Дома без табличек (Лев Толстой)

Персонажи из Харькова: например, «известный профессор философии», которого Левин встречает у своего брата (профессор приезжает в Москву, чтобы поспорить по «модному» и «весьма важному философскому вопросу»: «есть ли граница между психическими и физиологическими явлениями в деятельности человека и где она?») в «Анне Карениной» (1877), или харьковский помещик, с которым по дороге в Москву заприятельствовал главный герой «Записок сумасшедшего» (1884), и разговор у них шёл «о хозяйстве, о банках, о том, где остановиться, о театрах», ― уже были в произведениях Льва Николаевича Толстого (1828–1910) к тому времени, как он сам впервые оказался в Харькове. Это произошло 12 марта 1885 года.

Собственно, он собирался в Харьков и раньше, в 1881-м: поразузнать о штундистах[1], навестить в психбольнице Гаршина, с которым познакомился в прошлом году, ― но следов штунды в Харькове не нашлось, а Гаршин, пролежавший три месяца на Сабуровой даче, был увезён родными долечиваться в Петербург[2].

В марте 1885 года Толстой ехал железной дорогой из Москвы в Севастополь, сопровождая своего старинного, ещё с Крымской войны 1853–1856 гг. друга, тульского вице-губернатора князя Леонида Дмитриевича Урусова, тяжело больного туберкулёзом и направляющегося в имение тестя в Симеиз лечиться морским воздухом, ― которого никто из родственников тогда не имел возможности сопроводить.

Поезд прибыл в Харьков в час дня, до следующего было восемь часов свободного времени. Толстой оставил Урусова в зале ожидания и отправился в город «купить провизии и минеральной воды» и выполнить просьбу знакомой ― Анастасии Васильевны Дмоховской ― бывшей художницы, матери известного революционера-народника, сосланного в Сибирь и несколько лет назад умершего там, ― также приехавшей в Харьков из Москвы. Зять Дмоховской А. А. Тихоцкий, на чьей квартире собирались народовольцы, был арестован и содержался в Тюремном замке без свиданий. Дмоховская просила Толстого, чтобы он, воспользовавшись своим авторитетом, как-нибудь повлиял на облегчение положения арестанта.

Жандармское управление находилось на одноимённой (ныне ― Милиционера) площади, рядом с вокзалом, и Толстой, по-видимому, направился сразу туда. Его принял начальник управления полковник П. Г. Цугаловский. Подробности их разговора не известны: Цугаловский хотел, чтобы он сохранился в тайне. Но уже на следующий день видеться с женой Тихоцкому разрешили.

Оттуда Толстой, не беря извозчика, поехал на конке ― тогдатошнем общественном городском транспорте, ― ходившей по Екатеринославской улице (современный Полтавский шлях), в центр, где в присутственных местах[3] служил член окружного суда Гавриил Андреевич Русанов. С Русановым Толстой познакомился два года назад, когда тот приезжал к нему в Ясную поляну[4], и теперь намеревался обратиться к нему с тем же ходатайством, что и к Цугаловскому.

Никем не узнанный, Толстой долго ждал в зале суда, среди «публики», окончания заседания, на котором был занят не подозревающий о его приезде Русанов, и наконец дождался. Обрадованный нежданной встрече Русанов обещал помочь и пригласил Толстого на вечер в гости. (Поручение Толстого Русанов выполнит, через день встретившись с товарищем прокурора областного суда Дукмасовым, ведущим дела о политических преступлениях. Тот пообещает сделать всё от него зависящее.)

Выйдя из присутственных мест, писатель, проходя мимо университета[5], вспомнил, что в нём работает профессором кафедры гигиены его однокашник по Казанскому университету Аркадий Иванович Якобий, и зашёл повидаться. Посещение Толстым университета, почётным членом которого он был с 1883 года, также прошло совершенно незамеченным.

Затем Якоби проводил Толстого на Кузнечную улицу, 27, где в доме крупного виноторговца Н. Н. Коняева, на втором этаже, снимала квартиру семья Русановых. Когда пришли, было пять вечера, у Русановых писатель провёл около полутора часов, говорили о семейных делах хозяев, об учёбе их старшего сына ― гимназиста; о последних сочинениях Толстого «Исповедь» и «В чём моя вера?»

