Русский язык не стал языком силы

Драки в Верховной Раде – не редкость. Можно спорить была ли когда либо ранее драка большей, чем та, которую вызвал языковой законопроект, внесенный Сергеем Киваловым и Вадимом Колесниченко. Но из драк, затеянных для того, чтобы не провести какого-либо парламентского решения, последняя, безусловно, является наиболее успешной.

Конечно, языковой вопрос всегда остро воспринимался политиками, но все же отношения к нему обостряется и в худшую сторону. Так, когда 13 октября 2004 г. народные депутаты из блока Ющенко Петр Порошенко и Виктор Король внесли законопроект об «Об обеспечении свободного развития, использования и защиты русского, других языков национальных меньшинств Украины» никто не предлагал лишить их гражданства, как сейчас предложил сделать с Колесниченко и Киваловым бывший бютовец Олег Ляшко.

А министр экономики в правительстве регионалов Петр Порошенко, хотя и не призывал лишать гражданства этих двух депутатов, но законопроект их осудил. А ведь там по сути повторялась идеология того же самого документа, который Порошенко внес около 8 лет назад! У вас еще вопросы есть, уважаемые читатели?

А что собственно предлагалось

А если разобраться спокойно, что принципиально нового вводил законопроект Кивалова-Колесниченко? Не так уж много. Это использование региональных языков

• в документах граждан помимо внутреннего паспорта (по желанию обладателя документа);
• в избирательной документации в регионах распространения этих языков, (кстати предложения по подобной мере периодически содержатся в отчетах международных миссий наблюдения за выборами),
• в рекламе (по желанию рекламодателя),
• в инструкциях к товарам (наряду с государственным),
• в кинопрокате, по желанию прокатчиков и дистрибюторов,
• на телевидении и в радиовещании по усмотрению самих вещателей; то есть квоты с одной стороны ликвидировались, но положения ч. 3 ст. 24 звучат противоречиво, так как там содержалась фраза «объемы общегосударственного, регионального и местного вещания на государственном языке, на региональных языках или языках меньшинств должны соответствовать численности языковых групп и определяются самими вещателями»;
• в образовании в части обязательного изучения в школе одного из региональных языков; впрочем такое изучение могло быть чисто символическим, так как ч.7 ст. 20 проекта гласила «объем изучения региональных языков или языков меньшинств определяется местными советами в соответствии с законодательством об образовании с учетом распространенности этих языков на соответствующей территории».

Другие положения документа в основном утверждали существующее положение дел, которое установилось на практике, где в силу ранее принятых законов, где в силу традиции. Это такие сферы как

• образование,
• судопроизводство, где по крайней мере на Юго-Востоке Украины дебаты участников процесса всегда были на русском языке, только в данном случае закон разрешал использовать региональный язык и судье (практика, которая принята и в никак не блещущей языковым либерализмом Латвии),
• общение граждан с органами власти и работа этих органов (на Юго-Востоке здесь также никаких проблем с русским языком не было, хотя никаким законом такая практика и не установлена),
• печатные СМИ и информационные агентства.

Но констатация в законе подобного существующего практического положения была далеко не лишней. Ибо в одних случаях давала правовую защиту явлениям, которые существовали формально вне рамок закона, а в других случаях предоставляла более четкие гарантии, чем те, что существуют сейчас, например, в сфере образования.

Без дискуссий

Ума не приложу, чем угрожает украинскому языку и самому украинскому государству то, что некие бабушки смогли бы прочитать инструкцию к корвалолу на русском языке. Полагаю, наоборот, при желании еще б украинскую медицинскую терминологию могли бы освоить, взглянув на параллельный текст.

Но думаю, в чем заключается угроза, легко можно было бы узнать, если бы Партия регионов грамотно готовилась к обсуждению законопроекта. А значит, задолго до его внесения в сессионный зал вела бы в публичном пространстве, то есть в значимых СМИ всех видов дискуссию со своими оппонентами по конкретным пунктам закона, чтобы заставить их делать весьма неприятную для них вещь: ругать не закон вообще, а опускаться именно до ситуаций с бабушками.

