«Баута» — иллюзия чувств, иллюзия праздника
В Харьковской муниципальной галерее демонстрируется авторская выставка живописных произведений Евгении Моргулян, приуроченная к юбилею известного художника, сценографа и поэта.
Выставка носит загадочное название «Баута» — весьма красноречивое для экспонируемых работ, но мало понятное большинству посетителей. Можно подумать, что это имя любимой собаки Евгении, потому что несколько картин, изображающих очаровательное создание, подписаны «Баута».
Мой пестрый пес до года рос бойцом,
Охотникам и кокерам примером.
Под черной маской спрятано лицо,
Принц и паяц — в костюме черно-белом…
Впрочем, есть еще одно объяснение этого загадочного слова. Баута — самая популярная маска венецианского уличного маскарада. Несмотря на свой жутковатый вид, баута пользовалась особой любовью как мужчин, так и женщин, носивших ее в сочетании с длинным черным плащом, скрывающим фигуру, и треугольной шляпой — tricorno.
Не только мордочка собачки со своеобразным окрасом, похожим на ту самую маску, как мне кажется, повлияла на выбор названия. В нем кроется глубокий смысл, а если хотите — разгадка закодированной в произведениях Евгении Викторовны тайны.
Заметили? Только дело дошло до глубокого смысла, к имени художника сразу уважительно прибавилось отчество, потому что на ее картинах ощутима символистская взаимосвязь художественного изображения и поэтической строки. Ведь если попытаться максимально просто определить сущность стиля, то легко приходим к выводу, что эстетика символизма не предполагает абсолютного противопоставления мира идей и мира вещей. Главной задачей символизма в живописи и в поэзии следует признать желание поэта-художника создать вымышленный мостик между такими непохожими мирами, живущими как в сознании человека, так и в окружающей его реальности.
Знаковая доминанта оживает на всех полотнах художницы. Почему оживает и живет? Да потому, что ее нельзя изобразить в виде конкретного предмета, поэтому и оживает она только в совокупности вещей, «организующих» неповторимую атмосферу. Живописное произведение есть не что иное, как пожизненно заключенный в раму фиксированный хронотоп того или иного жанрового направления, а у символистов к этому прибавляется еще и философская «дымка», обволакивающая все давно привычное флером загадочного намека на нечто более важное, скрывающееся за маской первого впечатления.
Евгения умудряется в простеньком (только на первый взгляд) натюрморте «У бабушки на столе» наделить символической памятью немудреную композицию из орехов, цветов, куриного яйца и яркой куколки-паяца, усевшейся в углу зеленого подноса. За немудреными предметами рисуется образ обаятельной бабушки, терпеливо ждущей очень дорогого сердцу ребенка. В совершенно ином стиле написан натюрморт «Серебро на синем» — по шелку скатерти, как по морю, плывет червленое блюдо, а на нем, словно невиданные водоросли, восстают на крепких стеблях головки зрелого мака; рядом, поблескивая металлическими боками, утопают в волнах графины и соусники, окруженные «плавающими» сливами и рассыпавшимися гроздьями винограда. Ни дать ни взять — кораблекрушение, а на поверхности покачивается то, что осталось от погибшего «Титаника». Смотришь и понимаешь: красота тоже бывает тревожной.
То ли сумерки, то ли утренний туман, только воздух густой и тугой, расступаясь, пропускает к заросшим берегам водоема обнаженную пару. Матово остекленевшее марево на картине «Пейзаж Леонардо» призрачными красками рисует бегущую девушку и спешащего наездника. Передние копыта коня, усиливая нагрузку на задние, уже зависли над водой, и три фигуры застыли в предчувствии влажных объятий.
Движение тайное для глаз
Творится и хлопочет.
И кто-то в нас или за нас
Пропеть молитву хочет.
Часто приходилось слышать, что живопись Евгении Моргулян слишком изысканна, камерна, кто-то даже назвал ее манерной. Во-первых, до классических маньеристов Моргулян еще далеко, а во-вторых, она не ставит целью своего творчества подражать прославленным маньеристам ХVI—XVII веков. Не нашел я и намека ни на раннего Пармиджанино, ни на позднего Эль Греко.
На выставке «Баута» сделал странный и непривычный для меня вывод: в галерее нет ни одного полотна, мгновенно притягивающего к себе внимание — редкое и весьма демократичное отношение автора к своим же работам. Так задумано или происходит само по себе, уже не важно, потому что отсутствие личных приоритетов художника дарит нам возможность избирать приоритеты собственные, но только после полного знакомства с выставленными картинами. Пользуясь свободой выбора, я, например, посчитал своеобразным эпиграфом вернисажа сюжет, запечатленный на холсте «Зима. Маска». Это не означает, что так думают все посетители: они другие и, слава Богу, судят иначе.
В заключение хочу привести слова харьковского поэта и художника Нины Виноградовой, посетившей выставку Евгении Моргулян с присущим поэтическому дару восторгом: «Это живопись настоящего поэта, знающего цену и цвету, и слову. Перед каждым ее холстом с точностью диссонансной рифмы возникают счастливые ощущения зачарованности, удивления, узнавания и, конечно же, благодарности».
Процитировав, подписываюсь под каждым восторженным словом Нины Ивановны!
http://timeua.info
