Жемчужины рифм Бориса Чичибабина
Всю жизнь восторгаюсь и поражаюсь высокому искусству естественности у Бориса Чичибабина.
Он писал, казалось бы, простые стихи для простых людей. Но вчитайтесь вот в этот автобиографический рассказ:
На брюхе ползал по-пластунски
солдатом части миномётной.
И в мире не было простушки
в меня влюбиться мимолётно.
Здесь ассонанс «по-пластунски/простушки» так хорош, так естественен, так уместен, что кажется точной рифмой. Он не притянут извне, а вырастает изнутри стихотворения. По-пластунски — это ведь такой простой, проще некуда, способ передвижения, — и как жаль, что не нашлось на земле — в тот миг, в тот год, в ту молодость — простой души (простушки), способной влюбиться в простого солдата.
Ну, а уж «миномётной/мимолётно» разит без промаха. Эта рифма, как мина, взрывает бесконечную унылую вереницу грамматических рифм — этого тяжкого хронического недуга русской поэзии.
Всем нам доводилось читать яркие, насыщенные фабульной экзотикой и гламурным блеском стихи, весь театр, цирк и маскарад которых, кажется, служит только тому, чтобы отвлечь наше внимание от необязательности любой их строчки и беспомощной банальности рифм. Эти тексты удерживаются только метром, размером и броскими экзотическими деталями. Больше всего их в так называемой романтической (в её салонно-галантерейном изводе) поэзии. За примерами далеко ходить не нужно:
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
«Южных/жемчужных», «зыбей/кораблей», «капитаны/ураганы», «грудь/путь» и так далее. No comment, как говорится. Что за скалы такие жемчужные, я не понимал даже в семнадцать лет, когда читал эти строки впервые в библиотеке Короленко. Но коль уж это слово вспомнилось, — скажу: чичибабинские рифмы — настоящие жемчужины. Это сравнение тем более верно, что они надёжно и очень умело упрятаны поэтом внутрь, в глубину его чурающихся высокопарной поэтичности стихов.
Может быть, именно поэтому в сравнении с цитированными строками Гумилёва поэзия Чичибабина кажется просто письмом, ну, скажем, дальнему родственнику, с которым автор на много лет утратил связь и теперь вкратце рассказывает о прошедших годах. Все стихи здесь предельно естественны, многие — подчёркнуто прозаичны, — и одновременно таковы, что сразу чувствуешь: они не могли бы быть другими:
Мне жизнь дарила жар и кашель,
а чаще сам я был не шёлков,
когда давился пшённой кашей
или махал пустой кошёлкой.
«Кашель/кашей», «не шёлков/кошёлкой» — это великолепно ещё и потому, что совершенно незаметно! Пусть меня поправит Лиля Семёновна, но мне порой кажется, что Чичибабин стеснялся своего изощрённого дара — и маскировал его, прятал: чтобы «не лезло в глаза».
Вот эта-то великая скромность и отличает душераздирающую поэзию Чичибабина от изощрённой версификации. Чичибабин «просто» пишет стихотворение — радостное или печальное, меланхоличное или яростное — и его изысканная, небывалая, роскошная составная рифма не имеет другой цели, кроме той, на которую направлено всё стихотворение:
Пусть будут счастливы по мне хоть
в любой дали,
но всем живым нельзя уехать
с живой земли!
Кто скажет, что эта рифма (по мне хоть/уехать) — вычурна, или искусственна, или неуместна? При всём своём филигранном великолепии она незаметна! И работает не своей экзотической трёхчастной формой, а сутью составляющих её слов: в этом «по мне хоть» мы слышим такое горе, такое отчаяние, что горло сжимается. И тот, кто читает не «поэзию на тему эмиграции», а «историю расставания навеки», может и не заметить, как эта история рассказана.
Писать великолепные, и даже пронзительные, стихи талантливые поэты умеют ещё и сегодня и не разучатся, я надеюсь, и в будущую постгутенберговскую эру. Но есть явления, которые приходят в мир единожды и исчезают — навсегда. Застенчивость, стыдливость, целомудренность изысканной чичибабинской лиры ощущаются моей душой как нечаянный подарок, с которым я не расстанусь, пока живу.
Владимир Яськов.
