Политический новояз XXI века. К вопросу о «тоталитарных режимах»
Джордж Оруэлл в своё время, будучи работником BBC, столкнулся с одной из новейших на тот момент концептуальных разработок Тавистокского института, внедряемой при непосредственном участии британского министерства информации. Концепция эта называлась «Basic English» или, для краткости, BASIC, и суть её заключалась в максимальном сокращении и упрощении языка для иноязычных граждан (на тот момент в первую очередь для индусов). В базовый английский предлагалось включить не более 850 слов (650 существительных и 200 глаголов), после чего перевести на этот самый BASIC классическую английскую литературу: Шекспира, Марло и других.
Однако подобное сокращение словарного запаса обывателя дало весьма и весьма неожиданные результаты. В скором времени выяснилось, что BASIC идеален для предоставления массам цензурированных и должным образом отредактированных версий новостей. Поскольку новости подавались примитивным и простым языком, это придавало им характер непреложных фактов, даже несмотря на то, что информация в них была либо должным образом цензурирована, либо вообще являлась откровенной пропагандой.
Подобное возможности влиять на сознание при помощи языковых игр и внушения своих идей благодаря сокращению лексикона так поразили Оруэлла, что он впоследствии написал свою знаменитую антиутопию «1984», в которой BASIC стал прототипом того самого известного всем «новояза».
Так вот, наблюдая за отечественным политическим дискурсом, периодически участвуя в дискуссиях и, наконец, будучи долгое время студентом по специальности «государственное и муниципальное управление», я всё чаще замечаю, что «новояз» из радикального лингвистического исследования превратился в насущную практику и плавно перекочевал в область политических коннотаций. Стоит лишь спросить современного человека о политических воззрениях – и в потоке его сознания вы немедленно столкнётесь со смысловыми осколками теорий, с которыми он не знаком, и с терминами, значение которых им до конца не понято.
Серьёзные философские и политические воззрения были подвергнуты постмодернистской деструкции по заветам Дерриды, причём деструкции исключительно избранной и тщательно контролируемой. Людям дан понятийный аппарат, ограниченный понятиями народ/власть, тоталитаризм/демократия, суверенитет/оккупация и иже с ними. И уж эти границы охраняются средствами массовой информации покруче, чем ограждения любого тюремного лагеря.
Всё по-настоящему крупное в большой политике теперь пугает и отталкивает. Философ Дугин с кафедры соцфака МГУ каламбурит на тему «К чему философы в тёмные времена?», а премьер-министр Медведев с высоких трибун всерьёз излагает благоглупости о «свободе, которая лучше несвободы», достойные пера Льва Щаранского. Большой удачей считается процитировать Макиавелли или Маркса, не столкнувшись с зевотой утомлённого собеседника. Позвольте, у нас полная свобода! Отныне каждый волен цитировать кого угодно и каждый волен избавить себя от прослушивания пространных и непривлекательных цитат.
Под разговоры о деидеологизации науки и свободе мышления произошёл крупнейший академический подлог, позволивший извратить современную политологию так сильно, как это не осмеливались сделать даже кондовые партаппаратчики, выпускники высшей партийной школы в безвоздушную эпоху застойного СССР. В лексикон целого поколения был нарочно введён термин «режим», не обозначающий решительно ничего нового, но зато позволяющий противопоставлять демократию иным «режимам»: диктатуре, олигархии, авторитаризму и, наконец, тоталитаризму. Сделано это было с единственной целью – обелить историю демократических стран, ибо признавать простую истину о том, что именно демократия привела к фашизму и именно демократия прыгнула к нему в сладострастные объятия, стало как-то совсем уж не с руки. И отныне, сказав про «демократию вообще», вы уже как бы по умолчанию подразумеваете её западный капиталистический буржуазный вариант, противопоставляя такую «демократию» демократиям иного рода. Латиноамериканские – между прочим, вполне себе демократические режимы – в рамках данного лексикона неизбежно становятся «авторитарными», а китайский социалистический вариант народовластия обзывается то «олигархией», то вообще «тоталитаризмом».
Но самый интересный кульбит вытворяет подобная логика в момент ее использования в обсуждении истории Советского Союза, да и России вообще. Находясь в строгих рамках дискуссии о «режимах», невозможно не столкнуться с концепцией «двух тоталитаризмов», согласно которой вся вина за величайшую войну в истории человечества непременно возлагается на «два тоталитарных государства». После чего проводятся любые, вплоть до самых гнуснейших, манипуляции с историей, дабы преуменьшить роль западных демократий в установлении фашизма практически на всей территории Европы.
Никто не спорит, все подобные определения обладают собственной богатой историей и вполне имеют право на существование и употребление. Однако противопоставление их откровенно отдаёт лукавством. Что, в истории не существовало демократий, основанных на диктатуре аристократического меньшинства над рабским большинством? Или кому-то до сих пор незнакомы демократии с президентом авторитарного типа? Или, может быть, у нас сейчас не демократия, созданная руками олигархов на базе их, олигархов, консенсуса?