Несомненно, во время таких дискуссий мы бы услышали из этого лагеря много интересного. Несомненно, со всем иезуитством правозащитной сахаровщины они бы нашли способ доказывать, чем опасен дубляж такой инструкции на русский. Несомненно, нашли бы они и на Юго-Востоке, скажем в Харькове, и бывших известных преподавателей русского языка, отличников образования, которые ныне подписывают письма в защиту Тимошенко – и те со всем педагогическим умением так же убеждали бы, чем и эта инструкция опасна для страны. Но сомневаюсь, что такие аргументы убедили бы значимое число граждан.

Конечно, оппонентов закона из рядов политиков и интеллигентов никакие дискуссии не убедили бы. Они могли бы воспринять этот документ спокойней только в силу того, что доктор Комаровский называл эффектом магнезии в большой политике. То есть, если бы был найден рычаг, четко продемонстрировать им – без закона будет много хуже и регионам, где им поддерживают, и им лично. (Подробнее автор этих строк писал на эту в «2000» еще около двух лет тому назад: «Возможен ли гуманитарный компромисс?» // сайт «2000», 15.06.2010 г. )

Но вот отсутствие поиска таких рычагов, и даже отсутствие желания устроить доходящие до широкой аудитории дискуссии убеждали противников языкового закона, что он является едва ли не частным делом его авторов Сергея Кивалова и Вадима Колесниченко. Ведь более восьми месяцев никто в рядах ПР, кроме авторов проекта, документ не комментировал (комментарии стали звучать лишь на последней пленарной неделе). И это создавало впечатление, что до сессионного зала закон так и не дойдет. И долгий эффект этого впечатления во многом объясняет и то остервенение, с которым 24 мая оппозиция бросилась к президиуму и трибуне парламента. Наконец, остервенение только усиливалось от знания, что в большинстве Верховной Рады и в самой власти за пределами парламента нет единства по поводу закона. А значит, надо чуть надавить и…

Но вернемся к тексту закона. Учитывая практическое положение дел с распространенностью украинского языка, многим могут показаться резонными возражения оппонентов закона в той части, которая касается языка кино и электронных СМИ.

Да, очевидно не помешали бы гарантии наличия для каждого фильма, кроме артхаусных, оптимального числа украиноязычных копий. Аналогичная практика действует, например, в Каталонии, относительно каталонского языка. (Напомню специально для Кличко и его политических поклонников, что Каталония – это провинция Испании, а то лидер «Удара» утверждал в последней «Большой политике», что в Испании говорят только на испанском). Что же касается языковых квот для телевидения и радиовещания, то напомню, что ПАСЕ еще в 2003 потребовала отменить их для частных вещателей.

Чего ожидать от их законов?

Но, допустим, можно настаивать, что для гарантии присутствия украинского языка на телевидении эти квоты можно прописать откровенно. В любом случае этот вопрос, как и вопрос о языке кинофильмов легко было бы отрегулировать при подготовке документа ко второму чтению. Однако разве неясно, что такой компромисс никак не удовлетворил бы парламентских и непарламентских противников закона – Яценюка и Турчинова, Кличко и Тягнибока И необходимо понять реальную логику этих противников, а заодно увидеть куда эта логика неизбежно должна завести.

На самом деле упомянутые политики видят реальную угрозу украинскому языку и Украине не в проекте Кивалова–Колесниченко, а в том, что на огромной части украинской территории люди предпочитают общаться на русском языке. Однако тягнибоки и им подобные не являются абсолютными радикалами в том смысле, что не хотят выдвигать инициативу запрета общения на каком-либо языке в частной жизни. Они верят, что реализовать идею можно эволюционным и окольным путем. То есть, ограничение русского языка в образовании, средствах массовой информации и прочих сферах публичного пространства, приведет к переходу на украинский и в частной жизни.

Отсутствие же ограничений русского эти политики воспринимают, как ущемление украинского. Поэтому настойчивые утверждения депутатов от ПР, что дескать проект никак не ущемляет украинский язык не могут быть поняты их оппонентами. Слово «ущемление» воспринимается теми совсем иначе.

Бесспорным ущемлением украинского языка является для противников закона и рыночная свобода в культурной и информационной сфере. Отсюда сосредоточенность разговоров на необходимости сохранения монопольного положения украинского языка в теле- и радиовещании, и сетования по поводу того, что в печатных изданиях, продаваемых в стране, как в книгах, так и в периодике доминирует русский язык.

