О поэзии, о творчестве, о православии истинном и ложном

Судя по последним событиям, связанным с православной церковью, сегодня эта тема актуальна как никогда. С одной стороны, пробудился естественный интерес к православию, возникла потребность духовного преображения, с другой — великая путаница в умах и соблазн легких путей.

К таким относится и подспудное желание отождествить с православием классическую русскую литературу. Ни к чему хорошему это привести не может, потому что истинную веру нельзя привить подтасовками и подменами. И это очень хорошо видно на примере одной телепередачи.

«…Что определяет наше национальное лицо? Что являет нашу национальную самобытность? Конечно, это наша культура, рожденная в лоне православия — такими словами открыла передачу «О поэзии, о творчестве» на телеканале «Спас» московская «православная» поэтесса Олеся Николаева. Ее собеседником был бывший диссидент, а ныне также «православный» поэт Юрий Кублановский.

Почему православный в кавычках? Да потому что получасовая беседа в студии красноречиво свидетельствует, что о сути этого понятия оба литератора имеют весьма смутное представление. А неверно соотнося с русской литературой, практически их отождествляя, оба литератора, вместо того чтобы прояснять ситуацию, всячески ее затуманивали, оказывая православию медвежью услугу.

На первый взгляд, все чин чинарем — за благое ведь дело ратуют, ни много ни мало за восстановление ориентиров. Но при внимательном рассмотрении обнаруживается явная подмена.

О чем же говорили поэты?

О. Н. «Юрий Михайлович, вы очень известный, признанный поэт… маститый, увенчанный многими литературными премиями. Это с одной стороны. С другой — вы человек православный, причем вы не считаете, что православие это ваше частное дело, — это определяет вашу общественную и культурную позицию. Как эти две сферы, две духовные активности совмещаются в вас?»

Ю. К. «Для меня не было в этом большой проблемы — как это совместить. Поскольку я с младых ногтей читал русскую литературу, а через русскую литературу входит этот особый строй православного мирочувствования…

Русская литература в отличие от европейской не утратила своих религиозных корней, что и явилось феноменом русской классической литературы в XIX столетии. Я думаю, что каждый, кто читал должным образом Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, наш Серебряный век, тот легко совмещает в себе религиозное мирочувствование и творчество.

Конечно, мы знаем, что проблемы бывали, и самый яркий пример тому — Гоголь Николай Васильевич. Там имеется налицо большая трагедия — может быть, потому что он усомнился в значительности творчества как такового и захотел стать более чем творцом — пророком, проповедником. Это ложный путь, мне кажется, потому что настоящее художественное произведение всегда и проповедническое, и пророческое…

С Гоголем произошли трагические для него и для русской литературы перемены…»

Говорят, дьявол скрывается в деталях — здесь же обнаруживается отсутствие необходимых деталей, т. е. полного их комплекта. Так, говоря о религиозном мирочувствовании и связывая его с именами Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, с Серебряным веком, Кублановский предельно утрирует ситуацию, то ли делая вид, то ли действительно не понимая, что «религиозное» и «православное» вовсе не одно и то же.

Отлучение или отречение?

О том, что Лев Толстой был религиозным мыслителем, красноречиво свидетельствуют его трактаты «Исповедь», «В чем моя вера?», его «Четвероевангелие», заключающее собственное прочтение Нового Завета. Но православный ли он мыслитель?

Вот мнение на сей счет Священного синода Русской православной церкви от 20—22 февраля 1901 г.: «Новый лжеучитель, граф Лев Толстой… проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской… отвергает все таинства Церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию».

А вот собственный комментарий писателя к решению РПЦ об отлучении его от церкви: «То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо. Но отрекся я от нее не потому, что я восстал на господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить ему. Прежде чем отречься от церкви и единения с народом, которое мне было невыразимо дорого, я, по некоторым признакам усумнившись в правоте церкви, посвятил несколько лет на то, чтобы исследовать теоретически и практически учение церкви… И я убедился, что учение церкви есть теоретически коварная и вредная ложь, практически же собрание самых грубых суеверий и колдовства, скрывающее совершенно весь смысл христианского учения…»

И далее: «В елеосвящении так же, как и в миропомазании, вижу приемы грубого колдовства, как и в почитании икон и мощей, как и во всех тех обрядах, молитвах, заклинаниях, которыми наполнен требник. В причащении вижу обоготворение плоти и извращение христианского учения. В священстве, кроме явного приготовления к обману, вижу прямое нарушение слов Христа, — прямо запрещающего кого бы то ни было называть учителями, отцами, наставниками (Мф. XXIII, 8—10)».

