Харьковская наука: проблема в перспективах
Один из моих однокурсников — физиков-ядерщиков, ныне доктор наук, назвал 60 — 70-е годы прошлого столетия золотым веком науки в нашей стране.
В те годы в Харькове возводились новые здания сразу для трех академических учреждений: в Пятихатках вырастали корпуса Физико-технического института, на Павловом Поле — Института низких температур, на улице Переяславской — Института проблем криогенной биологии и медицины. Одновременно строились жилые дома для сотрудников.
В лаборатории завозилось необходимое оборудование. И ни у кого не возникало сомнений, что на все это финансовые средства выделяются правительством во имя научно-технического прогресса страны, и альтернативы такому факту просто не может быть.
Сегодня, спустя полвека с той поры, в «толстой» газете украинской интеллигенции «Зеркало недели» (№33, 22 сентября 2012 г.) мы читаем: «…Ни одна украинская власть не понимала, зачем нужна наука, что она может дать обществу и зачем ее развивать…» «В конце концов, и неудивительно, что в 2011 году финансирование науки упало до уровня 0,29% ВВП (показатель слаборазвитых стран), а в нынешнем году эта тенденция только усилилась».
Первое предложение в этой цитате принадлежит президенту Академии наук высшей школы Украины Максиму Стриху. Не могу с ним согласиться, потому что в 60—70-е гг., на которые приходилось начало трудовой деятельности нынешних убеленных сединами докторов наук и академиков, никто не испытывал непонимания роли науки со стороны власти. И хотя финансировалась наша наука несколько ниже, чем, например, в Америке, результаты научных исследований в наших институтах были ничуть не ниже, а зачастую гораздо значительнее, чем за рубежом.
А вот второе предложение в цитате — выводы журналиста «Зеркала недели» — вызывают вопрос: если нынешнее финансирование науки настолько снижено, то, может быть, в этом большая доля вины самих ученых, привыкших к тому, что за них об их благополучии прежде думали и заботились другие? Но ведь сегодня у нас другая жизнь. И власть — другая. И разве теперь не должна быть другой и жизненная, гражданская позиция наших ученых?
Положение дел в харьковской науке комментирует директор Северо-Восточного научного центра Национальной Академии наук Украины, доктор экономических наук, профессор Павел Трофимович Бубенко:
— В условиях рыночной экономики финансируется, т. е. оплачивается то, что востребовано. Так были найдены внебюджетные финансовые средства для Харьковского физико-технического института на разработку «безопасного» ядерного реактора, необходимого для медицинских, биологических и других научных исследований. Это финансирование было осуществлено американцами в обмен на ликвидацию в Физико-техническом институте обогащенного урана.
В институте монокристаллов были профинансированы работы по выращиванию самого большого в мире кристалла сапфира, который может использоваться для изготовления прозрачной брони. Например, в тех же инкассаторских автомобилях. На изготовление таких изделий в настоящее время получен заказ из Германии. Кстати, для их производства используется обычный глинозем, которого у нас предостаточно… Недавно в институте состоялась большая международная конференция по проблемам роста кристаллов, в которой принимали участие ученые России, мощные исследовательские центры других стран.
Финансируются и довольно активно ведутся исследования стволовых клеток в Институте проблем криобиологии и криомедицины, которые позволят решить некоторые вопросы борьбы с неизлечимыми недугами.
Но, естественно, выделяемых на науку средств недостаточно.
Наука, как известно, выполняет две функции — познавательную и продуктивную. Фундаментальные направления в науке и зарплату ученым государство худо-бедно обеспечивает. А вот финансирование прикладных исследований, финансирование отраслевых институтов, материальное обеспечение науки как производительной силы средствами госбюджета — здесь наша ахиллесова пята. Прежде эту роль выполняли хозяйственные договоры между институтами и промышленными предприятиями. А сегодня — где наши харьковские заводы? Где «Протон», где завод имени Шевченко, где «Серп и молот»?
— Но если промышленные предприятия куплены олигархами — «эффективными собственниками», как их нынче называют, то государство может их обязать выделять средства на разработку в институтах новой техники и передовых технологий? И разве промышленность не должна заказывать науке различные инновационные проекты?
— Во-первых, обязать — это вчерашний день. Сейчас надо заинтересовать. Стимулировать… Во-вторых, мы столкнулись с новыми для нас проблемами. Помните, в добрые старые времена функционировали патентные службы, отделы, которые любому институту обеспечивали возможность быть в курсе самых новейших разработок. Сегодня патентование и патентоведение — дорогое удовольствие. И порой институт работает над чем-то, не зная, что это позавчерашний день. Что он может предложить производственникам?
Давно известно, что только инновационное развитие промышленности обеспечивает вхождение какой-то страны в разряд богатых государств. Раньше у нас существовал единый централизованный фонд развития науки и техники, из которого черпали средства и отраслевые институты. У производственников был фонд освоения новой техники.
Сейчас этих фондов нет.
С другой стороны — наша банковская система попросту убивает инноватику. Западная банковская система обеспечивает практически беспроцентное субсидирование науки и техники. Там кредиты даются под 0,5—1%. У нас — под 25%. Если за рубежом доходность инновационной продукции достигает 25—30%, то это считается очень высокой долей прибыли, которая используется учеными и производственниками для дальнейшего развития научных исследований и внедрения их в производство. У нас же такой процент надо платить за банковский кредит. И понятно, ни у исследователей, ни у производственников не возникает никакой заинтересованности.