Однако с нынешним бурным техническим развитием печать на бумажных носителях становится архаизмом. Все больше людей читают книги через интернет, а еще больше – удовлетворяют благодаря всемирной сети свои информационные потребности. Из-за интернета, DVD и увеличения числа телевизионных каналов кинотеатры играют несравненно меньшую роль в жизни людей, чем было 30–50 лет назад. Они стали не единственным местом просмотра фильмов, а одним из таких мест. Что же касается телевидения, то благодаря интернету, спутниковым антеннам и, наконец, кабельным провайдерам можно спокойно избегать всех языковых ограничений.

Думаю, именно благодаря широкому присутствию русского языка в информационно-культурном пространстве в том числе и в сетевом, многие русскоязычные жители страны искренне считают, что в языковом законе регионалов нет необходимости, поскольку их русскоязычие никто не ущемляет, а раз не ущемляют их лично, то нет и ущемления вообще.

Однако можно ли предполагать, что с неудачей прохождения закона Кивалова–Колесниченко в парламенте оппозиция бы успокоилась и в случае своей победы не стала бы трогать «разделяющий страну вопрос», удовлетворившись статус-кво, сформировавшимся во времена Ющенко? Можно, но при одном условии – если она ощутит, что народ Украины все активней переходит на украинский язык и в общении, и в потреблении информационно-культурного продукта. Но поскольку такой вариант нереален, надо предполагать совсем другой сценарий.

Этот сценарий четко виден в законопроекте Вячеслава Кириленко «О национальном культурном продукте», принятом в первом чтении еще год назад. Мы подробно разбирали этот документ (см. «Продукт безразличия» // «2000», №25 (563) 24 – 30 июня 2011 г.). Напомним, что он в частности предполагает, что всем русскоязычным участникам ток-шоу, как политических, так и неполитических (например «Давай одружимося») пришлось бы выступать, как выступают и сейчас иностранные дипломаты и эксперты, не владеющие понятными жителям страны языками: их речь должна сопровождаться синхронным переводом. Иначе данная передача не получила бы статуса национального культурного продукта, который по этому закону должен составлять не менее 50% от объема вещания каждой телерадиокомпании.

А глава «Просвиты» Павло Мовчан зарегистрировал в парламенте альтернативный языковой законопроект, который предполагает, что все печатные издания должны выходить украинском языке, кроме изданий нацменьшинств.

Но совсем немного времени понадобится яценюкам и тимошенко, кличко и тягнибокам и примкнувшим к ним литвинам и рыбаковым, чтобы понять – бороться за украинский язык в печатных СМИ и даже на телевидении – это вчерашний день. Что без взятия под контроль кабельного телевидения и спутниковых тарелок и, конечно, интернета, никакая украинизация информационного пространства невозможна.

В принципе, это взятие под контроль записано в законопроекте Кириленко, где в частности говорится, что целостность национального культурного пространства обеспечивается в частности «наявністю дієвого контролю національними регуляторними структурами всіх основних каналів культурної комунікації». Ну, разве можно интернет не причислять к основным каналам такой коммуникации?

Разумеется, с приходом оппозиции к власти можно ожидать и других мер – например, пересмотра закона о судоустройстве, чтобы если хотят участники процесса говорить по-русски, то пусть оплачивают переводчиков. И для бюджета копеечка. То же касается обращений граждан в органы местной власти и ЖЭКи. Правда, могут предвидеться не только доходы, но и расходы. Надо ведь карать разные донецко-харьковские советы, где ведут дебаты полностью на русском. А как их покарать, как не роспуском за антиконституционные действия. Но после роспуска надо ведь проводить новые выборы.

Однако абсолютное большинство граждан не ходит в суды, не следит за местной властью и вообще выживает без властного участия. Поэтому доберись нынешняя оппозиция до власти, ее языковую политику большинство граждан ощутило бы прежде всего по интернету, когда бы их обязали вести свои аккаунты в «Фейсбуке» и прочих социальных сетях только на украинском языке, поскольку блоги начнут рассматриваться как СМИ.