Можно спорить, кто прав и кто ближе к истине. Но сейчас разговор не о конфликте Толстого с православной церковью, а о полном отсутствии у него не религиозного, не христианского, а именно православного мирочувствования. Налицо два совершенно различных восприятия мира, но эту принципиальную разницу в упор не замечают выдающие себя за православных Ю. Кублановский и О. Николаева. Видимо, потому что православие для них нечто расплывчато-неопределенное, общехристианское и общерусское.

А вот Лев Толстой хоть и истовый христианин, и русский до корней волос, а гляди ты — вовсе не православный. Его хрестоматийные «Война и мир», «Анна Каренина» имеют с религиозным мировоззрением мало общего (потому и были весьма востребованы в советско-атеистической системе), а в произведениях, последовавших за религиозным переломом в сознании — таких как «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Отец Сергий», «Воскресение», — из-за отсутствия мистического опыта, наблюдается сгущение некой метафизической душевной тяжести. И безвыходность как результат псевдорелигиозных поисков (ибо религия без мистики все равно что водка без спирта).

Обратим внимание, как — каким образом, какими словами — в романе «Воскресение» описывается одно из главных христианских таинств: «…Священник, одевшись в особенную, странную и очень неудобную парчовую одежду, вырезывал и раскладывал кусочки хлеба на блюдце и потом клал их в чашу с вином, произнося при этом различные имена и молитвы. Дьячок же между тем не переставая сначала читал, а потом пел попеременкам с хором из арестантов разные славянские, сами по себе мало понятные, а еще менее от быстрого чтения и пения понятные молитвы…. Сущность богослужения состояла в том, что предполагалось, что вырезанные священником кусочки и положенные в вино, при известных манипуляциях и молитвах, превращаются в тело и кровь бога»

Для автора это дико — никак не способно вместиться в его сознание мистико-символическое начало. Ибо мировоззрение Толстого в сущности представляет собой некую замешанную на морализаторстве смесь лютеранства с позитивизмом Конта, и все, что выходит за рамки чисто рационального постижения, представляется ему глупым и несуществующим.

Вдали от магистрали, на обочине

Православное мирочувствование ориентировано не на замкнутый в пределах рационального постижения мир, а на разлитый в необозримом пространстве и видимый лишь духовным оком божественный свет. Тот свет, что присутствует в картинах Саврасова и Левитана (хотя один по образу жизни, а другой по происхождению не являлись православными и тем более воцерковленными). И потому среди определяющих черт истинного православного сознания — неуловимая легкость. Как перышко, выражаясь словами (или музыкой) Чика Кориа:

Прозрачны дни,
мир благостен и столь приволен,
что легок, как перо.
Мне место ведомо, сыскать его нетрудно,
захочешь, хоть сейчас мы будем там.
Пойдем со мной,
там музыка безбрежна, услышь ее!

Неимоверная легкость, присущая свету духовному, — вот что определяет сознание Нила Сорского, Серафима Саровского, Иоанна Кронштадского… Правда, и в православии имеются разные тенденции, свои антитезы: тяжесть — это линия иосифлян (как в католической традиции — легкость Франциска Ассизского и тяжесть Доминика де Гусмана).

Сострадание и смирение — вторая и третья определяющие черты православного мирочувствования. О естественном православии русского народа в повести «Мешок с золотом» (из цикла «Мечты и жизнь») пишет Николай Полевой: «Пойдем в церковь их, простую, благолепную, посмотрим на ряды крестьян, вглядимся, как тихо, внимательно слушают они слово божие, как усердно, в простоте сердца, кладут земные поклоны. Святость религии живо почувствуете вы только в сельской церкви, где ум покорен вере, где жизнь безвестная, начинаясь крещением в храме, кончится в нем же, и скромный крест дедовской могилы виден юному внуку из окон хижины его»

А вот фрагмент из повести «Живописец» — мастер-иконописец дает уроки главному герою: «Бог неизобразим… Лицо его… яко солнце, и ризы его белы, яко снег, — да где же я возьму красок, дитя мое? В мире их нет! И могу ли изобразить сияние бога, если один луч солнечный, упавший на сияние, мною изображенное, темнит его! (…) Видал я немецкие и итальянские картинки, которые католики называют образами, но это грубые портреты мужей и жен красивых — человеческие, а не божественные изображения. Сын мой! Будь прежде всего смиренномудр — не ищи того, что не дано человеку, или — горе тебе!»

