни, делился впечатлением от прочитанного — чего-нибудь пугающе интеллектуального. К чаепитию присоединялись другие гости, вокруг, ловя нить беседы, кружились младшие — Захар Май, Оля, я.
У Сережи (да и у Юры) были по тем временам совершенно баснословные фонотеки, а что такое для молодого человека советского периода доступ к музыкальным богатствам западной и подпольной отечественной рок-музыки? Это окно в мир, понимание, что, кроме затхлой советской пропаганды, существует вселенная мирового искусства. Наивное представление, но оно давало силы жить иначе, нежели сверстники, исповедовать иные идеалы, дерзать пробовать собственные силы в творчестве.
И время творчества наступило, на страну обрушилась перестройка. Сережа принимал активное участие в открытии Харьковского рок-клуба, сотрудничал в дирекции культурно-просветительских программ обкома комсомола, много писал в различные издания и мы постоянно пересекались на этих путях.
А потом началась эра независимого телевидения. Сережа с его энциклопедическими познаниями, фактурной внешностью и умением работать (он был фантастически педантичен) оказался востребован в целом сонме телепроектов. Так его авторская рубрика “Музыкальная кафедра” в программе Приват-ТВ “Витражи” сделала Короткова узнаваемым персонажем для телезрителей всей Украины.
Пожалуй, начало-середина 90-х были для Короткова наиболее светлым периодом в жизни. Идеологический гнет отступил, пришла заслуженная широкая популярность, хотя до денежного благополучия дело так и не дошло. Проклятая особенность нашей страны и города обрекать на полунищенское существование людей, составляющих его славу. При том, что, повторяю, Сережа не страдал звездной болезнью и действительно был очень работящим человеком. Я не помню случая, чтобы он опоздал на встречу или явился на съемку неподготовленным. Кроме “Музыкальной кафедры”, он вел рубрику в “Первой Столице”, работал соведущим в криминальной программе “Свидетель” (еще одна неожиданная грань таланта), писал статьи, преподавал+ А ведь была еще и общественная деятельность — ведение концертов, просмотр молодых групп, да и просто личная жизнь.
В общении Сережа был человеком ровным и доброжелательным. Любил компанию и застольную беседу, которую разбавлял вовремя приплюсованной байкой, как правило, из Хаджи Насреддина, мог покурить, и не только знаменитую трубку. Одной из наших идей, увы, не реализованных, было написать специфический путеводитель по Амстердаму. Был вальяжен. Лень, говаривал он, есть подсознательная неуверенность в необходимости действия. Ненормативную лексику Гурыч использовал умело и выразительно. Один раз стая салтовских хулиганов, завидя поздно возвращавшегося домой седобородого человека, угрожающе сомкнулась вокруг него и для затравки драки кто-то из них вспомнил похабное четверостишие: “Здравствуй, дедушка Мороз, борода из ваты, ты подарки нам принес”. Ну, и далее, по известному тексту. Но, как рассказывал потом Сережа, “они же не знали, что я знаю продолжение популярного стишка”. И пожилой человек, смело глядя в глаза сявкам, в ответ продекламировал такую рифмованную нецензурщину, что хулиганы поразились собственному невежеству и охраняли его до самого дома. Не чурался он и легкого суеверия — на обратной крышке его скромного портсигара таилась затертая табличка И-Цзин (древнекитайской “Книги Мертвых”) — в минуты сомнений он бросал кости, что-то высчитывал по этой таблице и принимал окончательное решение.
Но вернемся к финансам. Общий кризис харьковского телевидения отразился и на Короткове — не жалеют, не зовут, не платят. Проекты сворачивались и Сережа пошел репетиторствовать. Могу сказать, что унижала его не сколько такая работа, сколько отношение к нему телевизионных начальников — он мог и хотел делать больше, однако его опыт и знания игнорировались, а Сережа не относился к категории попрошаек. Нет, значит, нет. Гордый был человек. Потому, кстати, национализм во всех его проявлениях — от штурмовиков до цветных революций — презирал. Его понимание личной свободы не могло уживаться с догмами, провозглашавшими приоритет нации над человеческой личностью. Все это он называл “кали-юга” (инд. — век злой богини Кали), а то, что пресловутый “майдан” приключился в Киеве, городе, по его мнению, мещанском и кугутском, только придавало событиям омерзения. До последних дней живо интересовался политикой, а вот излишней религиозностью, невзирая на обширные познания в теологии, Коротков не страдал и крестился уже в зрелом возрасте — спокойно и равнодушно.
В этой связи интересно было наблюдать за его взаимоотношениями со знаменитым художником, изобретателем техники графики на бересте Борисом Чуриловым — человеком одного с ним поколения, но глубоко верующем и не любителем либеральных ценностей, которые исповедовал Коротков. По сути, они являлись антагонистами, но относились друг к другу с уважением, стараясь избегать застольных споров, хотя каждый упрямо оставался при своем мнении. Злая ирония судьбы, что они умерли от одного и того же недуга. Когда Сережу настигла болезнь, уложившая его в постель, во время моего очередного визита он неожиданно завел речь о Чурилове: “Я слышал, что Боря серьезно заболел, передавай ему привет, пусть держится”. У меня не повернулся язык сказать ему, что Борис, уже несколько месяцев как умер.
Я знал Сережин диагноз (родные оберегали его от страшной правды) и мне хотелось чем-нибудь его порадовать. Когда он почувствовал себя лучше, в погожий день мы выехали ко мне на дачу, где Сережа, вместо раздражавшей его диетической пищи, с радостью вкусил шашлыка, не отказал себе и в рюмке-другой. Приятно было видеть искрящегося, прежнего Гурыча, и снова появилась надежда. Увы.
После похорон, на многолюдной поминальной трапезе собравшиеся говорили и говорили добрые вещи о Сереже, улыбались, вспоминая его. И всем находилось, что рассказать хорошее и трогательное об этом солнечном живом человеке. Человека, шагнувшего прямо из теплого давнего дня в мою жизнь. И оставшегося там навсегда.