Разумеется, такой контроль над интернетом требует куда большего размаха, чем, скажем, существует в Северной Корее. Ведь там он просто изначально не мог развиваться. Здесь же надо будет наводить в порядок с широко развитыми структурами. Конечно, это потребует огромных бюджетных денег. Но как можно их жалеть: ведь цель-то – спасение украинского языка от русского. Конечно, чем более благую цель имеет под собой бюджетная статья, тем больше возникает коррупции с использованием средств на нее отведенных. Но у кого здесь возникнут подозрения в, извините, «распиле бабла». Ведь это начинание постараются представить кристально честным всевозможные правозащитники, включая профессиональных борцов с коррупцией в России и Верховного комиссара ОБСЕ Кнута Воллебека.

Скажете, что этого быть не может? Но зачем тогда оппозиция устраивала такую истерику вокруг языкового закона, которая переплюнула все парламентские драки? Зачем она выступает с законодательными инициативами, которые ведут на практике к подобным вещам? А ведь языковые инициативы принципиально отличаются, например, от обещаний повысить пенсии в несколько раз. Их можно реализовать независимо от состояния экономики. Одним принятием закона и мерами по его исполнению.

Почему передумал Петр Алексеевич

Однако, думаю, и в случае реализации всех масштабных инициатив оппозиции абсолютное большинство жителей Юго-Востока Украины и дальше говорили бы на русском, очень расстраивая оппозиционеров. А было бы чему им расстраиваться? Ведь сами они тоже в немалом количестве говорят на этом языке. Вот и Петр Порошенко, критикуя проект Кивалова–Колесниченко, обмолвился, что дома разговаривает на русском.

Возьмем, например, про форум оппозиции 12 мая на Михайловской площади. Из него видно, что на русском языке общались с дочерью Юлии Тимошенко и Александра Кужель, и Людмила Денисова, и Елена Бондаренко. Подозреваю, что не только для общения с дочерью своего лидера они русский язык используют, а еще и информационно-культурный продукт на нем потребляют без всякого вреда для собственной политической ориентации.

Тогда почему же они беспокоятся, что этот продукт так повредит ориентации рядовых граждан? Разумеется, потому, что украинские политики всерьез считают, что они совсем особенные в сравнении с простым народом. Однако выставлять такое мнение напоказ в наш демократический век негоже.

Но дело конечно не в различиях между политиками и народом. А в специфической особенности Украины, где множество людей общаются на русском, потребляют русскоязычную культуру, но считают, что государственный язык должен быть один, украинский. Причем эти люди, как правило, образованы – ведь соцопросы показывают, что среди людей с высшим образованием у нас меньшая поддержка предоставления русскому языку государственного статуса.

Будь аналогичный феномен в Канаде, Бельгии, Швейцарии и прочих дву- или многоязычных странах, конечно, эти государства пребыли бы одноязычными. Однако в упомянутых случаях речь идет о местных разновидностях таких культур, как английская, французская, голландская, немецкая, итальянская. Культур, которые в отличие от русской, не знали такого уродливого явления как интеллигенция.

Культура мережковских, сахаровых и березовских (БАБов) – это конечно не вся русская культура. Но слишком много в русской культуре пропитано интеллигентской русофобией, причем зачастую она невидима, неощутима, но видимо распространяется, как радиация вместе со многими действительно выдающимися произведениями русской культуры.

Потому-то на одном низовом уровне русско-культурного общества мы не наблюдаем никакой адекватной поддержки проекту Колесниченко–Кивалова. (Здесь возможно, не столько влияния собственно художественной культуры, сколько и русская, и советская традиции патернализма, отсутствия активности, передоверяния исключительно государству формирования культурного пространства). Потому-то и на уровне более высоком этого общества, то есть людей, в немало степени впитавших русской культуры, нежели низовой слой общества, зачастую наблюдаем даже активное неприятие инициативы и полное согласие с логикой яценюков и тягнибоков.

Именно в этом обстоятельстве, а не в гадких националистах и в вялых регионалах главная проблема. Именно поэтому Петр Алексеевич Порошенко за прошедшие 8 лет и изменил свой взгляд на языковой вопрос.

Алексей Попов, «Еженедельник 2000″