«Мы рано стали взрослыми…»
Из воспоминаний коренной харьковчанки о военном детстве
Я родилась (как давно это было!) в первой половине ХХ века в Харькове. Родители мои были из крестьян. Оба они из одной украинской деревни. И деды, и прадеды — все были из крестьян и составляли то, что называется ядром украинского народа
Папа — высокий, «чернобровый, черноокий молодец удалый», с чуть вздернутым носом и обаятельнейшей улыбкой. Мама — сероглазая, среднего роста, с ровным прямым носом, немного полноватая, строгая.
Нас было трое детей: я со старшей сестрой и брат. У каждого из нас было свое второе «детское» имя. Я была «комариком», брата Колю называли «котиком», а сестра Лида, которая тогда казалась мне очень взрослой, была «рыбочка». Так называл нас чаще всего папа. Он приходил с работы веселый, от него пахло вином, папиросами, на нем часто, мне помнится, была красивая белая рубашка с украинской вышивкой, а в руках — большой желтый портфель, вкусно пахнущий кожей. И когда он заходил во двор, я сразу бежала навстречу, бросалась на шею папе и он всегда доставал из портфеля конфетку, пряник, яблочко или что-то еще…
Город в огне
Именно с этим желтым портфелем связаны мои самые ранние воспоминания о начале войны. Мы, дети, сидели на траве на нашей тихой тогда улочке частного сектора. Помню шелковистость, легкость травы и ее чудный свежий запах. Из-за угла появляется папа, я как всегда бегу ему навстречу, но в портфеле его пусто. Он всегда клал портфель в нижний ящик шифоньера, и я опять и опять заглядываю в него. Портфель пуст. И тогда мне сказали: «Началась война». И папа ушел на войну.
А жаркое уже военное лето продолжалось, и в конце июля немцы начали бомбить Харьков. В конце августа — начале сентября 1941-го эвакуация с Южного вокзала шла под непрерывными бомбежками.
Перед приходом немцев мы оставили наш дом, нашу зеленую улочку и уехали в деревню — на родину моих родителей в 30 км от Харькова. Помню лошадей и подводу, на которой нас везли, жару, бездонное голубое небо и желтые головки подсолнухов, повернутых к солнцу, которые сопровождали нас, мне казалось, всю дорогу.
Что такое война, я впервые по-настоящему узнала в этой тихой деревне Борисовке. Однажды вечером полнеба было охвачено огнем. Это горел Харьков. Все жители деревни, высыпав на улицы, смотрели на это страшное зарево. А потом меня оставили, как я подумала: бросили насовсем — одну среди чужих мне людей, а мама с родственницей ушли пешком в Харьков. Я рвалась к ней, чтобы меня взяли с собой, страшно кричала, помню, вся заходилась от крика. И так у меня осталось в памяти — страшное зарево пожаров и мой отчаянный крик.
Потом было возвращение домой. И меня, тогда еще совсем ребенка, страшно поразил тот разгром и опустошение, которым встретил нас дом. Все было разграблено и побито своими же. Остались пустые стены и осколки. Это была радость для ребенка — во дворе масса разноцветных осколков посуды, и я, помню, с удовольствием копалась в этих стекляшках…
25 октября 1941 г. немцы заняли Харьков, началась оккупация. И это «клеймо» — пребывание на оккупированной территории — лежало на мне все годы моего детства и юности. Об этом мы писали в различных анкетах в школе, при поступлении в институт. Мы были как бы людьми второго сорта. Я часто задавала маме вопрос: почему же мы не поехали в эвакуацию? Помню ее ответ: «Когда началась война и началась эвакуация, начальство грузило в вагоны мебель и чемоданы, чтобы выехать на восток, а простому человеку было не попасть в поезда. Что там творилось, давка, борьба за место в поезде, не передать словами. Очень тяжелое было время».