Разительный контраст с описанием богослужения у Льва Толстого — не правда ли? И эта разница, отличающая православное мирочувствование от неправославного, действительно зафиксирована русской литературой, но вовсе не у тех писателей, которых перечисляет Кублановский.

Из них непосредственное отношение к православию имеет один лишь Достоевский: православный отсвет, легкий, сострадательный и смиренный, лежит на его бедных и смешных людях, на его униженных и оскорбленных — на чудесном старце Зосиме и смиренномудром Алеше Карамазове, на князе Мышкине и Соне Мармеладовой, на раскаявшемся убийце Раскольникове и даже на Свидригайлове и Ставрогине.

Другие же из перечисленных Кублановским с православием в весьма опосредованном соотношении, вплоть до полной несовместимости, что характерно не только для взглядов Льва Толстого.

Что представляет Серебряный век русской литературы? Переплетение идей и влияний чего угодно — французского символизма, теософии, антропософии, античности, средневековья и ренессанса, ницшеанства, атеизма… Но только не православия. А Лермонтов? Поздний русский романтик, предтеча декаданса («Герой нашего времени»), по определению Мережковского — «поэт сверхчеловечества», что заключает в себе аллюзию на Фридриха Ницше. И при чем здесь православное мирочувствование? С таким же успехом православными можно назвать Виньи и Мюссе или Поля Верлена. Или Пушкина.

В то же время из поля зрения участников как бы православной передачи совершенно выпали произведения русской литературы, в которых православное мирочувствование отобразилось особенно полно и незамутненно: «Запечатленный ангел» и «Соборяне» Николая Лескова, «Лето Господне» Ивана Шмелева, «Преподобный Сергий Радонежский» и «Афон» Бориса Зайцева. Сокрытой от их взоров осталась и староверская линия — Мельников-Печерский, Клюев, Клычков. Думается, главная причина столь характерной невнимательности — то, что эти произведения лежат не на магистральной линии, а где-то на обочине.

Что же касается поэзии, то православие в чистом виде здесь довольно редкий гость. Возможно, мы многого не знаем и существуют малоизвестные или вообще неизвестные авторы, чье творчество насквозь православно, но среди выдвинутых в первый ряд поэтов это наблюдается лишь в некоторых циклах Бунина и Пастернака. А как на образец действительно православной поэзии — не внешне, а внутренне — укажем на творчество иеромонаха Романа (в миру Александр Матюшин).

Что произошло с Гоголем?

Почему же православие оказывается вдали от магистральных дорог русской литературы? Как ни странно, но ответ на этот, казалось бы, непростой вопрос лежит на поверхности. Православие в силу своей «косности» и консервативности всегда считалось реакционным у «передовой», «прогрессивной», либеральной российско-советской общественности. А именно она всегда была законодателем мод, определителем мейнстрима. Православие в ее среде из-за своей нелиберальности, непрогрессивности всегда было немодным. И те из русских писателей, в ком православный взгляд на мир проявлялся особенно полно, как правило, задвигались во второй и третий ряд.

И вот, наконец, в определенных либеральных кругах — мода на православие! Но очень легко назваться православным, гораздо труднее им стать. Вот и получается, что многие «неофиты» норовят наложить на православие свой либеральный опыт. И как результат — необязательность, приблизительность, грубый схематизм, с которыми Кублановский вгоняет в привычные рамки столь тонкое и строго определенное понятие, как православие, и столь богатое нюансами и парадоксами явление, как русская литература. Только не зная толком ни одного ни другого, можно делать заявления: «…проблемы бывали, и самый яркий пример тому — Гоголь Николай Васильевич…»

Но что же произошло? Обращение писателя Гоголя в православие. В то «косное», «реакционное», антилиберальное — словом, в настоящее православие, что было столь нелюбимо «передовой» российской общественностью. В результате этого обращения были написаны проникнутые православным мирочувствованием «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Размышления о Божественной Литургии» — но утрачен статус кумира «передовой» российской общественности. Он ее, видишь ли, предал.

И что же? Для того чтобы избавиться от схематизма и крепко усвоенных стереотипов, необходимо запомнить, что отвернулись от писателя далеко не все, а лишь «передовая» общественность. Другая часть общества («реакционная» — читай, православная!) ему рукоплескала. Парадокс же состоял в том, что, за редким исключением (Плетнев, Вяземский), друзья и почитатели прежнего Гоголя принадлежали именно к «передовой», а не к «реакционно-православной» части общества.

