Почему я праздную День космонавтики

Когда речь заходит о космосе и его покорении, представляется многое, в основном героическое. Учёные с пылающими взорами, яростно спорящие и рисующие малопонятные простым смертным формулы карандашом на салфетке, палочкой на песке или на доске мелом. Конструкторы, склонившиеся над простынями схем и чертежей. И, наконец, космонавты — с мужественными простыми лицами отправляющиеся туда, к звёздам и галактикам, и машущие нам рукой: «Поехали!»

А на самом деле всё намного, намного проще и обыденнее.

Для всесоюзного детища

В СКБ Харьковского производственного объединения «Коммунар» 12 апреля праздновалось безоговорочно. Это был наш профессиональный праздник. Наш — потому что и я там успела поработать неполных три года. Зато каких!..

Когда мы, две молодые выпускницы Харьковского госуниверситета, получили распределение на «Коммунар», мы несколько недоумевали. Какое отношение имеет матлингвистика к производству?

Мы тогда ещё не знали, что «Коммунар» выпускает не только телевизоры «Берёзка», но и занимается программным обеспечением первого советского «шаттла» под названием «Буран».

«Буран» был колоссальным проектом, над его разработкой, изготовлением и запуском трудился, без преувеличения, весь Советский Союз. «Буран» — это орбитальный корабль-космоплан советской многоразовой транспортной космической системы (МТКК), созданный в рамках программы «Энергия-Буран». «Буран» был своеобразным ответом на американский «Спейс шаттл». И СКБ ПО «Коммунар» принимало посильное участие в подготовке этого всесоюзного детища.

Нас как новобранцев ознакомили в общих чертах с тем, чем мы будем заниматься: писать программы, необходимые для запуска «Бурана». Конечно же, нам очень хотелось вот того самого героизма — пылающих взоров, формул, космодромов с космонавтами. Да, в СКБ работали старые зубры, которые знавали самого Королёва, и мы слушали их рассказы о полигонах и космодромах с замиранием сердца. Но — при этом реальностью нашей была огромная комната со столами, сидели там люди и писали от руки на бумаге программы.

То, что предприятие режимное, мы поняли сразу. На проходной стояла вертушка, за которой ты уже подчинялся очень строгим внутренним порядкам. За проходную раньше окончания рабочего дня выйти было нельзя — за исключением форс-мажоров, сопровождающихся соответствующей бумагой за подписью начальства. Да и просто так выйти на территорию можно было только по пропуску-«бегунку» (обеденный перерыв не в счёт). Бегунок можно было получить у начальника сектора, расписавшись о времени получения и цели оного. После окончания «пробега» нужно было пропуск сдать и в той же книге расписаться. Кто-то называл СКБ государством в государстве, кто-то тюрьмой в тюрьме — нам же всё было непривычно и ново.

Мой «Коммунар»

Наш «Коммунар» начался в сентябре 1984 года. Я и моя однокурсница Лена по кличке Анискин проходили через вертушку так называемой старой проходной и шли к свечке СКБ мимо старых корпусов, построенных ещё во времена Макаренко и его коммуны — откуда, собственно, и название предприятия. Вся территория — в старых деревьях, клумбах с невероятными розами. Весь «Коммунар» выходил на субботники, обихаживая и прибирая всю эту растительность.

Мы работали в одном из секторов 170-го отдела (подразделения назывались секторами, а не лабораториями). И я, и Анискин гордо именовались инженерами-программистами. Поэтому на наших столах лежали распечатки программ и листы бумаги с черновыми набросками. Компьютеров — нет, не было. Точнее, они были внизу, на первом этаже, в огромном зале под названием стенд.

Вы можете возразить: а почему каждому программисту не поставить компьютер на его стол? Зачем куда-то ходить?

Видите ли, это всё же был 1984 год. Тогда не было компьютеров в нынешнем понимании слова. Разрабатывали в нашем СКБ программное обеспечение «Бурана» на вычислительных машинах СМ-2М. Тот, кто видел эти, без преувеличения, сооружения, не забудет их никогда. Они занимали весь стенд, а к ним ещё различные дополнительные устройства — словом, сильно просторно не было. Да и чтобы сесть за машину, нужно было ещё занять очередь.