Перед тем как наши войска оставили Харьков, все было подожжено. Мы, дети, залезали на заборы и смотрели на пламя пожарищ. Горели все предприятия вокруг нашей улицы: впереди — чулочная фабрика, сзади — фабрика мороженого, мясокомбинат, заготзерно. Люди бежали на пепелища и вытаскивали бочки зерна, пшена, муки и другого, и все это было с запахом дыма и почерневшим от огня. А нас, малышей, в основном интересовали осколки разбитых витражей, окон, посуды.
Помню вступление немцев. После бесконечных бомбежек — период затишья, и вдруг слух, распространившийся по всей улице: «Эсесовцы идут!» Тогда, в годы войны, соседи жили очень дружно. Между хозяйствами в заборах выдвигались доски, и из одного конца улицы до другого можно было пройти дворами, не выходя на улицу. После пронесшегося известия мама закрыла нашу половину дома (другая была соседской), и мы все собрались у соседей. Мы, дети, как мышата, сидели на кровати, кроме моей старшей сестры, ей тогда было 11 лет и она с такими же сверстниками была на улице. Потом матери и их заставили зайти в дом. Какое-то время стояла тишина. А потом как будто что-то взорвалось: четкие, гулкие, страшные шаги, и на пороге — люди в мундирах эсесовцев. Мы все замерли, но ничего плохого с нами не случилось. Маму заставили открыть нашу половину дома, и у нас поселились немцы. У нас тогда было две комнаты, кухня и коридор. Немцы заняли нашу большую, светлую комнату, где на потолке красовались папины алфрейные работы, как тогда говорили. До войны папа работал строителем, и некоторые дома в Харькове построены с его участием. Мне очень нравились папины работы. Потолок в большой комнате был, как красивый расписной ковер, и немцам он тоже нравился.
«Вторые» немцы
Мало осталось в памяти деталей дней моего детства, но некоторые картинки той жизни врезались навечно. Вот немцы обедают, а мы с братом стоим у двери и смотрим, как они едят. «Кола! — кричит немец (так они называли моего брата Колю). — На!» Немец протягивает брату бумажный пакетик, тот с радостью подбегает. Иногда там оказывался кусочек какой-нибудь еды, и брат тут же делился со мной. Но чаще в пакетике оказывались очистки от картошки, яичная скорлупа, обертки от конфет. У брата на лице — разочарование, а немцы хохочут. Брат был еще совсем маленький, на два года младше меня, и не соображал, что это издевательство. А я уже все понимала.
Из-за своего детского возраста я была только дома и не знала о зверствах, которые творились тогда в Харькове фашистами. А взрослые при нас старались молчать. Это потом я узнала, что в первый же день оккупации немцы повесили 116 харьковчан, а вскоре их уничтожали тысячами. Это потом я узнала об уничтожении евреев в Дробицком яру и в Лесопарке. Это потом я узнала, как защищали Харьков его жители: о бое ополченцев на площади Розы Люксембург, о подпольной организации и о ее героях А. Зубареве, Г. Никитиной, И. Бакулине и др. Это потом я увидела их портреты в сквере Победы, открывшемся в 1947 году, где позже была сооружена любимая всеми харьковчанами Зеркальная струя. Тысячи харьковчан и сейчас любуются зеркальной струей воды — символом жизни, движущейся в окружении ив — символов скорби и печали, и стоячей воды выше струи — символа потерь в войне. Но и тогда, в годы оккупации, кое-что происходящее осталось в памяти со слов взрослых.
Был страшный случай, когда мама со своей родственницей попала в облаву, и их всех должны были расстрелять. Люди упали на колени, рыдали, просили о пощаде. Маме с родственницей каким-то образом удалось избежать смерти, и они остались живы…
Жили мы тогда, как все, впроголодь. Ели очистки от картошки. Мама ходила на менку обменивать в селах все, что еще оставалось, на зерно. Обычно она ходила с соседом и своей подругой. Мы оставались сами дома. Очень часто все, что выменивали под Харьковом, немцы отбирали. Мама хитрила, пересыпала зерно пшеницы пшеном или просом. Такое «грязное» зерно немцы не брали.