«Мы не можем молчать о Гоголе, мы должны публично порицать его… Дело в том, что хвалители и ругатели Гоголя переменились местами: все мистики, все ханжи, все примиряющиеся с подлою жизнью своею возгласами о христианском смирении утопают в слезах и восхищении. Я думал, что вся Россия даст ему публичную оплеуху, и потому не для чего нам присоединять рук своих к этой пощечине; но теперь вижу, что хвалителей будет очень много, и Гоголь может утвердиться в своем сумасшествии. Книга его может быть вредна многим» — так о «Выбранных местах из переписки с друзьями» писал Сергей Аксаков сыну Ивану.

Но линия водораздела прошла не только через общество, но и через душу самого писателя, оказавшегося перед жестким выбором: отказаться от новоизбранного пути или окончательно разойтись с бывшими друзьями. И вся беда в том, что не смог он отказаться ни от одного, ни от другого. Последние годы жизни Гоголь провел в состоянии острого душевного кризиса: он так и не решился ни на обнародование ответа Белинскому (сохранившегося в черновиках), ни на публикацию «Размышлений о Божественной Литургии» — последнего своего сочинения, изданного только после смерти, а в советское время опубликованного лишь в 1990 г.

Для уяснения сущности вопроса полезно знать и мнение Петра Чаадаева, высказанное в послании к Вяземскому в 1847 г.:

«У вас, слышно, радуются книгою Гоголя; а у нас, напротив того, очень ею недовольны. Это, я думаю, происходит оттого, что мы более вашего были пристрастны к автору. Он нас немножко обманул, вот почему мы на него сердимся. …Всего любопытнее… не сам Гоголь, а то, что его таким сотворило, каким он теперь пред нами явился. Как вы хотите, чтоб в наше надменное время, напыщенное народною спесью, писатель даровитый, закуренный ладаном с ног до головы, не зазнался, чтоб голова у него не закружилась? Это просто невозможно…

Недостатки книги Гоголя принадлежат не ему, а тем, которые превозносят его до безумия… ожидают от него какого-то преображения русского слова, которые налагают на него чуть не всемирное значение… наконец, навязали на него тот гордый, не сродный ему патриотизм, которым сами заражены, и таким образом задали ему задачу неразрешимую, задачу невозможного примирения добра со злом: достоинства же ее принадлежат ему самому. Смирение, насколько его есть в его книге, плод нового направления автора; гордость, в нем проявившаяся, привита ему его друзьями…

Ему как будто не могут простить, что, веселивши нас столько времени своею умною шуткою, ему раз вздумалось поговорить с нами не смеясь…»

Ну совершенно неприличное отношение к «национальному гению», не правда ли? И еще более запутывающее. Но именно в парадоксах и коренится решение: понять ключевую для русской литературы ситуацию с Гоголем можно лишь освободившись от схем, рассмотрев ее со всех сторон.

Однако Кублановскому эти парадоксы и нюансы не видны — он ведет речь о якобы неправильном выборе Гоголя исходя из собственного либерального видения, наложенного на раз и навсегда усвоенные советско-демократические стереотипы. И называет это «строем православного мирочувствования»! Но в действительности таким строем проникнуты «Выбранные места». А ежели ты считаешь эту книгу «ложным путем», то какой же ты после этого православный?

«Православный» Пушкин

Вернемся, однако, к очередному вопросу от Олеси Николаевой: «Все великие русские поэты, практически все без исключения, обращались к образам Священного Писания. Это и Державин, и Пушкин, и Лермонтов, и Фет, и Тютчев, и Цветаева, и Ахматова, и Пастернак, и Мандельштам, и Набоков, и Бродский. Что такое эти поэты видели в Cвященном Писании? Не остается ли это бесценным кладезем поэзии как таковой?»

Налицо «фирменный знак», а точнее, ментальное «клеймо» участников передачи — стереотипность мышления.

Во-первых, в самом вопросе содержится готовый ответ. Не остается ли это бесценным кладезем? — ну как же, конечно, остается, что еще может ответить Кублановский, от себя добавляя несколько общих мест: «Помимо боговдохновенности Ветхий Завет и Новый Завет — это еще и величайшая поэзия, равной которой нет…» Кто бы сомневался? Разве что малочисленные почитатели «Ригведы» или, скажем, книги народа киче «Пополь-Вух».

Во-вторых, создается впечатление, что иных поэтов, кроме обязательных для школьной программы, Олеся Николаева просто не знает.