Затем Якоби проводил Толстого на Кузнечную улицу, 27, где в доме крупного виноторговца Н. Н. Коняева, на втором этаже, снимала квартиру семья Русановых. Когда пришли, было пять вечера, у Русановых писатель провёл около полутора часов, говорили о семейных делах хозяев, об учёбе их старшего сына ― гимназиста; о последних сочинениях Толстого «Исповедь» и «В чём моя вера?» «Подали чай. Лев Николаевич выпил два стакана вприкуску, с блюдечка и закурил папиросу» (Русанов Г. А, Русанов А. Г. «Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом. 1883–1901 гг.» [далее цитаты оттуда же]).

Пора было собираться, Русанов хотел послать за извозчиком, но Толстой отказался, и все вместе пошли пешком на конку. «Совсем смеркалось, и горели фонарики. Было грязно. По дороге несколько раз встречались нищие ― и взрослые и дети. Дети говорили жалобным голосом обычное: “Барин, кушать хочется”. Фразу эту мне часто приходилось слышать в Харькове. Толстой <…> поспешно давал каждому из них, стараясь делать это незаметно. <…> Стали проходить мимо лавок. Лев Николаевич попросил указать ему какую-нибудь бакалейную лавку, так как ему нужно было купить сардинок для больного, и мы зашли в одну из рыбных лавок. <…> Потом заходили мы в галантерейную лавку. Льву Николаевичу нужно было купить мундштучок для папирос, но мундштучка, какой ему нужен был, не нашлось в лавке».

На конку сели на Николаевской площади (нынешняя Конституции). Свободных мест для сидения оказалось лишь два, и Толстой настоял, чтобы на них сели жена Русанова и Русанов, у которого была прогрессирующая болезнь позвоночника. «Как я ни просил его сесть, он отказался и усадил меня, а сам всю длиннейшую дорогу до вокзала стоял, продолжая разговаривать с нами. От места, где остановился вагон, до подъезда вокзала пришлось идти по липкой грязи. Мне было трудно это, Лев Николаевич взял меня под руку и провёл до вокзала, а затем в зал первого класса, где ожидал его Л. Д. Урусов».

Толстой сел писать письмо Софье Андреевне («Пишу из Харькова в 8 часов вечера. Мы едем через час. В Харькове стояли 7 часов»), но не успел закончить, как его пришли проводить ещё одни харьковские знакомые ― деятель народного образования Христина Даниловна Алчевская с мужем Алексеем Кирилловичем, промышленником и меценатом, а также коллега Алчевской Александра Михайловна Калмыкова, случайно узнавшие (предположительно, от Дмоховской), что Толстой в Харькове, и уже побывавшие на квартире Русанова.

«Подошло время отхода поезда. Прощаясь, Лев Николаевич сказал, что через несколько дней проедет через Харьков обратно в Москву. Все мы просили его телеграфировать о времени поезда через Харьков. Он обещал. Мы проводили его до вагона. До самого отхода поезда он разговаривал с нами, сначала стоя у вагона (нищие и здесь подходили к нему, и он давал им) и затем стоя на площадке вагона».

На обратном пути из Крыма ― 22 марта ― Толстой снова встретился на перроне с Алчевской и Калмыковой, но выбраться в город на этот раз времени уже не было.

Если в первую встречу Харьков не узнал Толстого, то во вторую и последнюю ― 6 сентября 1901 года ― было всё иначе, наоборот. Толстой снова ехал в Крым, из Тулы, но на этот раз не он вёз друга, а везли его ― тяжело больного какой-то непонятной болезнью[1] (одни врачи предполагали грудную жабу ― стенокардию; другие ― другое). Сопровождал Толстого на лечение один из ближайших сподвижников, выпускник физико-математического факультета Харьковского университета Павел Александрович Буланже, служивший в управлении Московско-Казанской железной дороги и выхлопотавший у министра путей сообщения для перевозки Толстого отдельный вагон.

«<…> надеясь на всё лучшее, подъехали мы к Харькову, где все надеялись хотя немного поесть во время долгой двадцатиминутной остановки поезда. Мы распределили уже между собой роли, кто пойдёт на станцию, что принесёт в вагон, кто останется со Львом Николаевичем. Стоя в отделении Льва Николаевича и глядя в окно на платформу станции, когда остановился поезд, я был поражён необыкновенным скоплением народа на платформе. Что больше всего поразило меня, так это то, что даже на перекладинах навеса над платформой каким-то чудом торчали люди с напряжёнными, возбуждёнными лицами, вглядываясь в наш поезд.