Фридрих фон Хайек в своём труде «Дорога к рабству» утверждал, что плановая экономика непременно ведёт к установлению тоталитарной социалистической системы, подавляющей свободу личности. Никто не спорит, тоталитарный социализм – это ужасно. Но по прошествии двадцати лет с момента падения «Империи Зла» пора бы уже, наверное, оглянуться вокруг себя и понять, наконец, что тоталитарный капитализм ужасен тоже. Кому-то недостаточно увиденного в благословенные девяностые либерального ада? Можно посмотреть на результаты работы армии «Империи добра» в Югославии, оценить работу свободного рынка в Ираке и «тяжёлую работу демократии» в Ливии. Любые разоблачения тоталитарных режимов и преступлений лично товарища Сталина как-то меркнут на фоне вытворяемого на подконтрольной им территории вполне себе демократическими и прогрессивными силами. Да и зарождение фашистской диктатуры в недрах демократической Веймарской республики перестаёт казаться необъяснимым феноменом.
Однако стоит лишь намекнуть на этот факт прогрессивным адептам либерализма – в дело вступает политический новояз, и любой диалог рассыпается на куски, теряя всяческий смысл. Говорят, шизофреники способны подчас, несмотря на собственную болезнь, критически относиться к чужому делирию. Современные политические дискуссии выглядят как разговоры двух таких шизофреников:
– Чем же геи в нашем случае лучше натуралов и почему ради них должны нарушаться основные принципы демократии?
– Россия – патриархальная диктатура.
– Каким образом блогеры, финансируемые олигархами-коррупционерами и монополистическими структурами, способны организовать борьбу с коррупцией?
– Дело против Навального – дело против меня.
– Отчего в первых рядах борцов за демократию и равенство (а часто и за спинами их) непременно оказываются крупнейшие эксплуататоры и производители неравенства в промышленных масштабах?
– Неужели вы за казармы и уравниловку?!
– Как же так выходит, что главные борцы за суверенитет – это, как правило, люди, непосредственно участвующие в получении прибылей с его, суверенитета, утраты?
– Ходорковский сидит ни за что.
В результате всеобщей неразберихи выбор политических убеждений, в строгом соответствии с идеалами тотальной рыночной экономики, стал делом не совести, морали и образования, но вопросом исключительно финансового плана. На арену вышел и заявил о себе новый тип человека, этакий современный политический потребитель. Он непременно выступит в защиту угнетённых, но только если эти угнетённые – из сексуальных меньшинств или, хотя бы, творцы современного бесформенного искусства. Он, безусловно, за Европу вообще и Запад целиком. И обязательно против Азии и всего Востока. Он непременно против морали и ханжества, против героев и их бессмысленных жертв, но всегда – за прогресс, цивилизацию и открытое общество, пусть даже он не имеет ни малейшего понятия о сути предлагаемых терминов.
Только он всерьёз мог сформулировать комическое: «У нас с властью эстетические противоречия» и не понять, какую же великолепнейшую сморозил ахинею. Физическому воплощению такого потребителя непременно хочется сказать: «Дружок, уж не собираешься ли ты предъявлять подобные же эстетические претензии перенесшему полиомиелит Рузвельту или толстяку Черчиллю?» После чего благодушно пнуть под зад, придав его туловищу ускорение в сторону библиотеки.
Всем рукопожатным, и даже не очень, людям отчего-то вдруг стало очевидно, что критиковать и высмеивать правительство, осуждать коррупционеров, тщательно отобранных популярными блогерами среди других таких же олигархов, ругать русский народ и всю отечественную власть целиком – это честно, смело, креативно и очень по-свободному. А вот невинные шутки над геями и, прости господи, евреями – это моветон, за такое из приличного общества выкинут в два счёта.
Любая политическая дискуссия непременно начинается с вопросов «А вы за Путина или против?». Любое обсуждение любой политической теории непременно сводится к штампам. Любая апелляция к логике приводит к росту абсурда, а от разговоров на политические и околополитические темы в толпе обывателей хочется сбежать с воем и на ходу рвать волосы со всех мест сразу. Обсуждается всё что угодно: персоналии, личные симпатии, жесты, диктаторские замашки, но не обсуждается главное.
Вместо ответов на насущные вопросы обществу предлагается некоторый идеал под названием «демократия». Все нарастающие недостатки капиталистического государства, перманентно живущего в условиях первоначального накопления капитала, сваливают на то, что этой самой демократии в обществе до сих пор недостаточно. Ну а под шумок борьбы за оную обществу предлагают либеральнейший вариант фридмановского капитализма, предоставляющий транснациональным корпорациям полную свободу выкачивания ресурсов из страны и общества.
У Джека Лондона в «Железной пяте» есть потрясающая картина народного бунта, бессмысленного и беспощадного. Озверевшие от собственного униженного и бесправного положения люди собираются в толпы и, в отсутствие всяческих лидеров, обречённые на поражение и смерть, в исступлении рвутся на бессмысленные штурмы многочисленных правительственных баррикад, Зачатки подобных безыдейных толп мы уже видели в травоядных митингах «рассерженных горожан». Если ничего не предпринять – на смену им достаточно скоро придёт публика, как это говорилось, «пошпанистее».
Общество объективно разделилось на классы, между которыми вновь нарастает антагонизм. И если ничего не изменится, в скором времени мы вновь получим ситуацию, аналогичную той, что сложилась ровно век назад. В таких условиях каждый должен ответить себе, за богатых он или за бедных? С кем он, с эксплуатируемыми или эксплуататорами? За равенство он или за расслоение? И прекратите уже, наконец, краснеть аки девицы, заслышав слова «социализм», «национализм», «капитализм» и другие классические термины. В скором времени именно они, а не ваши рассуждения о «режимах», будут иметь решающее значение.