В один из таких походов на менку в снежную солнечную зиму мама потеряла зрение, развилась «куриная слепота». К счастью, зрение восстановилось.
Моей главной обязанностью в то время было крутить мельничку с зерном. Этим я занималась, насколько помню, все годы войны. Ручная мельничка перемалывала зерно в муку, из которой готовили все: супы, хлеб и др. Особенно запомнился мне один из моих дней рождения. В школу я еще не ходила, т. е. было мне 5-6 лет. Мама сшила мне платье из старых вещей: бежевая юбочка в складку, длинный рукав с манжетами, а лиф платья из чего-то более темного. И было это платье шерстяное — самый высокий класс материалов во время войны.
На нашей улице во всех домах «квартировали» немцы. В одном из домов располагалась немецкая кухня, и по улице разносились вкуснейшие запахи. Иногда немцы нас кормили супом. Наверно, с тех пор у меня осталась любовь к гороховому супу, правда, у немцев он был чечевичный.
22 месяца продолжалась оккупация г. Харькова «первыми немцами», как тогда говорили взрослые. В мае 1942 года попытка освободить Харьков нашими войсками не удалась, и все же 15 февраля 1943 года город был освобожден. Однако вскоре немцы снова захватили Харьков.
«Вторые» немцы зверствовали страшнее «первых». Подруга моих школьных лет, живущая сейчас в Москве, недавно написала мне: «Твои впечатления от празднования 9 мая в Харькове настолько сильны, что я вместе с твоим письмом вновь прожила тяжелые годы войны, бомбежки, приход в город эсесовцев, а затем обычных немецких солдат. Перед глазами до сих пор мирные жители, повешенные на стене нашей школы. Я не знаю, помнишь ли ты, но они висели несколько дней со стороны Плехановской улицы, напротив стадиона. Вспомнила и лицо улыбающегося, довольного немца, стрелявшего через стекло окна и целившегося то ли в меня, то ли в бабушку. Пуля попала в угол стола. Стол долго хранили после войны. Годы были тяжелые —и военные, и послевоенные. Я вместе с родственниками ходила восстанавливать Балашовский мост, полностью разбитый немцами при отступлении. Детства у нас не было. Мы рано стали взрослыми…»
Я хорошо помню последнее отступление немцев из Харькова. Они шли по Змиевскому шоссе (ныне проспект Гагарина). И все было как в тумане от дыма, копоти, унылой движущейся темной массы немецких солдат. На углу улицы стоял народ и смотрел на отступающих немцев. И моя мама стояла. Один из немцев, живших в нашем доме, оставил ей продукты. Особенно запомнилось мне сливочное масло, вернее, его название. Немец сказал: «Для киндер!» — то есть для детей.
И еще раз мне довелось увидеть немецких солдат уже после войны. Это были пленные, которые строили наше шоссе. Они пытались разговаривать с нами, детьми, смотрели на нас с какой-то тоской. Видно, вспоминали своих детей.
И еще мне запомнилось дымное, пропитанное гарью и порохом утро, сумрачное, темное, почти ночь, и громкий стук соседки: «Галя! — так называли соседи маму. — Вставайте! Победа!» Все высыпали на улицу. Было еще темно, где-то раздавались выстрелы. Я очень боялась бомбежек, взрывов. Мне много лет снились одни и те же сны. Летит самолет, из него сыплются бомбы. Я бегу и кричу от страха. Так было со мной в то утро Победы. Я стала громко кричать и плакать, боялась выстрелов. Все вокруг успокаивали меня: «Это не бомбежка, глупенькая. Это салют! Не бойся. Это Победа». А я все равно вздрагивала от страха и пыталась бежать домой…
В один из летних дней 1945 года, когда я была с козой на лугу, меня нашли соседи: «Иди быстрей домой. Папка вернулся».
В этот день война для меня окончательно завершилась. Так с папой у меня связалось начало и окончание войны.
«Время»