Вдруг меня осенила мысль.

― Лев Николаевич, — сказал я, — да ведь эта толпа на вокзале, должно быть, собралась по случаю вашего проезда.

― Что вы? Не может этого быть, — возразил он. Потом, подумав мгновение, ­сказал: — Задёрните, пожалуйста, на всякий случай окно. Ведь это было бы ужасно.

И я увидел, как какая-то тревога мгновенно охватила его и он сразу ослабел.

Между тем снаружи сквозь гудение толпы раздавались иногда голоса: “Толстой, Толстой… в этом поезде… последний вагон” и т. д. Когда я вышел из отделения и хотел пройти на платформу, то сделать этого уже было невозможно: всё было забаррикадировано толпой. Возбуждённые лица стояли на площадке вагона, на ступеньках, что-то говоря Софье Андреевне, и толпа обратила взоры на наш вагон. Какой-то студент умолял допустить его ко Льву Николаевичу ­передать привет депутации, за ним стоял господин в штатском и одновременно с ним что-то говорил, а за этими виднелась фигура офицера, тоже пытавшегося что-то говорить. Софья Андреевна умоляюще просила их успокоиться, говорила им, что Лев Николаевич очень плох, очень слаб, что он взволнуется, если примет их, а волнение для него убийственно. Мне жалко было смотреть на этих волнующихся людей, очевидно, искренно жаждавших увидеть человека, ­которого горячо чтили. Снова пошёл я в отделение ко Льву Николаевичу. Он был очень взволнован.

― Ах, Боже мой, как это ужасно, — проговорил он. — Зачем это они? Послушайте, нельзя ли как-нибудь устроить, чтобы мы поскорее тронулись дальше…

Но это было невозможно: мы ехали с добавочным курьерским поездом, и пока ­первый курьерский поезд не дошёл до следующей станции, нас не могли отправить. ­Я сказал об этом ему, а также и о том, что, по моему мнению, следовало бы принять про­сивших об этом.

― Ах, зачем это, зачем, всё это лишнее, и я просто не могу, — простонал он, как-то беспомощно, ещё глубже забившись в угол дивана.

Оставалось минут десять до отхода поезда. Толпа как-то растерянно смотрела на наш вагон, и по ней проносилось: “Болен, заболел опасно, лежит…” В тамбур вагона проникло несколько человек, и снова умоляли Софью Андреевну допустить их к больному, клялись, что они не взволнуют его и т. д. Графиня отправилась ко Льву Николаевичу и уговорила его принять. Их впустили, и, путаясь в выражениях, они пробормотали несколько слов: что явились приветствовать его как представителя огромного числа его почитателей, что он всем дорог, что все крайне взволнованы известиями о его болезни, жаждут услышать хорошие вести о его поправлении на благо всего человечества и т. п. <…>

Едва они вышли из вагона, как ещё несколько человек просили впустить и их, допустили и этих. Когда же они ушли и передали свои впечатления окружавшим их, послышались голоса: “Просим Льва Николаевича на минуту, хоть на минуту показаться у окна, просим, просим…” Всё затихло вокруг, всё заволновалось.

Уговорили Льва Николаевича показаться у окна. Слабый, взволнованный, он приподнялся, опёрся о подоконник и раскланялся. Мгновенно всё стихло, головы обнажились, и все почтительно и благоговейно глядели на этого слабого, больного, беспомощного человека, который так титанически будил самое лучшее в душах людей. Это была такая картина, которая по своей величественности, торжественности, по той дисциплине душевного напряжения, сковывавшего всю эту толпу, врезалась у меня в памяти на всю жизнь. Раздался третий звонок. И как будто из одних уст раздалось тысячеголосное “ура”. Все махали платками, шапками, кричали: “Поправляйтесь, возвращайтесь здоровым, храни вас Бог…” Поезд наш медленно тронулся <…>» (П. А. Буланже «Болезнь Л. Н. Толстого в 1901–1902 годах»).