— Почему мы не можем изменить нашу банковскую систему?
— Потому что для банков это большие риски. Наши банки привыкли работать на «коротких» деньгах, т. е. стремятся побыстрее получить проценты. А инноватика — дело длинное. Если, например, речь идет о внедрении какой-то сложной дорогой разработки в машиностроении, то цикл от разработки до внедрения — несколько лет.
— Но ведь за рубежом то же самое?
— Не совсем. Там работают венчурные (т. е. рисковые) фонды. Для этих целей используются деньги социального страхования, пенсионного фонда и т. д. Деньги берутся под более высокие проценты, нежели дает какой-то банк. С другой стороны, направляя эти деньги в венчурный фонд и финансируя венчурные разработки, получая затем 15—25% прибыли, сторицей окупают затраты и возвращают кредиты, взятые под маленький процент.
У нас в прежние времена был инновационный фонд с достаточно большими накоплениями. Затем в силу каких-то непонятных причин фонд прекратил свое существование.
Вообще много несуразностей у нас происходит из-за несовершенств в законодательстве… Например, в начале 90-х годов родилась такая хорошая инициатива: в институтах возникали научно-исследовательские внедренческие кооперативы. Сотрудники, имевшие реальные, практические наработки, могли выделиться из института и реализовывать свои идеи самостоятельно, заключая договоры с предприятиями. Очень много было таких примеров, когда за короткое время на рынок поставлялись востребованные научно-технические предложения. Такие коллективы росли как грибы.
Но в силу того, что право собственности на разработки по нашим законам по-прежнему принадлежало институтам, а не конкретным лицам, эта очень хорошая идея не получила своего развития.
Между тем в Японии, например, такие малые наукоемкие фирмы, широкой сетью окутывая крупные производства, конкурируя между собой, поставляют им хорошие разработки. И это ведет к процветанию японской промышленности.
Мне очень грустно, что Украина с каждым годом все более монополизируется. Ведь основа движения к совершенству, основа ускоренного роста промышленности — это возможность максимальному количеству людей проявлять и реализовывать свои творческие идеи. А это значит — создание небольших частных коллективов. У нас же частный бизнес в наукоемком производстве практически вообще отсутствует. На моей памяти в последнее время те немногие, что пытались продержаться, вообще ушли с рынка. Ушли, как я уже говорил, из-за неприемлемой кредитно-налоговой системы.
Мы давно и постоянно говорим о создании в нашей стране технопарков. Но в том же институте монокристаллов технопарк в настоящее время существует лишь на бумаге. Причины в том, что научные коллективы, пытающиеся разрабатывать и осуществлять на практике инновационные проекты, лишены льгот на приобретение беспошлинного зарубежного оборудования и возможности оставлять у себя суммы 20-процентного налога на добавленную стоимость. Хотя этой возможностью они располагали раньше.
Лишены такой возможности и находящиеся пока в проекте коллективы технопарков «Слобожанщина» и «Деревня будущего».
Замысел технопарка «Слобожанщина», возникший по инициативе нашего и российского президентов, — создание среднего самолета по проекту, разработанному в Украине. А изготовление планируется в Смоленске совместно с работниками ХАЗа. Но опять же вопрос: будет ли создаваемому коллективу предоставлен льготный режим?
Технопарк «Деревня будущего», где планируется развитие продуктивного животноводства, переработка овощей, строительство жилья, стоит сейчас перед проблемой поиска инвестора. Интерес к этому проекту проявляют израильтяне. Как пойдут дела, покажет время.
— В Харькове традиционным направлением в развитии науки и техники является машиностроение. У нас же работает и широко известный Институт проблем машиностроения НАН Украины. Как тут обстоят дела?
— В Институте проблем машиностроения много интересных и нужных наработок. Например, по тепловым насосам… Но проблемы — в заинтересованности предприятий. А они общие для всех…
Взять хотя бы наш знаменитый ХТЗ. Раньше тракторы с этой маркой работали почти во всех республиках нынешнего СНГ. А сегодня в год выпускается 10—15 машин. Дорогое мелкосерийное производство. Откуда появиться заинтересованности внедрять инновации?
Сейчас многие экономисты отходят от убеждения, что обязательно надо производить все свое. Выпускать отечественное надо лучшее и пользующееся спросом на внутреннем рынке. А когда внутренний рынок сжат — у нас практически 90% импорт, — то опять же возникают всевозможные проблемы.
Нашими учеными выведен закон: если наука финансируется на уровне 1% ВВП, то она просто существует. Продуктивной силой наука по-настоящему становится лишь при финансировании не менее 3% ВВП. У нас последние 10 лет, если сложить бюджетные средства и средства заказчиков, уровень финансирования не превышает 1%. Хотя деньги в государстве есть. Одним словом, тяжело нашей науке.
Самое обидное, что интеллекта нашим ученым не занимать. Но для того, чтобы этот интеллект продуктивно работал не только в науке, но и в создании условий для развития науки, — у наших ученых, наверное, должна быть другой, более действенной, активной их жизненная, гражданская позиция. И решать их проблемы в различных властных структурах должны не боксеры, артисты и таксисты, а сами ученые.