А в-третьих, и это самое главное — с перечисленными стихотворцами тоже большая проблема. Перелистав собрание сочинений Лермонтова, я обнаружил обращение к образам Священного Писания аж… дважды! Да и то с большой натяжкой — стихотворение «Ветка Палестины» и молитвенное обращение к Богоматери: «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою Пред твоим образом…»

Та же картина открывается и при обзоре поэтического наследия Тютчева и Фета — по два-три упоминания Христа. И, надо сказать, ничего странного в этом нет: оба поэта черпали вдохновение в полном соответствии со своим — соответственно пантеистическим и мистико-романтическим, но никак не православным — мирочувствованием.

А что же «солнце русской поэзии»? Заметим, что очень многим хочется изобразить главного русского поэта не тем, кем он был в действительности, а каким бы они хотели его видеть. В этой связи приведем высказывание о Пушкине Юрия Кублановского — из передачи:

«Когда начинают приводить стихи Пушкина, что — «когда не требует поэта к священной жертве Аполлон, что средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он» (неточное цитирование в передаче. — Aвт.) — это не вполне правильно понимают то, что хотел сказать Пушкин. Это не то, что греши, гуляй, делай что хочешь, а придет вдохновение — ты станешь богом…

И сам Пушкин был отнюдь не гуляка праздный. Это был человек, постоянно, изо дня в день, из месяца в месяц, с ранней молодости живший проблемами мира, России, цивилизации, просвещения. И он был постоянно, с младых ногтей подключен к проблематике мировой. И в этом смысле постоянно формировалось его мировоззрение — мы знаем: от либерально-декабристского к монархическому и консервативному…»

Хочется спросить: за карточным столом или при посещении борделя он также был подключен к мировой проблематике? Или в эти моменты он был гулякой, но не праздным? А по-моему, раз гулял — значит, и был гулякой, а праздным или непраздным — это уже от лукавого. Другое дело, что гуляка вовсе не значит «дурак», и в свободное от гульбы время вполне можно заниматься и высоким искусством, и разрешением мировых проблем. Что Александр Сергеевич небезуспешно и осуществлял.

Гораздо сложнее с проявлением у него «особого строя православного мирочувствования». Говорят, что именно об этом знаменитые «Отцы пустынники и жены непорочны», где вторая строфа является переложением великопостной молитвы Ефрема Сирина. Можно присовокупить и не вполне православных, но все же христианских «Рыцаря» («Жил на свете рыцарь бедный…») и «Странника» (стихотворное переложение начала «Путешествия пилигрима» — романа английского пуританского писателя Джона Беньяна). А еще вспомнить и «грешный язык» («празднословный и лукавый») из «Пророка»… но самоопределение это говорит не так о раскаянии, как о других его стихах.

Христос воскрес, моя Ревекка!
Сегодня следуя душой
Закону бога-человека,
С тобой целуюсь, ангел мой.
А завтра к вере Моисея
За поцелуй я, не робея,
Готов, еврейка, приступить —
И даже то тебе вручить,
Чем можно верного еврея
От православных отличить.

Так же, как нельзя быть немного беременной, нельзя быть слегка православным. И потому не может православное мирочувствование определяться одним стихотворением на тысячу. И на тысячу не таких, как у Тютчева или Фета — пантеистических или романтических, а таких, например, как юношеские поэмы «Гавриилиада» и «Монах», — что было свойственно Пушкину, словами Кублановского, «с младых ногтей»; как «Торжество Вакха» и многочисленные переложения и подражания Эваристу Парни (кстати, и «Гавриилиада» не что иное, как реминисценция антихристианской «Битвы старых и новых богов» того же Парни).

И как ни крути, но очень трудно находить в творчестве Пушкина крупицы «особого православного строя», в то время как сам он недвусмысленно свидетельствует об ином:

Ты богоматерь, нет сомненья,
Не та, которая красой
Пленила только дух святой,
Мила ты всем без исключенья;
Не та, которая Христа
Родила, не спросясь супруга.
Есть бог другой земного круга —
Ему послушна красота,
Он бог Парни, Тибулла, Мура,
Им мучусь, им утешен я.
Он весь в тебя — ты мать Амура,
Ты богородица моя!

P. S. Передача «О поэзии, о творчестве», показанная на телеканале «Спас» в рубрике «Основы православной культуры» (она выложена в интернете), завершается словами ведущей Олеси Николаевой: «Сегодня мы говорили о поэзии, о творчестве, о православии с поэтом Юрием Кублановским. Поэзия помогает человеку жить, она помогает ему выжить, состояться как личности. Поэзия есть форма свободы человека. Оставайтесь свободными…» Но, к сожалению, именно о православии в передаче не было сказано ни слова. Вот мы и восполнили этот пробел.

Олег КАЧМАРСКИЙ, «Еженедельник 2000″