Яд национальной непогрешимости

Премьера трехсерийного фильма «Наши матери, наши отцы» («Unsere Mütter, unsere Väter») вполне могла остаться незамеченной – слишком уж много выходит кинолент о Второй мировой. В том числе – немецких. Да и смотреть немецкие фильмы о войне не очень-то интересно – как будто в тысячный раз слушать покаянную речь на ту же самую тему. Но эта картина тут же приобрела скандальную славу, чем обеспечила повышенное внимание зрителей – в том числе, украинских. Разбор скандальной ситуации – это всегда неприятно. Но в данном случае мы имеем дело с полезным скандалом, который в очередной раз вскрыл чрезвычайно серьёзные проблемы.

Собственно говоря, вся «фишка» фильма «Наши матери, наши отцы» состоит в перераспределении вины. Нет, никакого ревизионизма режиссёр Нико Гофман себе не позволял – преступления немцев (от гражданских до офицеров СС) показаны весьма натуралистично и без купюр. Но кроме немецких, Гофман показал ещё и других преступников и подонков: украинских, польских, русских и даже американских.

Украинцы появляются в фильме лишь один раз – в виде отряда «вспомогательной полиции» — толпы крепких мужчин с желто-голубыми повязками на рукавах. Перепуганная еврейская девочка убегает от них к солдатам Вермахта: они спасают её от украинского полицая, но не от офицера СС, который тут же убивает её ради забавы. Немецкий солдат, вступив в перепалку с СС-овцем, награждает полицаев эпитетом «украинское дерьмо» — на этом наше «культурное присутствие» в фильме заканчивается.

А вот по польской теме Гофман  прошёлся  куда тщательнее. Солдаты Армии Крайовой показаны чуть ли не большими антисемитами, чем СС-овцы. «Евреев мы топим, как котят», «я их (т.е. евреев – М.В.) чую по запаху», «евреи ещё хуже, чем коммунисты или русские», «хороший еврей – мёртвый еврей», — такими фразочками сыплют солдаты Армии Крайовой. Перехватив поезд, везущий евреев в концлагерь, они хотят бросить их в запертых вагонах умирать. Когда польские партизаны узнают, что новичок в их отряде – еврей, о его заслугах моментально забывают и изгоняют его прочь.

Досталось и советским солдатам. Ворвавшись в немецкий госпиталь, они убивают раненых направо и налево и насилуют медсестёр. Женщина-командир буквально вырывает медсестру из рук своих солдат и убивает её. «Так лучше для неё, всё равно бы убили» — объясняет она другой медсестре. Отдельным штрихом режиссёр намекает и на вину союзников: по окончании войны бывший высокопоставленный сотрудник гестапо получает административный пост, несмотря на своё прошлое.

Во многих странах эта картина вызвала бурю негодования. И, в общем-то, не зря. В фильме присутствует явный перекос: акцентируя противоречивость и сложность положения немцев, Гофман вывел остальные народы весьма карикатурно. Отнюдь не все поляки были зоологическими антисемитами и отнюдь не все украицы – звероподобными погромщиками-коллаборационистами. И советские солдаты не были сплошь насильниками и пьяницами. Но в фильме представлена как раз та полуправда, которая является полуложью. «Немцы бывают всякие, а вот украинцы, поляки и «советские» — сплошь подонки», — примерно такое впечатление производит фильм на нейтрального зрителя. Так что «на орехи» Гофману досталось заслуженно.

К сожалению, возмущение фильмом продиктовано отнюдь не требованиями объективности. На Гофмана обиделись не за отсутствие «хороших» украинцев (поляков, русских) в картине, а за присутствие «плохих». Если бы Гофману взбрело в голову показать только прекраснодушных и благородных украинцев, никто бы отсутствием полицаев не оскорбился. Никто не обиделся бы и на идеализированных поляков с русскими. Обиделись потому, что Гофман вольно или невольно исказил действительность не в «лучшую», а в «худшую» сторону.

Гофман вряд ли вообще думал о том, как его картину воспримут в Украине (премьеры у нас и не намечается). Но он попал в одну из главных болевых точек украинского общества – страх перед объективным взглядом на себя. Так вышло, что в основу украинской истории была положена концепция непогрешимой нации, которая всегда была или абсолютно права, или уж точно «правее», чем соседи. А значит, нам постоянно приходится перевирать собственную коллективную биографию, доказывая всему миру и себе, что украинцы всегда были либо отважными героями, либо невинными жертвами.

Взять, к примеру, тех же полицаев. Они плохи с любой точки зрения и оправдания им нет – чего обижаться, если в каком-нибудь фильме появится такой персонаж? Но если уж мы – непогрешимая нация, то сам факт существования украинских полицаев для нас невыносим! Поэтому мы будем изо всех сил скандалить, обижаться и добиваться опровержения – лишь бы не пострадало наше самолюбие.

Точно так же мы не в силах признать, что реализовывали программу Голодомора 1932-1933 гг. в основном свои же – односельчане-комсомольцы, люмпены, карьеристы. Для нашего национального самолюбия это непосильная ноша, поэтому нам так дорог миф о заезжих  москалях и жидах, отнимавших у украинцев хлеб.

А раз есть «преступные москали», то приходится всячески замалчивать своё участие (иногда весьма выгодное) в затеях этих самых «москалей» — и я не я, и хата не моя… Поэтому «буксует» и наше примирение с поляками насчёт резни на Волыни. То мы не в силах признать свои грехи, то поляки, которые точно так же мнят себя праведниками. А ведь было бы неплохо примириться и с остальными соседями, которые точно так же, как и мы, не желают признавать свои ошибки…

Идея собственной национальной непогрешимости вредит, прежде всего, самой нации. Раз мы всегда были правы, значит, неправыми на наш счёт всегда были другие: «ляхи», «москали», «жиды» и т.д. Отсюда дурацкий, но очень соблазнительный вывод: во-первых, они – наши исторические враги, а во-вторых, у нас есть моральное право на ответный ход. Несмотря на то, что наши страны де-факто уже населены другими людьми, войны окончены, и соглашения о мире подписаны, мы с огромным энтузиазмом продолжаем «довоёвывать» — с поляками и русскими, с большевиками и «антисоветчиками», наконец, друг с другом. Причём в стремлении осадить «врагов» мы сами ничтоже сумняшеся берём на вооружение их методы. Вспомнить хотя бы инцидент с телеведущим Ургантом, который пошутил о порубленных украинских крестьянах. Да, штука вышла глупой и оскорбительной, но волна праведного возмущения родила ответные – не менее оскорбительные – шуточки об армянах и евреях.

Кроме того, патологическое нежелание признать  тёмные  страницы собственной биографии всегда ставит нас в уязвимую позицию. В этом смысле следует учиться у Германии, которая, отбросив гонор,  созналась и раскаялась, и теперь ей нечего предъявить. А вот, например, Польше приходится туго – в любой момент ей могут вспомнить антисемитские и антиукраинские выходки Армии Крайовой, и многие другие очевидные факты, которые польское общество отказывается признавать, не говоря уже о раскаянии.

Говорят, что признавать собственные ошибки могут только сильные личности и сильные самодостаточные народы. Утверждение весьма спорное, но бесспорно одно: жить прошлым нельзя. И чтобы успешно продвигаться вперёд, следует собраться с духом и расставить все точки над «і», как бы неприятно это ни было. Иначе мы обречены юлить и утопать в склоках, сводя старые счёты и наживая новых врагов.

Максим Вихров, специально для