И когда наступала наша с Анискиным очередь, мы бодро неслись по лестнице вниз, прихватив с собой либо бумажную ленту, либо огромный тяжеленный диск: вот такие тогда были носители информации. Мужики-стендовики, глядя, как торопятся к машине с этими монстрами две хрупкие девочки, приветствовали нас: «Здорово, дискоболы!» Диски были действительно очень тяжёлыми, и мы предпочитали ленту. Тем более что из использованной ленты можно было делать очень симпатичные бумажные стаканчики для ручек и карандашей.

И такой была наша работа, день за днём, месяц за месяцем. Иногда нам становилось грустно после университетской вольницы, когда можно было проспать на первую пару или вовсе её прогулять. Здесь эти номера не проходили. Взрослая жизнь, знаете ли.

Но — мы, молодые специалисты, получали очень неплохую для девушек зарплату по тем временам, 130 рублей. А ещё премии. Это в некоторой мере уравновешивало вертушку и бегунок.

Существовали в нашей жизни и командировки в Москву, в одно из конструкторских бюро. Там была в общем и целом та же строгая рутина — но она скрашивалась набегами на московские магазины. Вернувшийся из командировки раздавал коллегам заказы — в основном косметику и, чего уж там, женское бельё.

Если в командировку надо было уезжать срочно и не успевали надлежащим образом оформить всё те же магнитные диски с информацией для выноса за проходную — мы их проносили на себе, каждый раз обливаясь холодным потом: если найдут — будет очень большая неприятность.

С поличным!

Самое интересное, что я, с моими дюймовочьими габаритами, проделывала это не раз и не два. А попалась, когда при выходе на проходной у меня в сумочке нашли обычную магнитофонную кассету. Я просто забыла её выложить.

Все пойманные на проходной перенаправлялись в первый отдел. Мне тоже пришлось столкнуться с его сотрудниками. Двое мужчин с приветливыми лицами полтора часа рассказывали мне, что сейчас они прослушают кассету от начала до конца, а для перевода песен они привлекут переводчика, за что я должна буду заплатить, и если там найдётся что-то антисоветское — мною будет заниматься уже совсем другая, более серьёзная контора.

Я, тогда уже замужняя и изрядно беременная, сидела и смотрела на них с немым изумлением. На улице уже в хвост и гриву шла перестройка, все только и говорили о гласности и прочем — а здесь время остановилось, и мне, сложившей ручки на круглом животике, в очередной раз тонко намекали, что я прямо отсюда могу выйти чуть ли не в кандалах… Когда я наконец расплакалась, они довольно заулыбались и милостиво отпустили меня. Добавив, что кассету я смогу забрать только после того, как они её всесторонне исследуют. Не стоит и говорить, что больше я её не видела.

Но через проходную после этого ходила очень аккуратно. Впрочем, и недолго, поскольку ушла в декретный отпуск — да так и не вернулась в СКБ. Не смогла себя заставить после свободной жизни снова смотреть на вертушку и выходить на территорию по пропуску.

А свой первый и единственный космический полёт «Буран» совершил в беспилотном режиме 15 ноября 1988 года, когда моей дочери было уже больше года.

***

Сейчас уже нет моего родного сто семидесятого отдела. Расформировали. Многие из тех, с кем я работала, ушли с «Коммунара». Кто на пенсию, кто в бизнес, кто в другие страны, а кто, к сожалению, уже и в мир иной… Но ещё работает бывший мой начальник по фамилии Вовк. Владимир Дмитриевич, я вас помню. Вы ещё сказали как-то, разглядывая мои распечатки:

— Знаете, я не удивлюсь, если «Буран» не взлетит…

Вы спросите, к чему я всё это рассказываю: о проходных, огромных СМ-2М, командировках, где можно было скупиться, и бумажных стаканчиках?

Да к тому, что не все великие дела делаются с пылающим взором, а вот работа от звонка и до звонка — это правило. И не палочкой на песке в минуты вдохновения, а на простой бумаге писали мы программы для первого советского шаттла. В том полёте была хоть и крошечная — но крупица и моего труда. Так что — с праздником нас.

Любовь Шевченко, бывший рядовой инженер-программист расформированного 170-го отдела СКБ ПО «Коммунар»